Лезвие бритвы DORIC ORDER или EOEO budots style

***

Его империя рушится. Его маленькая империя больших надежд и высоких идеалов в мире низменных инстинктов и широкой сферы удовлетворения узкого спектра потребностей и интересов. Потому что он — такой же. Потому что его интересы, оказывается — такие же. Потому что выебать до сих пор не значило проебать — но теперь, кажется, он проёбывает, даже не начав… И не факт, что ему вообще светит. Значит, придётся засветить самому. И согреть, по-видимому, тоже.

***

— Хорошо. Я уеду. Но у меня есть условие. — Ты не в том положении, чтобы… — Ибо-я, подожди. — Ну… и? — Я уеду, но вы отдадите мне с собой лучшего вашего портного… — Нет! — …Или его сына. Миленький мальчик. И, кажется, неплохо справляется со своим делом. У него такие ловкие пальцы… — Сяо Чжань! Ты извращенец! — Старый, старый извращенец, Бо-ди. Для тебя по крайней мере. Они сидят на крыше, в любимом кафе Ибо, где специально для него теперь готовят обеды, когда он здесь. Сонджу очаровал там весь персонал, пока рассказывал и показывал им, что да как — и наверняка разбил не одно сердечко своим нежным и неумолимым отказом. Но что поделать — его ведь невозможно не любить. Приходится кормить его любовь, чтобы хотя бы так порадовать. Сяо Чжань смотрит на уплетающего за обе щёки хомяка, одной рукой поглаживающего подаренный им только что мотоциклетный шлем. Подаренный в знак примирения, между прочим — и принятый без колебаний. — Что? Подарки не должны обязывать! Я тебе не… — Конечно нет, Бо-ди. Конечно нет. — И ты уже сделал себе подарок, скупив все мои… — О, так ты помнишь, когда у меня день рождения? Как приятно! Ибо закашливается и краснеет, хотя Сяо Чжань уверен, что второе причина первого. Сонджу похлопывает его по спине и наливает в стакан воды. Конечно, Ибо помнит. Ещё бы. Именно к этому дню красавчик гэгэ приезжал погостить снова — затем, чтобы потом уехать до следующих каникул, оставив Ибо несколько солнечных улыбок и бесконечное море размышлений. — Я ведь действительно приехал предложить сотрудничество. И мне нужно производство на месте — сначала небольшое, чтобы сохранить эксклюзивность. У мальчика будет своё ателье в Париже и лучшие подмастерья — я об этом позабочусь. А у меня будут уникальные модели, уникальные образы… И, разумеется, он сможет прилетать сюда. На каникулы. Сяо Чжань улыбается, игриво склонив голову к плечу — и Ибо возмущается и млеет одновременно. Этот сукин сын таки тоже всё помнит. Он уже не раз за последние полчаса высказался в том смысле, что Ибо так возмужал, так неузнаваемо изменился… Это можно было бы принять за попытку просьбы о прощении — но Ибо не хочет. Ни прощать, ни принимать. И он тихонько воет про себя от того, что чувствует, что уже принял. Но Сяо Чжань уедет — и всё пройдёт. Это просто бизнес. Ничего личного. — Это должен решать его отец, и я не уверен… — О, с господином Ху мы уже всё обсудили… Сяо Чжань сияет, как летнее солнце, и Ибо невольно… Но нет! Он не должен! Он должен не! — То есть, ты был так уверен, что я соглашусь… — Почему был? Ибо щурится, поджав губы — это должно выглядеть опасно, но Сяо Чжань умиляется и только что не всплёскивает руками. Ибо оборачивается к сидящему рядом Сонджу, и тот опускает глаза, едва сдерживаясь, чтобы не улыбнуться. Предатель! — Если вы все и так