Горячие пирожки
16 сентября 2024 г., 06:46
***
— Мы можем поговорить у тебя в офисе? — Хочешь, чтобы я взял тебя там на столе? — Боже, я хочу просто поговорить, и при этом не ебаться! Это возможно? — Я привык достигать невозможного, но ты ставишь какие-то совсем уж нереальные задачи. Разве что на собрании акционеров… Хотя я не уверен, что меня это остановит. — Господи, Ибооо! — А с другой стороны, не зря же существует понятие медового месяца — через несколько недель ты мне надоешь, и я найду себе кого-нибудь помоложе, без всех этих твоих старческих закидонов… — Что? — А что? Не это ли то, о чём ты постоянно думаешь? Не это ли является причиной того, что ты ежесекундно пытаешься соблазнить меня этими своими… собой всем? Каждая клеточка твоего тела буквально орёт постоянно «возьми меня!» — и как я могу не? Так что ты хочешь, чтобы я тебе доказал? Что бы это ни было — я могу. Только не говори, что ты этого не хочешь. Сяо Чжань ошарашенно переводит взгляд на Сонджу, но тот только пожимает плечами и кивает, соглашаясь с Ибо. — Но я не… Ладно, хорошо. Но я не думал… А что я могу поделать? — Понять, зачем тебе нужна картинка того, что ты мне не нужен. Сяо Чжань в задумчивости подносит ко рту правую руку и прикусывает большой палец с идеальным маникюром. Ибо провожает это действие взглядом, выгибает бровь и, качая головой, выходит в коридор, откуда вскоре раздаётся шарканье обуви. Сонджу ловит вопросительный взгляд Чжаня. — Он за миндальным молоком. Чжань кивает. Да, он не верит. Вернее, он верит в то, что такого не бывает. Он знает, что миром правит похоть, и он слишком много повидал, чтобы верить в любовь. Тем более, когда уже есть… — Почему ты не ревнуешь? — К тебе? — Да. — Как я могу? Я его понимаю. — Да как это можно понимать?! Что тут понимать?! Как ты можешь смотреть на то, что он хочет и ебёт другого?! — Я ощущаю, как ему приятно — и меня это заводит. — Но он в этот момент не с тобой! — Э… Это не совсем так. Сяо Чжань раскрыв рот смотрит на Сонджу, потом со стуком зубов захлопывает челюсть. Кажется, он начинает прозревать. — Я не чувствую, что он тобой заменяет меня. Я не чувствую, что он отворачивается от меня, когда он смотрит на тебя. Я не чувствую, что он не хочет меня, когда он хочет тебя. Сяо Чжань кивает. — Да, его руки заняты, его лицо повёрнуто к тебе, но я не чувствую, что в этот момент он бросил меня, что не любит меня, что ваше с ним — отдельно от меня. Если хочешь, наоборот, мне кажется, что он делает это в частности и для меня — показывает мне своё желание и наслаждение — и мне нравится на это смотреть так же, как на то, как он наслаждается едой, идеей или любым другим переживанием, делающим его счастливым. И, если для тебя это имеет значение, я не думаю, что это пройдёт. — Почему ты так уверен? — Я не уверен. Это чувство. Благодаря ему я стал лучше понимать тебя, хотя мы с тобой общались гораздо дольше, но… — Ну да, с собакой не поговоришь, как с человеком. — На самом деле я благодарен тебе за то, как ты обращался со мной — это соответствовало моему отношению к себе, и так я лучше это понял. Очень наглядно было. Сяо Чжань трёт ладонями лицо, потом запрокидывает голову и стонет. — За что… За что мне это?! — А что не так? — Что не так? Да всё! Всё. Не. Так. Мало того, я даже не знаю, как оно теперь, это всё. И что прикажешь с этим делать? — Узнавать заново? Сонджу улыбается. — Хочешь какао? — Нет! Нет, больше никаких ритуальных напитков, никакого шаманства, никаких приворотов! Хватит! С меня хватит. — Чего хватит? Ибо заглядывает в комнату, отдавая Сонджу пакет молока. — Ты быстро. — Бегом метнулся. Так и знал, что вы тут без меня чего-то наговорите. Так чего и кому хватит? Мне вот точно нет. — Сяо Чжань не верит… — Как? Великий маэстро не верит в этого начинающего дизайнера? А поражён в самое кокоро! Как теперь жить? Нет… — Так. Всё. Хватит. Хватит этого цирка. Мы можем поговорить как взрослые люди? — Как кто? Сяо Чжань закатывает глаза. — Гэ, ну ты чего? Я просмотрел всё от Дискавери — там про таких не рассказывали. Сяо