Лезвие бритвы DORIC ORDER или EOEO budots style

挑战一个更高一点的 — Бросьте вызов более высокому

***

— Нужно проветрится. — Угу. — Куда-нибудь, где повыше и посвежее. — Я понял. Сонджу кивает, складывает руки на груди, потом расплетает их, смотрит в сторону, встаёт… — Вместе. — М? — Вместе с тобой. — Куда со мной? Ибо-я, ты же знаешь… — Знаю. Поэтому мы поедем комфортно, устроимся комфортно и погуляем немножко в удобной одежде по удобным дорожкам. — Знаю я твои удобные дорожки… — А я знаю твои. И в состоянии учесть это. Сонджу ерошит волосы и устало смотрит на Ибо. Глаза у того красные, губы покусанные. — Может тебе будет лучше без меня? Ибо оставляет этот дурацкий вопрос повиснуть без ответа. Он смотрит на Сонджу — смотрит, как тот тушуется под его взглядом и снова не знает, куда деть свои руки, свои мысли, себя. — Сам понял, что сказал? Молодец. Наказание можешь выбрать себе сам. А я пока посмотрю, куда можно поехать. Ибо утыкается в телефон, и уже через пять минут звонит кому-то, приветствует и говорит по-английски, смеётся. Сонджу смотрит на него такого — такого, каким не видел его уже давно — лёгкого, беспечного, игривого — и чувствует, насколько сам он инертнее и тяжелее. Грустнее. Ему печально от того, что Ибо бесит его грусть — это глупо, но он не знает, как перестать. Его меланхоличность гасит Ибо — так ему кажется. И злит. Но Сонджу не хочет злить Ибо… — Хёёён… Хён, приём! Ибо подходит к нему, зависшему на полпути к кухне. — Четыре дня, из которых 12 часов на дорогу туда-обратно, вылет послезавтра. — Ибо-я, я… — Ты. И я. Ты мне доверяешь? — Я… Да. — Ну и всё. Я в душ. С тебя ужин. Не то что бы Ибо срочно нужно было мыться — ему нужно оставить Сонджу одного, не отворачиваясь и не уходя. Душ — идеальный способ. Не то что бы Сонджу этого не понимал.

***

Чай в термокружке у Ибо, чёрный кофе — у Сонджу. Они стоят у заледеневшей кромки озерца, образовавшегося в низине горного пастбища, покрытого пушистой тонкой снежной пеленой. Ибо хочется двигаться и оставить нетронутым это покрывало одновременно. Солнце и полное безветрие позволяют не мёрзнуть на этой высоте — но кажется, что тепло исходит от нежно-снежного покрова. — Мы не настолько разные, как кажется. Ибо подходит к самому краю и всматривается в землю под совершенно прозрачной водой. — Ты был гораздо смелее и честнее сам с собой. Я так не смог. Он делает глоток из кружки и щурится на дальние вершины. — Я просто не мог оставаться в себе, сам с собой — я бежал от себя, как только мог. И как не мог — тоже. Чем больше не мог — тем лучше помогало. По крайней мере, так тогда казалось. Мне тоже нравился жёсткий секс — и чем больше людей меня ебало, чем безразличнее было их отношение ко мне и моё к ним, тем дальше я казался сам себе от… того, что было у нас — тем нереальнее оно казалось. Как единение снега и тепла. А чего не существует — того не потерять. Ибо вздыхает и поворачивается к Сонджу. — Это был метод. Выжить. Без тебя. Но это не то, что мне нужно. У Сонджу слезятся глаза, и он хочет сказать, что это от ветра — но ветра сегодня нет. — Мне нужен ты — другой. Не такой, как я. Ты нужен мне такой, как ты. И тогда таким, как я, могу быть я. Иначе мне приходится искать тебя в себе и быть тобой для меня — но у меня не получается, потому что я не такой. Ибо снова обращается лицом к горам. — И тогда мне проще просто не быть — не быть для меня. Быть для чего и кого угодно — только не для меня. И я жалею и ненавижу себя за это — и не хочу испытывать это, но не могу не. Поэтому я был так рад и так благодарен всем, кто мог меня отвлечь от этого — тем более, что они все действительно прекрасные люди. Но всё это — побег. От невыносимости. Может быть очень даже здоровый и полезный — но побег. В котором больше нет необходимости. Последнее звучит полувопросом, и Сонджу подходит к Ибо вплотную, касаясь его спины плечом. — Только когда ты вернулся и остался — остался со мной — только тогда я смог и стал прислушиваться к себе — только тогда и появились все эти… летучие и текучие штуки. Ничего этого не было бы… без тебя. Но дело ведь не в них. Он поворачивается спиной к озеру и горам, стоя так близко, что чувствует аромат кофе от губ Сонджу. — Дело в том, что, прислушиваясь к себе, я не всегда понимаю то, что слышу. Или не хочу понимать, потому что не знаю, как с этим быть. Сонджу медленно кивает. Он ещё не уверен, но ему всё больше кажется… — И я хочу, чтобы ты помог мне разобраться, но при этом не пытался сбежать, решив… что бы то ни было, что не является правдой. Сонджу снова кивает — Ибо озвучивает его мысли почти дословно. Он отпивает кофе, стараясь скрыть улыбку. Ибо щурится на него, потом кивает тоже. — Техническая группа прислала образцы — они для спортивной линейки, но я хочу объединить их. Я… — Хочешь победить его? — Да. — Завоевать. — Возможно. Не знаю. Я не хочу, чтобы он смотрел на меня… так. — Ты хочешь, чтобы он смотрел на тебя… — Да. — …И не только. — Чтобы он смотрел не только на меня? — Чтобы он не только смотрел на тебя. — Хён… — Я понимаю. Я же тоже видел. — И тоже хочешь… — Я не хочу так, как было раньше. Но я и не хочу его побеждать. — Никому другому я не дам надеть то, что… Чем я хочу его впечатлить. Это должен быть ты. — Или ты. — Но… — Ты. Потому что это всегда был ты. — Что? Сонджу вздыхает и тоже переводит взгляд на горы. — Он плохо переносит алкоголь — быстро… не пьянеет, а, как бы, становится таким мягким — таким, каким не хочет быть с теми, кто пытается его напоить. Поэтому никогда не пьёт на встречах и с некоторых пор старается не употреблять алкоголь вообще. Но… Однажды он не позвал меня с собой, а потом попросил приехать за ним в бар. Он не рассказал, что случилось, только, пока мы ехали домой, всю дорогу бормотал что-то о том, что у каждого должен быть свой свет. Я тогда подумал, что он имел ввиду внутренний стержень, который помогает держаться, чтобы не вот так вот… как он в тот вечер. И всегда был уверен, что именно это он пытается внушить всем своим подопечным. Но… Когда я увидел, как он смотрит на тебя… Все те мгновения, которые казались разрозненными, сложились в одно: я думаю, он тоже помнил тебя, или как минимум твой образ из детства — и этот образ и был для него светом. — Он не узнал меня. — Потому что ты не образ, ты человек. И ты таки вырос. Сонджу улыбается, а Ибо хочется его стукнуть… легонько. Вместо этого он отходит к большому камню, ставит на него кружку, собирает охапку снега и швыряет его в Сонджу. Снег не долетает, рассыпаясь искрящимся облаком, сквозь которое Сонджу снова смеётся и идёт навстречу Ибо. — Вот таким я и хочу, чтобы он тебя увидел! — Вот таким он может увидеть тебя. — Я хочу объединить снег и тепло. Тепло — это ты. — Я — тепло. А ты — молния. Свет бывает разным.

