Лесная Скрипка

Я не помню, как именно мы дошли до деревни. Помню только, как лес постепенно растворялся позади меня, как темнело небо и чем ближе были огни домов, тем больше хотелось кричать и биться до конца. Но сил уже не осталось — каждый шаг того мужчины, который нёс меня на плече, отдавался в моём животе тупой болью, верёвки всё сильнее впивались в крылья и руки, волосы тянуло и жгло кожу, а щёки были мокрые и солёные от слёз. Где‑то за моей спиной плелись остальные, кто‑то из них тащил Лори, я слышала, как он стонал и пытался вырваться, но с каждым его хрипом моё сердце кололо всё сильнее. Я закрыла глаза и старалась дышать ровно, как в детстве, когда мне казалось, что если я притворюсь, что меня нет, меня действительно никто не увидит. Но не вышло. Они всё видели, всё чувствовали, и хватка их рук только крепче становилась, чем тише я становилась сама. А потом всё погасло. Или я сама погасла. Не помню, когда мои веки стали слишком тяжёлыми, и шёпоты сменились тишиной. Очнулась я уже в холоде. В первый миг не поняла, где нахожусь — только запах навоза, сена и сырой соломы ударил в нос так резко, что я закашлялась. Руки и крылья болели, будто их сдавливали раскалённые кольца. Я попыталась пошевелиться, но тут же почувствовала: тугие верёвки всё ещё были на мне, но теперь они крепко привязывали меня к чему‑то твёрдому за спиной — к столбу. Я распахнула глаза и увидела темноту амбара, редкие щели между досками пропускали тусклый свет луны и изредка — чьи‑то силуэты снаружи. Кругом стоял скот — коровы, овцы, чей тяжёлый, влажный запах забивал мне дыхание. Они мирно жевали, фыркали, переступали с ноги на ногу, но и они казались мне страшными в этой новой клетке. Я попыталась вывернуться, потянуться, но верёвки были завязаны так туго, что мне казалось, кожа под ними вот‑вот лопнет. Крылья были особенно сильно затянуты у основания, и любая попытка расправить их превращалась в резкую, рвущую боль. Я зашипела сквозь зубы и снова закусила губу, чтобы не всхлипнуть. Когда глаза привыкли к темноте, я увидела, что сена на полу совсем мало, оно колется под ногами и пахнет плесенью, а рядом валяются какие‑то ржавые ведра, цепи и кусок тряпья. Похоже, здесь редко убирались, и сейчас мне отдали это место как… как что? Как пленнице? Как зверю? Я уже не знала, чем они меня считают. Дверь амбара вдруг со скрипом приоткрылась, впустив полоску света и холодного воздуха. Я замерла, не дыша, и смотрела, как в проёме появляется мужская фигура. Он стоял, глядя на меня, а потом хмыкнул и бросил через плечо кому‑то за дверью: — Жива. Ещё и дерётся, как дикая. Пусть посидит, остынет. — Принеси ей воды, а то околеет тут и толку не будет, — отозвался другой голос, глухой и хриплый. Первый мужчина зашёл внутрь, подошёл ближе, и теперь я смогла разглядеть его лицо — щетина, узкие глаза и тяжёлые руки с потрескавшимися костяшками. Он наклонился ко мне и тихо, почти ласково сказал: — Тише будь. Тебя никто не убьёт… если сама не заставишь. Я сжала губы и отвернулась, чувствуя, как жар подступает к щекам. Его взгляд ползал по мне, по моим крыльям, по протезам, по лицу, и это жгло сильнее верёвок. Он задержался ещё на миг, потом выпрямился и, усмехнувшись, вышел обратно в ночь. Дверь снова захлопнулась, и в амбаре воцарилась тишина, прерываемая лишь дыханием животных и моим собственным, сбивчивым и горячим. Я уронила голову на грудь, рыжие волосы прилипли к лицу, и шёпотом, так чтобы никто не услышал, выдохнула в темноту: — Почему… Почему я не убежала тогда… Но ответа, конечно, не было. --- Я почти не сомкнула глаз за ночь. Веки то опускались сами собой, то снова распахивались от каждого шороха, от каждого звука за дверью, от чьих‑то шагов снаружи. Тело ныло, крылья горели тупой, но постоянной болью, верёвки тянули и впивались всё сильнее, чем больше я дергалась. В какой‑то момент я перестала дёргаться совсем — просто сидела, привязанная к столбу, чувствуя холод досок за спиной и шероховатое сено под ногами, слушая сонное фырканье коров и храп овец. Когда небо за щелями между досками стало бледным и нежно‑розовым, за дверью послышались лёгкие шаги и мягкое постукивание ведра. Щеколда лязгнула, и внутрь вошла девушка. На фоне мужских фигур, которые таскали меня вчера, она казалась совсем хрупкой — невысокая, в простой серой юбке и белой рубахе, на голове туго завязан платок, скрывающий почти все её тёмно‑русые волосы. Она быстро опустила взгляд на пол, как будто меня здесь не было, и, не теряя времени, пошла к коровам. Я следила за ней из‑под рыжих прядей, не двигаясь и стараясь дышать тише. Ведро с водой, ещё одно с зерном, пару горстей сена… коровы тянулись к ней, и она ловко и привычно поила и гладила их, разговаривая шёпотом. Раз или два я заметила, как она всё же бросала на меня быстрый взгляд, но тут же отворачивалась. На лице её не отражалось ничего, кроме усталости и деловитой осторожности. Когда всё было сделано, она вытерла руки о передник, собрала ведра и направилась к двери… но на пороге