Чжань широкими шагами громко топает на кухню и рывком открывает дверцу холодильника. — Баклажаны. У нас нет баклажанов. Пойду… — Ты же не ешь баклажаны. — Откуда… — Ты в детстве… в моём детстве говорил. Чжань обессиленно опускается на стул, но тут же морщится и встаёт. — И ты это помнишь. — Ага. Ибо сияет. Точь-в-точь как щенок, ожидающий похвалу за успешно выполненную задачу. Чжань вздыхает. — Я не знаю. Не знаю, как с этим быть, если это… оно. Я не знаю, что мне с этим делать, и как вообще… — Не надо с этим ничего делать — пусть просто будет. А сделать можно, например, обед… Ибо заискивающе переводит взгляд с Чжаня на Сонджу и обратно. Сонджу улыбается, Чжань качает головой, пожимает плечами… На его лице сменяется с десяток выражений, за которыми Ибо наблюдает, затаив дыхание. А потом у него в кармане вибрирует телефон — и улыбка стекает с лица Ибо. Он читает сообщение. — Фф… Фсё. Мне пора. Лао Сюэ на месте. Я… — он жалостливо смотрит на Сонджу, потом виновато на Сяо Чжаня. — Я вернусь через… два? — Ибо снова переводит взгляд на Сонджу, тот выгибает бровь и качает головой. — Может быть через три… часа. Ибо закусывает губу. Брови домиком, взгляд несчастный, меняющийся на решительный, и сразу снова игривый. — И я вернусь очень, очень голодный. Рассчитываю на вас. Ибо разворачивается и опрометью, чуть не встретившись с косяком, выметается в коридор, на бегу цепляя кеды. Дверь издаёт жалобный скрип, прежде чем захлопнуться под звук его стремительно удаляющихся шагов. — Он хотел сказать «фак» — и передумал? — Мгм. Лао Сюэ не любит, когда ругаются в его присутствии. Он говорит, что мат — это оружие — и его нужно держать в ножнах. — Пфф. Что за профессорские бредни. Ну и… за каким молоком он убежал теперь? Сяо Чжань берёт упаковку, открывает её и льёт молоко в рот, не касаясь горлышка пакета. — Ты не поверишь. — Я постараюсь. — За паучьим. — Что? Чжань закашливается, его голос сипит от попавшего не в то горло молока. — Так. Ладно. У нас есть часов пять точно — туда ехать только час, а судя по… — Куда ехать? — Ты голоден? — Был да. А вот теперь как-то не очень. Сонджу кивает, берёт пару яблок и нож, верит его в пальцах, потом смотрит на всё ещё стоящего Сяо Чжаня. — Ты как? — и кивает на стул. — Пока лучше постою. — Тогда пошли в спальню. Он подхватывает тарелку, кладёт на неё яблоки и проходит мимо Сяо Чжаня в комнату. Тот, недовольно бормоча, плетётся за ним, так и держа в руках пачку молока. В комнате Сонджу ставит тарелку на тумбочку у кровати и отходит к окну. Чжань садится на кровать и наблюдает, как ловко пальцы Сонджу вертят нож. Он думает, что так ни разу и не видел своего верного… Джу в драке. — Ты же слышал про лао Сюэ? — Мгм. — Я вот тоже сначала только слышал — и тоже думал, что это какой-то древний, убелённый сединами недолауреат… Когда тема с одеждой только началась, мне казалось, что это просто блажь, игра, желание сделать что-то своё, не такое, как обычно… Ибо горел этой идеей, это было интересно, приятно было участвовать в этом, комфортно носить… И это действительно красиво. Во всяком случае на выступлениях я чувствовал себя сильно иначе в этой одежде, и прежняя стала казаться грубой, неудобной. Мне нравилось продвигать бренд, нравилось договариваться с инвесторами, было приятно расширять рынок сбыта — не только из-за денег, а чтобы больше людей могли радоваться… Но Ибо нужны были деньги. Когда он заговорил о лаборатории, я не понял, о чём речь — думал, он имеет ввиду какой-то особый вид производственного филиала… Но нет. Он рассказал о паучьем белке и паутине, из которой раньше плели шёлк, а теперь делают канаты и бронежилеты, о самовосстанавливающихся поверхностях, о магнитной пыли… В общем, у него, оказывается, уже к тому моменту была прорва новаторских идей, для которых действительно нужны лаборатории — причём разные. И вот для них ему нужны были деньги. Именно поэтому он стал соглашаться на всякого рода проекты, которые могли помочь либо прямыми инвестициями, либо знакомством с инвесторами, которых бы заинтересовала эта