всё тут без меня порешали, то к чему эти вопросы? Сяо Чжань резко становится серьёзным. — Не всё, Бо-ди, не всё. Твоё согласие — решающее. Без твоего согласия ничего не будет. — Да без моего согласия и так уже всё было! Сяо Чжань приподнимает бровь, переводит взгляд на притихшего Сонджу и качает головой. — Понятно. Что ж. В таком случае смею заверить, что не будет впредь. Ибо откидывается на спинку плетёного диванчика и складывает руки на груди. Он сыт — было, как всегда, вкусно. Но ему сейчас… Вроде бы всё складывается как нельзя лучше, но он чувствует подвох, который не может уловить. Хочется раскинуть руки и развалиться морской звездой — и лучше бы где-нибудь на тёплом песчаном пляже. «На песке разваливаются только мёртвые звёзды», — заботливо подсказывает внутренний задрот. — Я бы сказал, что не настаиваю. Но я настаиваю. Чтобы сэкономить всем нам время, деньги и прочие ресурсы… Особенно время. Потому что его нет. Никогда нет. Его всегда оказывается слишком мало… Сяо Чжань отворачивается и смотрит поверх небоскрёбов, но взгляд его устремлён гораздо дальше. И глубже. Ибо, хотевший было пошутить, передумывает, глядя на это враз погрустневшее лицо. Ибо ему верит. Может быть, он не должен. Может быть, он пожалеет. Но здесь и сейчас он не может не верить ему. — Хорошо. — М? — Я согласен. Но мне нужны фотоотчёты о его работе и видео с презентаций. — Разумеется. Сяо Чжань явно хочет ещё что-то добавить, но передумывает, закусив губу. И снова этот хитрый лисий взгляд. Ибо несомненно ещё об этом пожалеет. И наверняка не один раз. Что ж.

***

Его возвращение производит настоящий фурор. Прежде, чем появиться в Париже на открытии ателье, представляющего новый модный бренд, Сяо Чжань наведывается ко всем своим подопечным. Он ездит с Беном (как здесь называют Биня) по городам и весям, рассказывая ему по дороге о разных судьбах и мечтах — как сбывшихся, так и разбившихся. Мальчик, всего на полтора года младше Ибо, слушает с горящими глазами, ловя каждое слово и впитывая его в свой живой и несомненно плодовитый ум. Сяо Чжань знает, как действуют его сказки, всё в которых — правда. Живое всегда чувствует настоящее, откликается на него и прорастает буйным цветом творчества в любой сфере. В Париж они возвращаются с двумя сёстрами-рукодельницами, и лишь спустя месяц Бинь случайно узнаёт, что они любовницы, а сёстрами называют друг друга по привычке, так как обе из одного детдома. Таким совершенно растерянным и смущённым его и застаёт Сяо Чжань. — Думаю, они просто не хотели ранить твою невинность подобным признанием. — Но я не… Я бы не… Я не осуждаю, нет! — Конечно, ты не осуждаешь. Ты прелестное дитя, не знающее жести предубеждений. И как ты такой вырос в Китае, м? Из пригорода Парижа к ним перевозит свою домашнюю мастерскую некто Тор, которого все ласково называют Тори — двухметровый великан, чьё тело полностью покрыто татуировками, а пирсинг оказывается в совсем уж (для Биня) неожиданных местах. Тори специализируется на узорах — причём вне зависимости от поверхности (или внутренности) материала (или существа). Он как-то пытался рассказать своё видение, но скудность познаний в языке делала почти невозможным для Биня уловить суть — он понял лишь, что она присутствует в каждой линии, в каждой точке, поэтому пренебрежение точностью переноса