***

Следующие недели Ибо проводит за экспериментами. У Сонджу набирается несколько гигабайт фотографий «паучка Ибо», колдующего с нитями, и «котёнка Ибо», пытающегося из них выбраться. В феврале, на китайский новый год, Бинь приезжает погостить к отцу и привозит «подарок» от Сяо Чжаня, который, вопреки строгому наказу, очень просит смотреть без него. Но Ибо неумолим — тем более, что мальчик, кажется, совсем потерял голову. И снова модели на подиуме устраивают праздник жизни — все в облачно-белой пушистой шерсти, петельчатая пряжа которой создаёт лёгкость и воздушность в сочетании с очевидно уютным теплом. Завершает показ, как обычно, сам Сяо Чжань, чей строгий взгляд и отросшие до плеч гладкие чёрные волосы ярко контрастируют с мягкой одеждой, которая только подчёркивает строгость его черт. А потом он улыбается… Бинь снова пытается сбежать, но Ибо удерживает его — и не напрасно. За официальным показом следуют несколько видео, сделанных, как выясняется, самим Бинем. Сначала это общий вид, где Сяо Чжань сидит в чёрном кожаном кресле, неприлично развалившись и расставив ноги, проводя рукой по отрезу ткани для коллекции, который перекинут через его плечо, скрывает почти весь торс и ниспадает с одной ноги. Потом камеру снимают со штатива, и картинка, дрожа, начинает приближаться. Крупный план пальцев, перебирающих белые петельки, плечо, ключица, губы — сначала чувственно приоткрытые, потом изогнувшиеся в ухмылке — и тогда кадр смазывается, а потом фокусируется на бедре, через которое струится шерстяной поток. Контраст с чёрными волосками на смугловатой коже вызывает… Вызывает. Последний кадр замирает над пальцами ног. — Ты им очарован. Бинь вскидывает поражённый взгляд на Ибо. Так и есть. Это именно то слово, которое описывает его… Не влюблённость, нет. Именно — очарование. Что ж, Ибо рад, что их Парижский филиал воплотил ту ступень, через которую он сам решил перешагнуть. Сонджу таки был прав.