тема, но которые бы не вмешивались в процессы, которых бы не интересовали детали. В частности поэтому он снялся в том фарсе с панголинами — это вроде как некоммерческая организация, и через неё… В общем, да. Так вот. Когда всё только планировалось, он получил задаток, которого хватило на первую лабораторию с минимумом необходимого — и он сразу же полетел к этому лаоши, чтобы пригласить его для сотрудничества. По сути, он для него эту лабораторию и создал. Я в эту тему не вмешивался, занимаясь пиаром через концерты и разные встречи, а Ибо пропадал то на сьёмках, то на производстве… И когда мы, наконец, встречались, то больше уделяли внимание друг другу, чем… В общем, только когда он собрался на двухнедельные съёмки панголинов, то решил, что мне, как представителю бренда, имеет смысл познакомиться с главным технологом. Лично. Сонджу вертит нож, тычет острым кончиком в подушечку пальца, ловит направленный на это взгляд Сяо Чжаня и откладывает нож на подоконник. — Мы договорились встретиться в главном офисе, в том зале, где ты был — помнишь? Там есть маленькая ниша с кухней. Я только вернулся, надеялся… Но Ибо нужно было уезжать раньше, чем планировалось, и мы не успели даже… Короче, я пришёл первым и делал себе кофе… И когда дверь открылась, я думал, это кто-то из сотрудников, а когда увидел его… Ибо задержался в дверях — он с кем-то говорил по телефону — и Сюэ Ян вошёл первым. Я сразу его узнал, хотя столько лет прошло, но… И он тоже понял, что я его узнал. И я… — Вы были знакомы? — Мне было лет девять. Мы тогда жили в пригороде, в не самом благополучном районе… А Сюэ Ян… Мы не были знакомы лично, я не знал, где и с кем он живёт, но знал его имя, потому что его дразнили просто все. Кто дразнил, кто ругал… Он был очень худой и мелкий, поэтому казался младше, но, как я потом понял, был старше, чем на вид. Он вечно был битым, но никогда не унимался, и однажды… Я шёл с мамой с праздника после окончания младшей школы, что-то рассказывал ей… Не помню уже. И когда мы увидели выбегавшую из подворотни местную шпану, то один из них обернулся на меня, провёл большим пальцем по шее и подмигнул. Я уже тогда испугался, а когда заглянул во двор… Он лежал там… Мама тогда потащила меня обратно и всё говорила, что мол доигрался, с бандюками связываться… Я упирался, плакал, говорил, что ему надо помочь… А она сказала, что ему уже никто не поможет, даже господь бог. Она католичка… Я, наверное, тогда и почувствовал — не подумал, а почувствовал — что зачем такой бог… И я… Я дал себя увести. И я думал, что он умер. Потому что он выглядел так… И даже не стонал. И потом… Я старался забыть об этом, а потом мы переехали, и в среднюю школу я пошёл уже в Пекине. Потом познакомился с Ибо… Но эта мысль, что я трус, что я не достоин чего-то такого… настоящего… Что я не достоин быть счастливым, потому что из-за меня умер человек. Мама очень ругалась, когда однажды я высказал ей это — даже отлупила меня — и наказала никогда никому ни при каких обстоятельствах этого не говорить, потому что ни в чём я не виноват. Я и не говорил — но не потому, что перестал считать себя виноватым, а потому, что понял, что это ничего не изменит. И когда мы с Ибо… Когда я понял, как он для меня важен… Я испугался, что могу и его предать… Потому что я трус. И дело не в том, что я себе этого не прощу, а в том, что я не хотел, чтобы это случилось с ним из-за меня — а такого рода ситуации имеют свойство повторяться… — И поэтому ты мужественно свалил от него загодя. — В том числе и поэтому, да. Хотя потом понял, что это и было тем самым предательством, которого я так боялся. Но… Вот теперь всё, я всё понял, вернулся, мы вместе… — И тут твоя совесть восстала из пепла. — Да, типа того. И я был уверен, что с жаждой мести. — И ты испугался. — Да, но не за себя. А за Ибо. Он всё ещё стоял за его спиной, говорил по телефону… Я видел, что он пытается свернуть разговор, он уже звучал очень нетерпеливо… А мне хотелось, чтобы время застыло, потому что я не знал, что делать. Мне было дико страшно. Я вспомнил