вдруг замерла. Её плечи едва заметно дрогнули, она оглянулась через плечо, будто проверяя, одна ли я в амбаре, и очень тихо, почти неслышно, поставила ведра обратно. Она подошла ко мне медленно, чуть наклонившись и прижимая к груди глиняный кувшин. На этот раз она уже не делала вид, что меня нет. Сначала остановилась в двух шагах, в упор посмотрела на мои связанные руки, на крылья, на лицо, и взгляд её стал печальным, но каким‑то решительным. Потом она осторожно опустилась на колени, чуть подползла ближе и подняла кувшин. — …Тихо, — выдохнула она одними губами, почти беззвучно. Я кивнула, не в силах даже заговорить. Она придвинулась вплотную, коснулась кувшином моих губ и медленно, осторожно, чтобы не пролить, налила немного молока в мой рот. Оно оказалось тёплым, чуть сладким, и обожгло горло приятным теплом. Я закашлялась, но она успела подставить ладонь, дождалась, пока я проглочу, и снова дала ещё немного. Мы обе молчали. Я смотрела на неё снизу вверх, на её густые ресницы, на тёмные пряди, выбившиеся из‑под платка, на глаза — серо‑карие, внимательные. Она не отводила взгляда, только один раз еле заметно кивнула мне, будто говоря: потерпи. Когда я утолила жажду, она убрала кувшин, вытерла с моих губ каплю молока пальцем и снова бесшумно встала. На прощание её глаза задержались на моих крыльях чуть дольше, чем прежде, и что‑то в них мелькнуло — страх, жалость, злость, не знаю. Но слов она так и не сказала. Она взяла ведра, ещё раз оглянулась на меня и вышла, закрыв за собой дверь так тихо, что деревяшки только чуть шевельнулись. И снова в амбаре остались только я и скот. Но теперь внутри было чуть теплее. Чуть легче. К вечеру я уже почти не чувствовала ног. Верёвки то и дело натирали до жжения, и казалось, что если я сейчас закрою глаза, то провалюсь куда‑то совсем глубоко и уже не вернусь. Голова кивала сама собой, щека прижималась к шершавому столбу, глаза слипались, и в ушах стоял тяжёлый гул дыхания коров и редкое потрескивание старых досок. Я как раз начала дремать, когда скрипнула щеколда. Я вздрогнула и резко распахнула глаза. В амбаре запахло вечерним холодом и чем‑то чужим, резким, неприятным. В дверях стояли трое. Первым вошёл знакомый сельчанин — тот, что вчера таскал меня за волосы когда я пыталась отползти. Его морщинистое лицо оставалось таким же каменным и неприветливым. За ним следом шагнули двое других. Они сразу бросались в глаза — высокие, в длинных чёрных плащах и строгих костюмах, словно с чужого праздника. На одном в руке была папка — пухлая, то ли с бумагами, то ли с деньгами, я не разобрала. Второй шёл налегке, но сразу направился ко мне. Я невольно вжалась в столб, сердце забилось сильнее. Тот, с папкой, остался у двери, открыл её и начал что‑то просматривать. Второй в чёрном подошёл так близко, что я почувствовала запах его одеколона и чего‑то металлического. Он склонился, внимательно посмотрел мне в лицо, потом опустил взгляд на крылья, провёл пальцем по одному из перьев — и хмыкнул, как хозяин на базаре, разглядывающий товар. Я отвернулась, но он крепко взял меня за подбородок и повернул обратно, заставив смотреть в глаза. Его были серыми, холодными, с тонкой сеткой морщин в уголках. — Hyvä laatu, näyttää olevan luonnollinen… — сказал он вдруг, не отводя от меня взгляда. Сельчанин молчал, только кивнул и переминался с ноги на ногу. Тот в чёрном слегка наклонился к нему и снова заговорил: — Onko hän ollut kapinallinen? Väkivaltainen? — Ei liikaa, vain vähän vastarintaa alussa… — пробасил сельчанин и развёл руками. Тот с папкой наконец подошёл к нему, раскрыл её и достал несколько бумаг. Они разложили их прямо на груде сена, стали быстро что‑то показывать друг другу, чертили пальцем какие‑то строки, щёлкали скобки папки. Время от времени они снова бросали на меня взгляды и снова говорили друг другу короткими отрывистыми фразами: — Siivet ehjät, ei näkyviä vammoja. — Hänellä näyttää olevan hyvä luonne, ja sellaisia ihmisiä arvostetaan. Я сглотнула и закрыла глаза, чтобы не видеть, как они оценивают каждую деталь моего тела, как будто я — кусок мяса, а не человек. Когда я их открыла, один из них уже укладывал бумаги обратно в папку, а второй ещё раз медленно провёл пальцами по моим крыльям, с тихим "hmm". Потом они снова начали перешёптываться, теперь быстрее и тише. Я смогла услышать только пару слов: — toimitus… huomenna? — kyllä, aamulla. Меня передёрнуло. Я не понимала, что они планируют, но в их голосах звучала уверенность и нечто такое, отчего захотелось спрятаться куда‑то под землю. Наконец, тот с папкой захлопнул её, что‑то коротко сказал сельчанину и пошёл к двери. Второй задержался ещё на секунду, посмотрел на меня почти с интересом, потом хмыкнул и последовал за напарником. Сельчанин проводил их, закрыл за ними дверь и бросил на меня последний косой взгляд. Когда скрип замолк и шаги стихли, амбар снова наполнился тишиной и тяжёлым запахом сена. Я сжалась, прижала лоб к столбу и медленно выдохнула. Завтра. Что бы это ни значило — завтра.