Лезвие бритвы DORIC ORDER или EOEO budots style

☉ ☽ ☿

Марк Витрувий Поллион, автор трактата «Десять книг об архитектуре», считал дорический ордер «строгим», видел в нём «пропорции, крепость и красоту мужского тела» и соотносил его с «мужественным» дорийским ладом древнегреческой музыки.

Прошлое

— Почему? — Тебе же нужна свобода. — Я свободен. — Это сейчас. И вообще-то нет. Ты учишься, потому что должен. И что будешь делать потом? — Не знаю. Пофиг. Но я всегда буду на доске. — Нет, малыш. Даже на самую простую доску нужны деньги. И если ты будешь делать не то, что тебе нравится, чтобы их заработать, в итоге тебе разонравится всё.

Будущее

— Скажите, что вдохновило Вас на эту коллекцию? — Ну, знаете, костюмы — они не слишком удобны для того, чтобы махать руками, а брюки грозят порваться на самом видном месте в самом простом прыжке — так что пришлось выкручиваться. И мне кажется, это решение очевидно. — Правда ли, что Ваши отрезанные рукава вдохновлены средневековой европейской модой. — В этом есть доля правды — в том смысле, что это логично, и я пришёл к тому же выводу. — Может быть, тогда это легенда… — А-ха-ха, вы знаете легенду! — Да. Так это она? — В каком-то смысле… тоже. — А что же всё-таки самое главное? — Самое главное — это свобода. — Хотите что-нибудь сказать нашей зрителям? — Да. Можно мне микрофон в руки? Вот так, спасибо. Ребята… и… все! Я рад, что вы с нами, у нас обширная аудитория, за которую мы страстно… боролись, да. Чего и вам желаем! Следите за… нашими обновлениями и… сгорите все! Вместе с нами! — Оу, вау. Зачем же вы так? Лето в этом году и вправду рекордно жаркое — самое время для освежающей рекламной паузы… А вы… Думаете, это уместно? — Думаю, наша аудитория нас поймёт.

***

— Ты с ума сошёл, палить нас на первом канале?! — Расслабься, хён! Не свои не поймут, а свои… За прошедшие полчаса число подписчиков возросло втрое — это рекорд. — Ну… Может быть. Кстати, нам написала группа полярников… — Би-полярников? — Я пока не спрашивал.

Настоящее

Ибо нравится учиться, нравится пробовать новое. Дальше — больше. Всегда нравилось. Поэтому, когда тот красавчик, на которого он залипал, когда тот его не видел, и перед которым красовался, когда тот смотрел, сказал, что уезжает учиться — Ибо его понял, но… Будь он попроще, он бы тешил себя тем, что у них не сложилось потому, что тот уехал — а так ещё неизвестно… Но Ибо не был — и поэтому не тешил себя… ничем. Он просто решил, что сделает… всё. Не всё, что может, а — всё. Красавчик был старше, и к тому моменту, когда он уезжал, Ибо ещё не знал, как это бывает… Поэтому он просто принял его напутствие как вызов — и это действительно было интересно… Но. Образ с родинкой под губой был запечатлён в его сердце, он был его мечтой, его ангелом-хранителем, его голосом разума, его совестью, его утешением, его наставником… Кажется, что-то такое называют своим высшим я — и он и был высшим, но не им, а им. Поэтому, когда Сонджу его впервые поцеловал, Ибо отдался ему со всей страстью, без каких-либо сомнений и тормозов. А когда тот сказал, что собирается куда-то на запад — на варварский дикий запад, где ничего не знают о душе! — учиться бельканто… Ибо психанул так, как никогда до — и никогда бы не подумал, что так сможет. Потому что это было предательство. Его хён, который научил его буквально всему — бросал его вот так… — Чему эти дремучие люди могут тебя научить? Чему нельзя научиться здесь? Тебе ведь ничего для этого не нужно — ни инструменты, ни трасса, ни даже особое помещение — пой себе сколько угодно и где угодно! — Ибо-я, это так не работает. — Работает! Если захочешь — заработает! Ты просто… не хочешь! Ты… меня не хочешь больше, да? — Что ты такое говоришь, как можно… — Что вижу! И я не знаю, как так можно — я считаю, что нельзя. Потому что… Потому что я тебе не позволяю! Ибо трясёт, он понимает, что у него истерика, и что он ни разу не вправе говорить… то, что он говорит — и тем более то, что ему ещё так хочется сказать. Хён был его первым настоящим другом, первым настоящим бро, первым реальным, а не воображаемым, наставником — во всём. Он учил его трюкам на доске, учил готовить, учил жить. Они вместе танцевали, вместе пели. Вместе! Рэп Ибо заводил Сонджу так, что он забывал свои слова, любуясь на своего… своего… Как оказалось, не своего. Их первый полноценный секс случился на волне эйфории после первого концерта, когда Ибо было 16. Зал ревел, их готовы были снести со сцены на руках, и Сонджу буквально вырвал Ибо у толпы и унёс, а потом… Потом Ибо брал его… собой. Своим ртом, своими руками, своим… Они были пьяны и взбудоражены таким успехом — и вроде бы не таким уж и неожиданным, но всё же неожиданно сильно впечатлившим. А потом и Сонджу позволил ему трахнуть себя по-взрослому — и после этого танцы Ибо стали настолько горячи, что их бэнд так и прозвали — пожарники. Ну как бэнд… Они всегда пели и танцевали вдвоём — сначала просто на разных вечеринках, потом их стали приглашать для развлечения гостей, потом они стали приглашать музыкантов, а потом и музыканты сами стали проситься, надеясь использовать стремительно возросшую популярность их пары… И однажды, после реально крутого рок-концерта, где им хлопали больше, чем знаменитому уже на тот момент гитаристу, чьё соло равняли с величайшими… Этот самый гитарист сказал Сонджу — просто обронил, как бы между прочим — что его ждёт большая сцена, если он перестанет дурачиться и разовьёт свой голос… И когда Сонджу на спор взял какие-то совсем уж ультразвуковые ноты, тот просто покачал головой и сказал, что его гитара может выше, а вот с глубиной голоса ей не сравниться. И всё. А глубокие голоса — это на запад. Потому что там инфернальная культура. Что это значит — Ибо тогда не понял. Но вскоре выяснилось, что это — двери в персональный ад. В его ад.