узора равносильно поломке инструмента — и этого ему пока более чем достаточно. В их ателье появляются разные люди — певцы, танцоры, музыканты, художники, личности неопределённых профессий, а к новому году проходят совещания с фотографами и мастерами по свету. После каждой из встреч у Биня остаётся ворох записей (да, он делает их вручную) и масса пока не вмещающихся знаний и впечатлений. Профессия отца казалась ему скучной, и он был уверен, что уж к его-то совершеннолетию люди точно не будут заказывать индивидуальный пошив, раз всегда можно заказать что угодно и откуда угодно. Но всё оказалось наоборот — угодно становилось всё больше того, чего до сих пор никто не делал… И узнал он об этом от Ибо. А теперь, в начале последней недели декабря, он стоит, вжимаясь в тяжёлую портьеру у окна, и во все глаза смотрит на волшебство, разворачивающееся на подиуме. Да, он сам всё это проектировал, кроил и шил, он видел, как ткани обрастали узорами, как менял их текстуру свет… Но всё это вместе… Вместе с очарованием моделей, которые совсем не похожи на ледяных кукол — это скорее феи и русалки, игривые существа струящихся стихий воды, ветра, пламени (и веры, Бинь-ди, и веры — это самое главное!) — вместе с ними, как верховный маг и повелитель стихий выходит маэстро Сяо, и зал взрывается аплодисментами. Он что-то говорит, но его слова заглушает восторженный шум зала… А потом толпа расступается, и кто-то вытаскивает Биня из его убежища, подталкивая вперёд — много рук, которые двигают его ставшее вдруг непослушным (ему, но не чужим рукам) тело — и вот он оказывается на подиуме, рядом с Сяо Чжанем. — Месье Бен — вот кто главный виновник всего этого! Прекрасный знаток своего дела, тонко чувствующий как саму идею, так и идеальный способ её воплощения. Главный мастер нашего бренда в Париже. Поприветствуем месье Бена! Овации, крики, поздравления, попытки перевода, шампанское, снова поздравления, предложения, шутки, заигрывания… Общий тон понятен, детали не важны — он всё равно никуда ни с кем не уйдёт — ни сегодня, ни завтра. Никогда. Сяо Чжань — его путеводная звезда, он выше любых людей, что бы они ему ни предлагали. Бинь уверен в этом несравненно больше, чем в самом себе. После презентации за Сяо Чжанем неотступно следуют репортёры и поклонники разного рода. Иногда он охотно удовлетворяет их любопытство, иногда отшучивается и кокетливо сбегает, иногда будто случайно пропадает из вида — но никогда не сбегает очевидно. Биню поначалу тоже доставалось, но, не имея возможности добиться от него хотя бы пары слов и получая решительные отказы на все предложения, от него вскоре отстали. В ателье после нового года и захлестнувшей их было волны посетителей снова затишье — вся рутинная работа передана в фабричные мастерские, способные удовлетворить внезапно возросший спрос на более-менее стандартные модели. К ним же приходят только с индивидуальными заказами, касающимися в основном особых тканей, узоров и специальных костюмов. Начало февраля застаёт Биня на балконе шале Сяо Чжаня в Альпах. Мягкий снег ложится на резные деревянные перила, и Бинь в который раз думает о том, как красиво легла бы такая ткань на тело его… Не его. Сяо Чжань заканчивает разговор по телефону и тоже выходит на балкон. — Один тут мёрзнешь? Дыхание опаляет мочку уха, ладони ложатся на