упоминания пауков, что он узнал о них в лесу, от проводника по кличке Дикий… И у меня сложился паззл, что всё это время Ибо был практически в руках у Сюэ Яна — и что теперь он глава его лабораторий… Я чуть не уронил свой кофе, так у меня дрожали руки — едва смог поставить его на стол. А Сюэ Ян всё это видел… и понимал. — И что? — Ибо закончил разговор, прошёл в зал, хотел что-то сказать — но увидел моё лицо и… Он посмотрел на Сюэ Яна и спросил, знакомы ли мы с ним. А Сюэ Ян обнял его одной рукой за плечи, чуть сжал пальцы и так улыбнулся… Я думал, что поседел в этот момент. А он отпустил Ибо, сделал шаг вперёд, протянул мне руку и сказал «будем знакомы, здоровяк». — Иии? — И… Ибо снова позвонили, и он принял звонок с матом, а потом как-то испуганно глянул на Сюэ Яна и прикусил язык. Сказал, что перезвонит, и выключил телефон. Вообще. А Сюэ Ян обернулся к нему, сказал, что негоже опаздывать, когда его ждут те, на чьи средства он, Ибо, реализует свою мечту, и что мы тут прекрасно разберёмся сами, раз уж у него такой прекрасный и представительный представитель. — А ты? — А я впервые в жизни хотел, чтобы Ибо ушёл. Как можно быстрее. Поэтому как мог активнее закивал и что-то сказал… Какую-то чушь, не помню… Чтобы стереть то впечатление моего страха. И Сюэ Ян тоже закивал и засмеялся… И Ибо ушёл, пообещав, что перезвонит, как доберётся. И только когда за ним закрылась дверь, я понял, что всё это время почти не дышал. А Сюэ Ян похлопал меня по груди, сказал «расслабься, здоровяк» — так, что я аж сел — взял мою чашку и сообщил, что кофе мой остыл, и что он сделает мне новый. Кофе, конечно, не остыл, но я сидел там и думал о том, что Ибо теперь в безопасности, хотя до тех пор волновался, что он поедет в горы на мотоцикле… Я видел, что Сюэ Ян сыплет что-то в чашку… И мне стало вдруг как-то спокойно — что всё, теперь всё закончится, тот мальчик жив — но это не отменяет того, что я ничего для этого не сделал. А значит, я таки должен быть наказан. Я не хотел этого для Ибо, потому что знал, что это не обрадует его, но… В этот момент Сюэ Ян наклонился над моим плечом, прошипел как-то по-змеиному «страх отравляет» и поставил передо мной дымящуюся чашку. Я смотрел на дымок и думал, что вот так уходят мои страхи, вот так уйдёт и моя жизнь. Я выпил всё в пару глотков. Обжёг рот и думал, что это последнее чувство в моей жизни — так что не страшно. А Сюэ Ян как-то обиженно забрал чашку, поцокал языком так недовольно, в том смысле, что я, типа, даже не распробовал… А потом провёл пальцем у меня по щеке — и тогда я понял, что плакал. А он облизал палец и сказал, что я извращенец, и что слёзы мои горше, чем эспрессо. — Но ты не умер. — Нет. Он тогда сел рядом, повернулся ко мне, взял мои руки в свои, заставил смотреть ему в глаза… И сказал, что не собирался меня травить, или что я там себе надумал. Что он рад видеть меня. Что он беспокоился обо мне, потому что был уверен, что я буду мучиться, если буду думать, что он умер, и что когда он очнулся у каких-то монахов, которых таки кто-то позвал, то первое, о чём он подумал, это что нужно мне сказать, что он жив. Но мы к тому моменту уже уехали… Он сказал, что никогда не считал меня предателем, но был уверен, что я так буду думать о себе — и поэтому он считал себя виноватым в том, что я буду страдать из-за него. И он сказал, что вся та гамма переживаний, что отразилась на моём лице при нашей встрече, дала ему понять, что я именно тот мальчик — хотя он и в лицо бы меня узнал, потому что в детстве я был единственным, кто, как он сказал, видел в нём человека. — Нормально. — Да… А потом я вдруг понял, что не могу больше держать это в себе — и разрыдался. Так горько я не плакал никогда — не в смысле, что мне никогда не было горько, а что вот так… Казалось, душа выворачивается наизнанку, и что вот это «выплакать глаза» буквально может произойти. Это было полностью опустошающе, я Сюэ Ян обнимал меня и говорил, что я молодец — и от этого плакать хотелось ещё больше. А потом всё как-то резко прекратилось. Я будто высох, как