***

Когда Сонджу уехал, Ибо бросился во все тяжкие — просто от отчаяния. Голос, который было затих после знакомства Сонджу, лишь изредка выдавая умные мысли, которые Ибо даже не пытался выдавать за свои, стал нашёптывать, что он ведь предупреждал… Это бесило — то, что он был прав. Он всегда был прав! Поэтому Ибо очертя голову бросился во всё возможное и невозможное — гонки, дрифтинг, сёрфинг, дайвинг, дельтапланеризм… из которого перешёл в конструкторское бюро, после чего через полгода обнаружил себя в швейной мастерской, пытаясь объяснить портному, что именно ему нужно. — Молодой человек, вы могли бы определиться — вам нужен костюм для верховой езды, для плавания, фехтования… или смокинг? Удобный или надёжный? Лёгкий или прочный? Изящный или… — Не или. И. — Что — и? — Всё. — Что всё? — Всё. Всё, что вы перечислили, и многое другое. — Но так не бывает, поймите! — Если этого не было до сих пор — это не значит, что это невозможно — это просто нужно сделать. — Просто! Как просто? Как вы себе это представляете? — Я пока не очень себе это представляю — поэтому и пришёл к вам, как к опытному специалисту. — Но я не шью гоночные костюмы — и тем более костюмы для космонавтов! — Может напрасно? — Может. Я не знаю. Меня и вправду заинтересовали ваши идеи, но их невозможно воплотить, не зная специфику… всего этого. А знать это всё — ещё и настолько хорошо разбираться, чтобы смочь усовершенствовать существующее — для одного человека… Просто невозможно. Не-воз-мож-но. Невозможно. — Я понял вас. Спасибо за консультацию. Сколько я вам должен? — Нисколько. Просто… Если когда-нибудь вы… что-то такое… то я хотел бы это увидеть. — Обещаю. Ибо тогда благодарно поклонился ниже пояса, а когда поднялся, у него уже зрел план. Курсы кройки и шитья, флирт со швеями-мотористками, несколько увлекательных поездок по деревням и весям, знакомство с производителями тканей по традиционным технологиям, пара шотов в баре с главным технологом фабрики высокотехнологичных материалов и один неслучившийся секс с директором конкурирующей фирмы — на всё ушло чуть больше месяца, и к концу года Ибо уже проектировал свой первый костюм… А в начале следующего месяца вернулся Сонджу. Ибо был настолько поглощён своей идеей, что голос хёна и вопрос о делах прорвали в нём плотину — и он взахлёб стал делиться, пытаясь рассказать сразу и обо всём, вперемешку с сомнениями и вариациями решений… пока у него не сел телефон. И только поставив его на зарядку, Ибо понял, кто ему позвонил. Когда он перезвонил, у него дрожали руки и голос. Ладони потели, на губах появилась кожица, которую срочно нужно было обгрызть (это всё от ветра) — не говоря уже про заусеницы на руках (надо было перчатки носить, ага). Хён улыбался — это было слышно по голосу, его обворожительно мягкому, волшебному голосу… И Ибо слушал его, вспоминая, какой он, его руки, пальцы… А потом тряхнул головой, поставил телефон на громкую связь и нашёл в шкафчике набор для маникюра, который Сонджу почему-то оставил у него. Он слушал рассказы хёна о том, как ему там, как учёба, какие там люди… И грыз заусеницы, срезая у основания то, что не получалось отгрызть, допиливая ногти там, где не получалось ровно отрезать… И к тому моменту, когда хён, казалось, выдохся, у Ибо уже был идеальный маникюр. Ну, почти. — Так и… Что теперь? — Не знаю. Думал, может ты пригласишь зайти. Но ты вроде не… — В смысле? Куда зайти? — Ну, к тебе? Или ты не один? — Я? — Я понимаю, ничего. Был рад тебя слышать… — Стоп, хён. Ты где? — Я? В Пекине. — Ты… Приехал? — Ну да. — А… Так почему ты до сих пор не здесь?! — Хотел позвонить, узнать, как ты. Может ты… — Где ты? Говори адрес! Я за тобой приеду. — На скейте? — Спущусь десантом на парашюте! Адрес, хён! — Вообще-то… — Что? Ты… не хочешь? Ибо снова