Zwang

Многие виды хищников чуют запах крови — запах слабости — на большом расстоянии. Тобирама всегда начеку и свою слабость успешно скрывает большую часть жизни, и не заметить, что по его следу — по следу раненного зверя — идёт хищник он не может даже в самом паршивом состоянии. Особенно если это паршивое состояние — его личная норма. Неужели спустя столько времени, спустя несколько лет совместного мира в Конохе Мадара догадался? Других причин следить за Тобирамой у него быть не может. Его внимание и незримое присутствие, ощущаемое тёмной грозовой нависшей тучей позади, давят и отвлекают, не дают ни единой возможности не замечать. Но почему вдруг сейчас он обратил внимание? Вариантов всего два: либо Хаширама не удержал тайну за закрытым ртом, либо Учиха лишь предполагает что-то, отметив странное поведение Тобирамы в прошлый раз, когда тот с трудом удержался в сознании прямо на его глазах. Должно ли это Тобираму волновать? Ответ приходит сразу: нет. Даже если знает — ничего уже не изменится. Это раньше, когда они были по разные стороны фронта, держать свою сенсорику в тайне было сродни вопроса выживания клана. Но сейчас, когда высшей заботой стало благополучие деревни, а не отдельных кланов, и способности Тобирамы играют и на пользу Учиха, нет никакой разницы, узнает ли Мадара. И тот тоже это должен понимать. Тогда почему же он не может просто оставить Тобираму в покое? Тобирама смаргивает прыгающие чёрные точки перед глазами и проталкивает по горлу вязкую слюну с железным привкусом, — ах точно, не стоит забывать про почуявших слабость хищников. Если Мадара знает — следит он не из-за праздного любопытства. Всему виной простая ненависть из-за смерти Изуны. — Люди говорят, что после Хаширамы ты самый сильный из Сенджу, — слышится вкрадчивый голос, пока Тобираму скручивает пополам, будто выламывая позвонки. — Но я вижу перед собой лишь расклеивающегося слабака. Мне унизительно просто смотреть на тебя, Сенджу. Безлюдный переулок, в котором Тобираму настигли все чувства погибающих товарищей, вдруг кажется не благословением, а проклятием, просто потому, что рядом находится Мадара, и именно сейчас он решил закончить тайную слежку и начать открытую травлю. Слушать его прогнившие речи нет никаких физических сил — все они уходят на то, чтобы оставаться в сознании и не сдаваться боли. — Ты позоришь моего брата. Если тебя увидят, могут подумать, что Изуна проиграл такому жалкому ничтожеству, как ты. Паршивому псу хочется вгрызться в глотку, чтобы подавился своим ядом. Хочется сказать, что, да, Изуна был ещё более жалким, чем он, чем Тобирама. Но голову простреливает острой болью, режущей, такой, словно прямо сейчас Тобираме через ухо воткнули в мозг катану и превращают в кашу содержимое черепа. На глаза без разрешения накатывают застилающие зрение слёзы, желудок сдавливает спазмом, и Тобирама узнаёт это ощущение — так чувствуются разрывающие внутренности ножевые. Так чувствуется смерть от проигрыша врагу. — Это что, слёзы? Позвать братика? Или ты привык, чтобы тебя утешал кто-то помимо Хаширамы? Раньше Тобирама никогда не ценил возможность пережить эпизод в тишине и без посторонних, не думал, насколько ценно молчаливое понимание Хаширамы и его невмешательство. Хочется, чтобы Мадара заткнулся и ушёл, оставил в покое. Но, кажется, тот только входит во вкус, наконец дождавшись, когда враг безоружен и слаб. Значит, стоит доказать, что даже это паршивое состояние не делает из Тобирамы готового принять любые пинки смиренного мученика. Не ожидавший, что ослабленный, в полуобморочном состоянии Сенджу способен на удар, Мадара пропускает порывистый резкий выпад и получает смачный удар по челюсти. Он почти сразу выпрямляется и сжимает кулак, готовясь ответить тем же, но не успевает. Потратив последние силы, Тобирама заваливается на колени следом за своим ударом, не способный сопротивляться земному притяжению. — Похвально! — фыркает Мадара, и даже не видя этого, Тобирама слышит по голосу, как скалится его лицо. — Многие животные, загнанные в угол, предчувствуя свою кончину, тратят последние силы на атаку. — Иди на хер, — получается выдавить из себя у Тобирамы, пока перед глазами мелькают красно-чёрные пятна, словно кровь смешали с землёй. — Забавно слышать это от того, кто стоит в коленопреклонённой позиции. Скрючившись и упираясь похолодевшими руками в землю, Тобирама задаётся вопросом: а на кой чёрт он вообще сопротивляется? Обычно приходится терпеть, чтобы как можно скорее сообщить Хашираме о погибших, о тех, кого ещё можно спасти. Мадара хоть его и ненавидит, но передать Хокаге важную информацию сможет, и нет причин лично того искать. Этот эпизод откровенно хуже обычных, а значит, удержаться в сознании у него никак не получится — тело и разум просто физически не способны вынести столько чужих боли и угасания. А стоит позволить себе отключиться, и разрывающая каждую клетку тела боль пройдёт. — Эй, Учиха, — запинаясь, медленно и тихо зовёт Тобирама, чувствуя, как ещё ниже тело опускается к земле и лоб уже касается холодного грунта, будто он и правда молит Учиху. — Отряд на севере попал в западню. В живых пока остались двое, их пытают. Может, мы ещё успеем их… Не успев договорить, но озвучив главное, Тобирама упускает момент, когда его уносит на волне небытия в благословенную темноту, где больше нет связи со всеми, с кем он когда-либо был знаком, чью чакру беспрерывно ощущает даже на огромных расстояниях, чьи раны и смерти чувствует, словно свои. Открыв глаза посреди ночи в собственном доме на футоне, первое, что Тобирама понимает — нет, не успели, не спасли. Все погибли, не пережив пыток. Его собственное тело будто всё ещё чувствует остаточные прикосновения лезвий и раскалённых прутьев, которыми оставляли шипящие отметины, выбивая информацию. Всё ещё чувствует, как истончается чакра, как тухнет сила самой жизни. Новый эпизод так скоро после предыдущего — это слишком много. Слишком много чужих ощущений и чувств. Тобираме кажется, что он теряет самого себя. А единственное лекарство, единственное, что позволяет себя вновь чувствовать только собой — собственная боль. И он уже знает, как вернуть себя, нужно только дождаться утра, чтобы сообщить Хашираме, что возьмёт очередную одиночную миссию или уйти под прикрытием, никому не сообщив. Вновь проваливаясь в темноту, заменяющую сновидения, Тобирама бессмысленно задаётся вопросом, кто же всё-таки нашёл его поздно вечером в том нелюдимом переулке и принёс домой. Возможно, Учиха передал Хашираме не только данные об отряде на севере, но и о местоположении самого Тобирамы. Засыпая, Тобирама даже не догадывается, насколько далёк от правды, предполагая, что о нём побеспокоился брат.