колодец. И всё. — И что? — И оказалось, что это его личный рецепт «душевного слабительного», которым он очень гордится. И что теперь нам нужно хорошо поесть, а то он уже сутки, а то и больше, не ел, и попить — особенно мне. И я пошёл, просто следуя за ним, как во сне — когда видишь будто со стороны, как твоё тело идёт, а мыслей в нём никаких нет. И только когда я почти всё съел и выпил два стакана уже не помню чего — причём не факт, что я и тогда понимал, что именно ем и пью — только тогда стала возвращаться эмоциональная чувствительность, стали формироваться мысли. — Интересно. Надо узнать рецепт. И что потом? — И всё. Потом он рассказал, как познакомился с Ибо, и как завидовал ему, что у него есть кто-то, кто для него настолько значим… Я ведь не знал… А потом рассказал про своего волка и даоши, который этого волка спас… Там вырубили очередной большой участок леса, и волки стали воровать кур по деревням. На них стали охотится, а этот даоши там медитировал… Короче, он волка у тех деревенских отобрал, но кормить ему его было нечем, как и лечить. А Сюэ Ян в это время возвращался после полутора месяцев жизни в лесу — соскучился было по людям, но как увидел их на дороге и как узнал… Чуть не пошёл сжигать всю ту деревню. Даоши его тогда остановил, сказав, что жизнь волка важнее, и что не деревенские вырубили лес. В общем, теперь волк снова живёт в лесу и время от времени наведывается к тому даоши и к Сюэ Яну, когда тот возвращается домой — потому что последние полгода Сюэ Ян почти безвылазно торчит в лаборатории и творит там какие-то чудеса. — А что у него с тем даоши? — Он для него вроде как учитель, но не совсем. Насколько я понял, он тоже из того монастыря, где Сюэ Яна подлатали, но я не знаю, встретились ли они ещё тогда, или познакомились вот только полтора года назад. Он почти ничего не ест, почти всё время проводит в медитации, но это не строго — и иногда они с Сюэ Яном говорят, гуляют. И Сюэ Ян согласен с ним в том, что для того, чтобы не плодить насилие, нужно быть иммунным и не зависеть ни от кого, но не согласен с методами. Потому что медитация — не для каждого, особенно не для тех, кто провёл детство не в монастыре на всём готовом, а в ежедневной битве за жизнь и хлеб. И вот сейчас, в лаборатории, он наконец может тестировать свои идеи и претворять в жизнь собственно эту идею, потому что… Ибо тебе так и не рассказал про ткань? — Ты не поверишь. — Я постараюсь. — Мы еблись. — Это я заметил. — И, если ты заметил, мы почти НЕ разговаривали нормально. Поэтому я и хотел… — Понятно. Но презентацию ты видел. — Я видел задницу Ибо, выставленную на всеобщее обозрение, и мне было как-то не до ткани. — А. То есть, ты не понял. — Что именно? — Это, кстати, была идея Сюэ Яна — создать иллюзию присутствия. — И всё ещё не понял. — Ничто из наших последних разработок не должно стать достоянием общественности — по крайней мере сейчас. — Но как же… Там же был полный зал. — Кого? — Людей. И репортёров наверняка тоже. — А ты их видел? — Нет. Но слышал. Там же темно было… А-а… Так это был не показ. — Нет. Единственный зритель — ты. Всё — только для тебя. — А кто снимал? — Камера на штативе. — Ну… Я впечатлён. Но так и не понял, почему нельзя…? Ну, то есть, Ибо так точно нельзя выходить на подиум. — Вот это-то как раз он запросто… А ткань… Те свойства, что ты видел, означают, что нет надобности больше… в очень многом. И не только в одежде. В первую очередь в медицине — и этого уже более чем достаточно. А в качестве оружия… В общем — нет. Никак нельзя, чтобы об этом узнали. — Так а зачем… — Сюэ Ян сказал, что лучшей проверкой будет дать тебе повод думать, что всё уже известно — и посмотреть, что ты будешь делать. Захочешь ли первым делом узнать детали технологии, захочешь ли свои лаборатории в Европе, кому захочешь это продавать… — А я сидел и пялился на член под белой юбкой. — А для Ибо было важнее узнать, что ты почувствуешь, когда будешь уверен, что столько людей сидело и стояло рядом с ним. — Пиздец. Не при этом вашем Сюэ Яне будет сказано. — Да…