кусает губы — конечно, хён столько всего рассказал, у него такая интересная, насыщенная жизнь, а Ибо… Он — просто Ибо, ничего особенного… — Вообще-то я тут, под домом. Под нашим деревом. Сижу вот, смотрю на твои окна… Замёрз. Ибо пулей вылетает во двор, влетая в Сонджу, едва успевшего распахнуть свои объятия. Они долго ждут лифта — Ибо хлопнул по кнопке, а потом помчался вниз, не в силах жать — и теперь кабина медленно спускается с его семнадцатого этажа. Ибо держит Сонджу за руку, мнёт пальцы, искоса поглядывая в лицо — а тот улыбается, как и было слышно, своей мягкой улыбкой, от которой лёд, давно сковавший сердце Ибо, тает… А он и не знал, как ему, оказывается, было холодно. Руки горят, изо рта идёт пар. — Не зря нас прозвали пожарниками, — смеётся Сонджу. — Ты помнишь…? У Ибо аж перехватывает дыхание. — Конечно я помню, Ибо-я. Как я мог забыть? Прошло всего два года, даже меньше. — Всего два года… Ибо оглядывается на свою жизнь за эти прошедшие два года, удивляясь тому, как много он пережил за это, как оказалось, совсем незначительное время. Ему-то казалось, что прошли жизни… В квартире Сонджу озирается, не узнавая их некогда совместное жилище — точнее, узнавая его заново. А с ним и Ибо. — И это всё ты… Он смотрит на фотографии с заездов, заплывов, полётов… На столы с инструментами, несколькими разными швейными машинками, на куски тканей, на наброски, схемы, графики… перемежающиеся с рожицами — то весёлыми и яростными, то грустными, то задумчивыми… Ибо проводит рукой по волосам, запуская пальцы в уже порядком отросшие пряди. — Тут… не убрано. Я… не ждал… — Не ждал? — Не… Ну… в смысле, гостей. То есть… — Я понял. — Нет! Ты — не гость! — Я — незваный гость. Хуже татарина. Сонджу смеётся, но в глазах его грустинки, которые вот-вот затопят… — Нет! Всё не так! Хён! Ибо хватает его за руку и тащит на кухню, усаживая за стол и разгребая завал из банок энергетиков и упаковок из доставки еды, чтобы освободить немножко места. Сонджу осматривается, но не похоже, чтобы… — И давно ты… не готовишь? — Я? Ну… не знаю. Не помню. — Ибо. — Хён, я… Чай. Чай будешь? У меня тут… где-то… наверное… Ибо начинает рыскать по шкафчикам, и Сонджу открывается откровенное запустение. — Вот, нашёл! Твой любимый! Ибо гордо держит початую пачку действительно некогда любимого чая Сонджу — и очевидно, что открывал её ещё он сам. Два года назад. — Иди сюда. Сонджу притягивает Ибо к себе, обвивает руками и утыкается лбом ему в живот. — Как же ты тут живёшь… В ответ раздаётся утробное урчание, и Ибо хватается за живот, будто в попытке спрятать звук. — Понятно. Обед, значит, был вчера. Или позавчера? Или… он вообще был? — Я… Ну… — Понятно. Где ты заказываешь доставку? Глядя на то, с какой жадностью Ибо выбирает еду, Сонджу вспоминает, с каким вдохновением он в начале разговора рассказывал про свои планы, про свою работу, свой проект. Ибо же время от времени поглядывает на него, но Сонджу кивает на экран, и Ибо возвращается к заказу, пока не набирает еды на несколько дней вперёд. Всё-таки он рад. Наверное. — Можно… я у тебя останусь? Переночевать. — У меня? — Ну да. Тут. — Так… Это же наш… В смысле… Ибо озирается, будто заново видит квартиру, и понимает… — А… Хён, придётся спать вместе. Спальня осталась только одна — и даже на полу там не то что бы есть место. Ибо играет бровями, пытаясь изобразить крутого парня, но беспокойные губы выдают сомнения и… страх? Когда они въехали в эту квартиру, у каждого была своя комната, что не мешало им заниматься сексом где угодно — особенно поэтому у двух кроватей был очевидный плюс. Теперь же, как Сонджу уже успел заметить, все пространства больше напоминали гибрид всевозможных мастерских — и он бы не удивился, обнаружив вместо кровати лежбище поверх каких-нибудь коробок