***

На руках принеся Сенджу домой и передав информацию Хашираме, у Мадары не получается выкинуть из головы произошедшее. На самом деле, не думать об открывшихся способностях Тобирамы не получается с тех самых пор, как он о них узнал. Умение — проклятие — Сенджу должно радовать, должно вызывать злорадство и чувство торжества справедливости, отмщения. Виновник в смерти Изуны страдает похлеще и дольше самого Изуны — о большем и просить не надо! Следя за Тобирамой, обращая внимание на те мелочи, что раньше казались просто странными, но сейчас, когда открылась их природа, видятся пугающими, холодящими кровь, на лице Мадары не расплывается удовлетворённая усмешка, а в груди не зарождается торжество. В противовес ожиданиям, видя долгожданные, вымоленные у богов страдания и боль врага, Мадара почему-то, против собственной природы, чувствует беспокойство, слишком ярко кричащее о малознакомом для него сочувствии. Он и подошёл к Тобираме, скрючившемуся в агонии, лишь во имя злорадства, думая, что стоит открыть рот, объявить о собственной осведомлённости, и внутри наконец разгорится то самое чувство, толкающее к желанию добить раненного врага. Но с каждым словом, не наполненным искренностью, Мадара не чувствовал удовлетворение от чужой боли. Он даже не может представить, насколько сильной та была — что должен чувствовать Сенджу Тобирама, до какого предела должен дойти, чтобы лишиться сознания из-за боли? Тот самый Сенджу, что истекающий кровью и раненный в жизненно важные органы умудрялся доползти до Конохи и отчитаться о выполненной миссии, прежде чем обратиться за медицинской помощью. Насколько же сильно он всё чувствует, если не смог справиться с таким эпизодом? И так было всегда, с самого его детства? Так было и когда Изуна умирал долгие несколько дней? Тобирама и его чувствовал? Ведь, по словам Хаширамы, ему достаточно побыть с человеком на расстоянии нескольких метров, чтобы войти с ним в неразрывную до самой смерти одного из них связь. Тобирама умирал вместе с Изуной? Вернувшись к дому Тобирамы, Мадара остаётся в тени деревьев, не сводя взгляда с входной двери, будто стоит ему отвести глаза, и Тобирама исчезнет, не выдержит боли и умрёт вместе с ней. Вместо злорадства на языке ощущается вкус сажи. Гадкий вкус сожаления. Не заметив, как прошла ночь, из пучины размышлений вырывает картина того, как на рассвете Тобирама, одевшись в неприметную тёмную одежду разведчиков, словно вор, выбирается через окно на крышу собственного дома и, натянув на нижнюю половину лица маску, устремляется прочь от Конохи. Однажды Мадара уже видел Сенджу в этой одежде. И в тот раз он не знал, чему удивляться больше: внешнему виду Тобирамы или его многочисленным ранам и гематомам, словно тот напрочь забыл любые основы защиты. И сейчас, видя то же невзрачное облачение, скрывающее личность Тобирамы, к горлу подкатывает комок предчувствия чего-то неправильного. Без раздумий Мадара отправляется следом.