перила по обеим сторонам, сметая хрупкие снежинки. Бинь чувствует себя в захвате и прикрывает глаза. Как долго он мечтал об этом! Возможно, стоило бы податься чуть назад, чтобы… Он не решается спугнуть момент, хотя Сяо Чжань явно не из пугливых. — Хотел бы, чтобы не один. Голос его хриплый и дрожит. — Мм… То есть, и меня заморозить хочешь? Бинь чуть разворачивается и решается, словно прыгает в омут. — Хочу. Но не заморозить. Наоборот. Последнее звучит совсем уже тихим шёпотом. Сяо Чжань отстраняется, смеётся и уводит его в тепло комнаты, к камину. — Твою мечту привезут завтра утром. Прямо сюда. Что? Ты думал, я не знаю, о чём ты мечтаешь, глядя на этот снег? …О. Этот румянец не только от мороза? Ты и правда хочешь согреть постель этого одинокого старика? — Сяо-лаоши не старик! Сяо-лаоши самый прекрасный из людей! Сяо-лаоши никогда не одинок, и многие мечтают… — Ладно-ладно, я понял. Иди сюда. Он садится на софу возле камина и притягивает Биня к себе, усаживая рядом, держит его кисть, перебирая и поглаживая пальцы с идеальным маникюром, чувствует жар смущения и пробивающееся сквозь него желание. — Не надо путать работу, вдохновение и любовь. Для хорошей работы нужно вдохновение, для вдохновения нужна любовь — но это всё не одно и то же. Понимаешь? Бинь кивает, опустив голову. Он понимает. Он понимает, что его сейчас будут отшивать. Аккуратными такими вспарываниями по живому. Очень бережно. Им ведь ещё работать… — Ты очень хороший мальчик, Бинь, и я ценю твоё отношение ко всему, с чем ты соприкасаешься, и ко мне в частности. И… Я намерен использовать твоё отношение ко мне. Уверен, ты ещё встретишь свою любовь, а пока я счастлив быть твоей музой — и я хочу, чтобы твоя страсть пылала ярко. Не позволяй ей сжечь тебя, но дай ей возможность поднять тебя к вершинам. Их, кстати, много. Разных. Для кого-то вершиной можешь быть ты. — И что тогда? — Что когда? — Что делать тому, для кого я вершина? — Хитрый лисёнок. Сяо Чжань смеётся, похлопывает Биня по руке, поднимается и потягивается. В просвете над штанами мелькает дорожка волос, и Сяо Чжань ловит взгляд Биня, метнувшийся к ней. Он протягивает ему руку и помогает подняться с низкой софы, а потом дёргает на себя и прижимает, чувствуя, как чужое сердцебиение отдаётся в его груди. — Ты можешь помочь ему подняться, но никогда не обманывай его. — Что же Сяо-лаоши делает со мной сейчас? — Мм… Соблазняю? — Разве это не обман? — Чем же? — Разве это не обещание…? — Нет. Соблазн — это всего лишь соблазн. И если ты научишься видеть его, если научишься ценить его и наслаждаться им, то сможешь отдаваться ему, не поддаваясь, позволишь ему вести тебя, не уводя с твоего пути. — Как? — Смотри на него. Как и на всё остальное. Смотри на то, что есть, не додумывая, не интерпретируя… — А как же творчество, образность, метафора…? — Вуали. Это всё вуали. Но тот, кто хочет видеть, пройдёт сквозь них — и вуаля! — Потому что одежда не должна сковывать? — Именно! Сяо Чжань проводит ладонью по спине, будто успокаивая. — Так что, я у тебя первый, или ты уже знаешь, что к чему? — Я знаю, но… — Понятно, можешь не говорить. Бинь облегчённо выдыхает и ощутимо расслабляется, и Сяо Чжань ни за что не признается ему, что благосклонно разрешил не озвучивать то, что вряд ли сам был бы рад слышать, если его догадка верна.