или даже под очередным рабочим столом. Сохранность обыкновенной кровати кажется скорее удивительной… — и это тем более печально. Единственным узнаваемым местом оказывается их крохотная ванная комната с сиротливо стоящей зубной щёткой в этом таком большом и пустом, по сравнению со всем остальным, пространстве — и именно это окончательно всё объясняет. Сонджу пронзает дрожь от ощущения холода одиночества — хочется скорее вернуться в творческий хаос жизни… Он снова притягивает к себе Ибо, обнимая и утыкаясь ему в плечо, чтобы не заплакать. — Ибо-я… Звонок в дверь и отозвавшееся на него бурчание живота возвращают обоих в реальность, где кроме них существует что-то ещё. Сонджу идёт открывать, а Ибо спешно наводит порядок в кухне… По крайней мере, пытается. Пока они едят, Ибо думает, что так и не спросил о планах хёна, что даже понятия не имеет, на как долго тот приехал… А после, наевшись впервые за… он даже не помнит, сколько дней, он понимает, что его неумолимо клонит в сон, а ведь… Сонджу замечает всё это и берёт на себя благоустройство их совместного ночлега, потому что и в спальне таки оказалось… оказалось. Ибо засыпает, едва коснувшись головой подушки, сопя Сонджу в плечо и обнимая его, пару раз судорожно сжав пальцы и чуть слышно всхлипнув уже во сне. Сам же Сонджу засыпает только с рассветом, до утра думая и осознавая, как много всего произошло, и как сильно за эти пару лет разошлись их с Ибо пути… Просыпается он, когда солнце уже во всю заливает комнату. Ибо рядом нет, но из соседней комнаты слышны шебуршание и приглушённые ругательства. Вскоре Ибо осторожно приоткрывает в дверь и заглядывает в спальню. Встретившись взглядом с Сонджу, он смущённо замирает, потом, потирая шею, нерешительно делает пару шагов в комнату и останавливается, не дойдя до кровати. — Доброе утро? — Это вопрос? — Ну… Я не… Это… Как ты спал? Может… — Прекрасно спал! И замечательно выспался. Ибо облегчённо улыбается и кивает. Сонджу хочется обхватить его руками, притянуть к себе, прижать… Но он не уверен, что имеет на это право. — Там, это… Со вчера осталось… Может, поедим? — Ты ещё не завтракал? — Нет, я не… Я тебя ждал. И Сонджу кажется, что это не только про завтрак. Но, может быть, он просто надеется на это? В ванной обнаруживается зубная щётка в упаковке. Ибо говорит, что у него была запасная… Однако салат на кухне явно свежий — значит, Ибо спускался в магазин, но не хочет признаваться в этом… почему-то. Пока Сонджу нарезает салат и поджаривает к нему семечки, Ибо утаскивает пару листьев. — Соскучился… по салату, — объясняет он. «Соскучился по тебе», — считывает Сонджу. — Без тебя… не хотелось… салат. Сонджу аккуратно высыпает семечки в салатницу, добавляет оливкового масла, перемешивает, убирает на место бутылку — и, только почувствовав себя в достаточной мере успокоившимся и набравшись решимости, он поворачивается к Ибо, сморгнув таки пробравшуюся слезу, опускается перед ним на корточки и обхватывает его ноги под коленями. — Ибо-я… Ибо смотрит испуганно-настороженно, закусывает губу, начинает теребить край футболки. Сонджу высвобождает одну руку, сгребя и легонько сжимая пальцы левой руки Ибо. — Твоя жизнь очень изменилась с тех пор, как мы… Как я уехал. Ибо шумно сглатывает — он очень благодарен за несказанное слово. Сонджу прослеживает взглядом движение его кадыка. — Я скучал по тебе всё это время, но у меня был другой приоритет… И… Я не прошу за это прощения, потому что для него нет оснований, и я не сожалею, но я… Я понимаю, что это эгоистично, и может быть я не имею права… Но я хочу, чтобы ты знал. Я хочу быть с тобой. Я не знаю, как — потому что твоя жизнь теперь полна… — Хён! — Подожди. Дай сказать.   