***

Отправляя Биня в Китай, Сяо Чжань ждал реакции — какой угодно. Но он не был готов к тому, что, едва проводив того к самолёту, получит видео, которое перевернёт его жизнь. Подпись «С Новым Годом!» никак не подготовила его к тому, что он увидел. Небольшой подиум в затемнённом зале, присутствие людей в котором выдаёт только звук. Едва подсвеченная дорожка создаёт впечатление тонкого хрупкого льда. Острой иглой прорезается свет между складками занавеса, и из-за чёрного бархата выскальзывает фигура в струящемся мерцании. Широкие плечи, узкая талия и бёдра обтянуты тонким плетением, повторяющим все контуры тела. Явственно выступающий бугорок члена при каждом шаге ложится то на одно, то на другое бедро. Узкий подол обнимает голени, краем лаская стопы. Отдельные узкие рукава плотно облегают руки без единой складки. Ибо идёт вперёд, пока его бёдра не занимают весь экран, позволяя рассмотреть очертания члена крупным планом, а потом чуть отступает, обхватив плечи и проводя ладонями вниз по рукам, по бёдрам, склоняясь ниже, но не разрывая зрительного контакта, в конце смотря уже снизу вверх. А потом он резко распрямляется, разворачивается — и происходит непонятное. Рукава становятся широкими, почти прозрачными и будто соединёнными с платьем по бокам до самого низа, а юбка платья от ягодиц становится прозрачнее и шире, на уровне подола почти невидимой и только мерцающей на волнующихся при движении складках. Ибо делает широкий шаг, взмахивает руками — и ткань струится, широко и плавно разлетаясь, будто под водой. Сяо Чжань сглатывает, пытаясь вернуть себя в реальность, но получается с трудом. Вернее, не получается. Потому что Ибо творит что-то невообразимое — он натурально плывёт, кружась в искрящемся потоке — и можно было бы наслаждаться только эстетикой, если бы не очевидность того, что под платьем на нём ничего нет. Дойдя до занавеса, Ибо снова кланяется, проводя ладонями по руками и бёдрам — и когда он распрямляется и уходит, платье на нём уже снова узкое и непрозрачное. Запись обрывается тёмным экраном и шквалом аплодисментов. Сяо Чжань пытается понять, что это было — потому что такого не бывает. Ладно, допустим, это какой-то фокус. Но никакой фокус не спасёт Ибо от цензуры — и пусть он пока ещё не звезда мировой величины, но на презентации наверняка были репортёры… Сяо Чжань готов думать и переживать о чём угодно, лишь бы не… Лишь бы не. Потому что оно — да. И причём очень. И с этим срочно надо что-то делать.

***

— Соскучился по няньгао? — Чего ты добиваешься? — Тебе не понравился подарок? — Ты же хотел, чтобы я уехал. — Перехотел. Ибо предложил встретиться в одном из центральных кафе на площади, и Сяо Чжань искренне недоумевал, почему тот выбрал это место, пока не увидел, как он подъезжает и паркуется на мотоцикле практически у самой витрины. — Ты опоздал. — На две минуты. И ты всё ещё здесь. — Тебе не обязательно так красоваться передо мной. — Не обязательно. Но приятно. Ибо поглаживает себя по груди рукой, и его цельная плотная водолазка цвета безлунной ночи расходится ровно посередине. — Тепло здесь. Сяо Чжань моргает. Он подаётся вперёд и чуть наклоняется, чтобы рассмотреть получше — но всё, что он видит, это ровный край ткани, закрытые петли — ни шва, ни замка. Он перегибается через стол, чтобы увидеть место, где ткань всё ещё цела — но и там место похоже на конец идеально аккуратного разреза. — Как ты это делаешь? — Поцелуешь — скажу. — Здесь? — То есть, тебя останавливает только место? — Совсем с ума сошёл? — Что поделать, если Чжань-гэ такой крышесносный.

***

— Умный магнит. — Что? — Умный магнит. Они лежат в постели, восстанавливая дыхание. Сонджу гремит кастрюлями на кухне, и Сяо Чжань чувствует себя как в каком-то сюрреалистическом кино. Тогда в кафе Ибо встал напротив него и провёл его ладонью по своей груди вверх, к горлу, коснулся подушечками его пальцев своего кадыка, а потом губ. Сяо Чжаня закоротило, и он без лишних слов позволил вывести себя на улицу, усадить на мотоцикл и привезти сюда. То, что ткань вновь сошлась под его рукой, в тот момент показалось обычным и ничего не значащим фрагментом. Сяо Чжань всё знает про секс. То есть, это он так думал. Ничего он не знал. Хотя, может быть, дело не в технике, а в том, что это Ибо… — Ты хочешь мне сейчас объяснить механику твоего фокуса? — Это не фокус. — Мм. — Это сплетение ферромагнитных… — Остановись. — Ты же хотел знать. — Не сейчас. — А чего бы ты хотел сейчас? Сонджу заглядывает в спальню. — Чай? Кофе? — Просто воды. Сяо Чжань чувствует себя частицей, блуждавшей во мнимой важности разнообразных целей, и теперь наконец нашедшей свой магнит, обретя целостность, став единым.