***

Проснуться в постели с Бинем точно не входило в его планы. Как и то, что Ибо чувствовал после отъезда Сонджу. Это было невыносимо, неприемлемо, несовместимо с жизнью. И в этой игре на выживание он выбрал жизнь. Переживания совместных приключений, доверие и та близость, которые возникают, когда ты знаешь, что твоя жизнь в руках того, чью жизнь страхуешь ты — всё это не оставляло места для романтизма. Битва за пределы и их постоянное расширение, радость успеха, разделённая и умноженная на всех участников. Забота о теле — своём и друг друга — неотъемлемая часть. Снять кровопийцу со спины, сделать массаж перенапрягшимся мышцам, снять напряжение — как выпить воды или помыть руки — важная, но рутина. Ничего личного, просто забота, никаких эмоций, кроме радости от общих побед — ни на что больше просто нет сил. И желания. Экстремальный спорт — это не то место, где собираются слюнтяи. И девушки там тоже всё привыкли брать в свои руки — с ними было проще всего. В какой бы группе Ибо ни оказался, его напарники всегда были весёлыми и жизнерадостными, все охотно делились своим опытом, демонстрировали навыки тела, силу, гибкость — и легко восхищались чужими. Член Ибо, конечно, тоже не был обделён вниманием — всегда находились желающие посмотреть, потрогать, принять… Расходясь, все желали друг другу успехов — и не было места для тоски и страданий, впереди ждал гребень новой волны, пик новой горы, дно нового подводного ущелья и новые горизонты. Ибо купался в эйфории, фонтанировал идеями и желаниями, жаждой новых приключений и испытаний. Он жадно учился у старших и более опытных — для него все были таковыми, потому что он нахрапом брал цели, к которым другие шли вдумчиво и постепенно. Лица мелькали, ассоциируясь с ландшафтами и ситуациями, но далеко не всегда с именами. И вряд ли кто-либо из них обиделся бы, не вспомни Ибо имя при новой встрече. Но Бинь… Он встретил его на пороге ателье мастера Ху, когда тот должен был уехать по делам, а Ибо не терпелось поделиться мыслями относительно нового кроя, и он примчался без предупреждения. Мальчишка впустил его, дал напиться воды, а потом… Ибо помнил его, видел часто возле мастера, помнил даже его имя… К тому моменту он уже несколько суток не спал, почти ничего не ел, и каким бы привычным к таким лишениям ни было его тело, он просто вырубился, едва поняв, что сделать уже сегодня ничего будет нельзя. Ночью он несколько раз просыпался, как в полубреду, и ему казалось, что он то ли в палатке на берегу лесного озера, то ли в срубе у вершины горы. Но было тепло и приятно — и он снова падал в полузабытьё. А утром — этот вот подоконник с аспарагусом, эти вот цветастые занавесочки… И Бинь. Смотрит смущённо, краснеет. Клятвенно заверяет, что ничего страшного не произошло, что Ибо ничего не сделал. А кто сделал? И что не страшное? И вот тогда стало понятно, что пора завязывать с таким отношением к жизни, когда тело — просто инструмент. Как его, так и чужое. Это было напряжно, но не более, чем многое другое — и это явно не та задача, с которой Ибо бы не смог справиться. Просто… А потом приехал Сонджу. Вернулся. И больше не надо было запирать чувства на замок — тем более, что запереть сердце невозможно — но оно больше не рвалось за тридевять земель к тому, что было раньше, а билось ровно и уверенно здесь и сейчас. За прошедший с того случая год Бинь многому научился, его искренне вдохновляли идеи Ибо, и он больше ни разу не дал понять, что заинтересован в каком-то другом смысле. А теперь вот его забрал Сяо Чжань. Ибо видел записи презентации — они с Сонджу смотрели вместе, а потом ещё несколько раз пересматривали… Сяо Чжань и вправду дал ему всё — и даже больше. Им обоим. Или всем троим. Хотя, на самом деле, гораздо большему числу всех тех, кого он осчастливливал своим присутствием в их жизни… Но то, что творилось в душе Ибо, когда он смотрел на идущего по подиуму Сяо Чжаня, было… Как концентрированный экстракт всех его прежних переживаний. Ему казалось, что Чжань мстил ему за то единственное виляние хвостом в роли русалки, о котором на самом деле тот наверняка тут же забыл, если вообще заметил. Но эти блики и сочетание цветов, некое едва уловимое подобие перепончатости в раскрывающихся складках… И сам весь вид владыки потоков судеб и страстей — Ибо чувствовал себя пьяным и хотел ещё. Ещё и ещё. Бесконечно. И не было смысла искать спасения в Сонджу — его затуманенный взгляд говорил о том, что он сам нуждается в помощи не меньше. Или не в помощи. И больше.   Ибо не привык беспокоиться за себя — он решал задачи, забирался в ситуации и выходил из них победителем. Сяо Чжань явно бросал ему вызов, но Ибо не хотел его побеждать — он хотел его… Он хотел его.