Ибо кивает и сам сжимает пальцы Сонджу. — Я не прошу тебя менять твою жизнь, чтобы найти для меня место и время. Ни твою жизнь, ни твою квартиру… — Хён… — Потому что я хочу узнать тебя таким, каким ты стал — увидеть всё целиком и не мешать ни чему. — Ты не мешаешь! И это наша квартира. — Уже нет. Ошибка. Правда, но ошибка. Ибо дёргается, как от пощёчины, его лицо идёт красными пятнами и одновременно застывает ледяной маской. Сонджу в отчаянии снова обхватывает его ноги и утыкается лицом в сомкнутые бёдра. — Ибо-я… Звучит глухо. Сонджу знает, что его слышат, но не знает, как донести очевидное. Он вспоминает стоптанные до дыр кеды пятнадцатилетнего Ибо, которые тот отказывался выбросить до тех пор, пока просто не перестал в них влезать. — Ты вырос. Ты очень вырос — и я счастлив видеть тебя таким. Тебе нужно больше места — и я хочу быть с тобой, максимально близко, но не хочу занимать место, которое нужно тебе — потому что ты всё ещё растёшь, и это прекрасно! Я хочу быть вместе, но не мешать… — И чтобы я не мешал тебе. — Да нет же! — Да да же! Ты ведь даже уехал! — Я уехал не от тебя! Я поехал учиться! Ибо запрокидывает голову, силясь сдержать слёзы, но они скатываются по вискам. Сонджу поднимается, встаёт, расставив ноги по бокам от Ибо, сжимая его бёдра, склоняется над ним, беря в руки его запрокинутое лицо, и кусаче целует припухшие губы. — Я. Приехал. К тебе. И больше. Никуда. От тебя. Не собираюсь. Ибо затихает, прислушиваясь к словам и ощущениям, и Сонджу решает добавить того, чему научился. — И я не позволю тебе прогнать меня. Это не свойственно ему, но это работает — и он благодарен за это. Ибо отстраняется, с сомнением всматриваясь в его лицо. — А ты изменился. Его робкая улыбка перерастает в ухмылку, когда он отпихивает Сонджу от себя. — Хочешь остаться — корми вовремя. Я голоден, а ты дрыхнешь полдня… Тепло разливается в груди Сонджу, пока он накладывает еду в пиалы: его гремлин вернулся — значит, он дома. За завтраком Ибо серьёзно оценивает каждое блюдо, в итоге вынося общий вердикт, что это приемлемо, и благосклонно велит Сонджу забрать свои вещи из гостиницы и привезти сюда. Сонджу премного благодарит. Они договариваются, что он поживёт тут, пока не найдёт квартиру «не далее, чем в пяти минутах пешком, хён». Вероятность освобождения таковой в ближайшее время достаточно мала, чтобы обеспечить им возможность и тесный контакт для нового узнавания друг друга. И… да. У них снова случается секс. После многочасовой игры в тетрис с вещами по всей квартире они рушатся на новую двуспальную кровать, которая занимает почти всё свободное место в спальне, и Ибо требует компенсации усилий здесь и сейчас, впредь и всегда — сначала дерзко, но к концу фразы совсем тушуясь и глуша последние слова подушкой. Сонджу поворачивает его к себе лицом, удерживая его в ладонях, целует и торжественно обещает отрабатывать сверхурочно до тех пор, пока его готовы здесь принимать. Как только поджатые губы Ибо расслабляются, раскрываясь, Сонджу подминает его под себя и снова целует — теперь уже настойчиво и убедительно в серьёзности своих намерений. Ему снова приходится раскрывать Ибо — заново, только теперь уже не как невинного ребёнка, а как обиженного и одновременно винящего себя во всех грехах. Ибо не хранил верность «бросившему его другу» — наоборот, он пытался всячески убедить себя, что секс для него ничего не значит — больше ничего не значит. Он пользовался им как инструментом — чтобы сбросить напряжение, чтобы получить информацию, чтобы завести полезные знакомства. И никогда (больше с тех пор) он не вкладывал в секс эмоции и понятие близости. И вот теперь снова чувства берут над ним верх — но уже не как нежные ростки, а как буйный лес, дремучий и бескрайний, где не видно просвета между ветвей, откуда нет шанса выйти, где только и остаётся, что остаться в нём жить.

***

Сонджу быстро разбирается, что к чему, и уже через несколько дней вплетается почти во всю деятельность Ибо, кроме экстремальных видов спорта. Отощавший за последние месяцы, тот снова входит в форму — регулярные силовые упражнения и растяжка почти всегда переходят в ласки и секс, а готовка Сонджу не оставляет возможности силам иссякнуть. Ибо чувствует себя диким зверем — он дико голоден и жаден до всего, и физиологическое удовлетворение не клонит его в сон, а будто питает источник вдохновения. Он едва успевает записывать то, что приходит ему в голову — строки песен, фигуры хореографий, модели одежды и аксессуаров, не говоря уже о рандомных озарениях на всевозможные «случайные» темы. Хён вдохновляет его — и душа Ибо танцует и поёт. Сонджу начинает преподавать вокал и пишет песни, изредка выступая в местном театре и как актёр, и как певец. Роли его чаще всего комичны, даже если призваны показать драму, и больше всего веселят публику. А вот песни его действительно заставляют прослезиться — и хлопают ему часто стоя. Именно на свои вокальные выступления Сонджу начинает надевать костюмы, сшитые Ибо и его помощниками, основным из которых стал дядюшка Ху. «Ты открыл для меня мир моды заново», — сказал он Ибо, когда тот принёс ему свои эскизы и рассказал про критерии выбора тканей. Деятельность Сонджу позволяет ему носить свободную одежду с широкими рукавами — и если летом он щеголяет в полупрозрачном, сверкая сосками и завлекая струящейся тканью, как дух ветра, за что получает прозвище Фэн Лун, то к осени его гардероб пополняется тёплыми пончообразными пальто из твида с высокими воротниками, которые вызывают фурор в блогах, посвящённых новостям моды. Имя его к тому времени уже на слуху, и теперь начинают говорить о его новом бренде одежды. В ответ на его смущение Ибо смеётся и отвечает, что он — лицо его бренда, а автору пока не время выходить в свет. Он сам не до конца уверен, почему — просто чувствует, что ещё не вполне определился с тем, на чём хочет сделать основной акцент в своей деятельности и своей жизни. Его хён рядом, дел хоть отбавляй — производство растёт, предложения о сотрудничестве сыпятся, как из рога изобилия — у него едва хватает времени пару раз в неделю погонять на байке, и он не готов ещё и взваливать на себя общение с инвесторами, с которым от лица его бренда прекрасно справляется Сонджу. И вот в октябре кто-то скупает всю их линейку пальто — всего 7 моделей, но цены на них уже не уступают образцам высокой моды. А потом на адрес магазина приходит письмо с уведомлением о желании личной встречи с целью переговоров о возможном партнёрстве с модными домами Милана и Парижа. На китайском. Как раз в день предлагаемой встречи Сонджу выступает на своём первом гала-концерте, а Ибо впервые становится интересно посмотреть на того, кто так оценил его творчество — поэтому он решает осчастливить покупателя ещё и своим личным присутствием. Что ж.

***