***

Ближайший городок встречает спешащими по делам людьми, смехом детей и запахом свежей еды с рынка, но Тобирама ничего этого не замечает. Перед глазами всё ещё расплываются тёмные пятна, намекающие, что сознание его довольно хрупкое и в любой момент грозиться померкнуть — с каждым прожитым годом последствия подобных эпизодов становятся всё хуже и дольше проходят. Скорее всего однажды он не сможет вынырнуть, не сможет вернуться к самому себе, к собственным чувствам, а так и останется тонуть в водовороте чужих страданий и смертей, заблудившись в них в последний раз и навсегда. По телу пробегает дрожь, в районе печени колит и жжёт фантомными ножевыми, коленные чашечки простреливает иллюзорными переломами, в ушах звенят чужие пробитые барабанные перепонки. Каждую секунду Тобирама себе напоминает, что это всё ему не принадлежит, что тело его здорово и без увечий, даже если каждое нервное окончание твердит о другом. На окраине города в глаза легко бросается потрёпанный вид старого, с покосившейся крышей питейного заведения — любимого пристанища наёмников. И именно туда Тобирама и сворачивает. Долго стараться не приходится. Один его чистый и довольно опрятный вид уже привлекает внимание местных, а пара громких вызывающих слов — и дело сделано. Все присутствующие живо забывают о выпивке и обезумевшей толпой, легко купившейся на наживку из оскорблений, набрасывается на пожаловавшего незнакомца — на Тобираму — с кулаками. Мощным ударом в солнечное сплетение, выбившим весь воздух и заставившим задыхаться, Тобираму буквально выбивают из бара. Не пытаясь прикрыться или контратаковать, он спиной падает на землю и несколько секунд совсем не шевелится, позволяя наёмникам, дорвавшимся до бесплатного развлечения, избивать себя ногами по незащищённым участкам тела и по прикрытому маской лицу. Боль обжигающими красными цветами растекается и проникает в голову облегчением, наконец давая возможность забыть о фантомной, ничем не излечимой чужой, что кислотой уже прожгла душу и навсегда оставила в ней незаживающие дыры. Наконец получается забыть о всех погибших, очистить голову и чувства от других и остаться самому. Наконец чувствуя собственную боль, Тобирама ощущает себя живым. Самим собой. Вдруг, совсем не по сценарию, за шиворот хватает чья-то твёрдая рука, и Тобираму, не успевшего открыть глаза и увидеть нарушителя его плана, как грязную шавку отшвыривают в сторону от обезумевшей толпы, уводя из-под траектории ударов. — Вон пошли, — сквозь головокружение и какофонию звуков пробивается знакомый жёсткий голос. — «Этот» сам напросился! Ты кто такой вообще, чтобы приказывать?! Или сам хочешь преподать этому мусору урок? — отвечает другой голос в явном кураже от внезапно подвалившей возможности почесать о кого-то кулаки. — Я тот, чьи приказы лучше выполнять, — кратко отвечает Мадара. И после его слов внезапно поднимается настоящий хаос из звуков. — Чего?! Да как ты смеешь… — Заткнись! Это же… — Не закрывай мне рот, придурок, чего это ты вдруг… Что именно происходит, Тобирама не знает и не видит, но может предположить, что кто-то из выбранных им на роль истязателей наёмников узнал в Мадаре главу клана Учиха, и теперь всеми силами пытается образумить своих товарищей и послушаться приказа противника, которого даже им всем вместе не одолеть. Спустя несколько мгновений перешёптываний и последовавших за ним извинений и раскланиваний перед Мадарой, следует топот, а за ним тишина. Тобирама не пытается встать и оглянуться, и так зная, что все ушли. Все, кроме… — Ты так долго не подходил ближе, потому что решал, не присоединиться ли? — сипло фыркает Тобирама, наконец чувствуя в себе вернувшиеся силы. Но по правде, он бы предпочёл подольше терпеть побои — из-за Мадары этих оказалось недостаточно, чтобы вытеснить абсолютно все ощущения других, все вчерашние смерти. И чего этот Учиха вообще вмешался? Зачем вообще следовал за ним? И правда подумывал присоединиться и использовать шанс отомстить, пока Тобирама и не думает давать сдачи или защищаться? — Давай возвращаться в Коноху. Тебя стоит осмотреть, — вместо ответа, говорит Мадара, подойдя ближе. Это что такое? Это что, жалость? Тобираме хочется расхохотаться и плюнуть в лицо Мадары — да что он несёт? Почему бы не поступить правильно — не добавить ему ещё несколько крепких ударов? Тобираме не нужна жалость. Ему нужно почувствовать себя собой. А для этого… — Ты что, забыл? — не поднимаясь с земли и впившись взглядом в Мадару, шипит Тобирама, почти физически чувствуя яд, пропитавший его слова. — Твой брат действительно мучился. Не только когда моя катана вспорола его живот, а все три долгие дня, пока умирал, Изуне было невыносимо больно. Может, он не говорил тебе, но с такой болью… Уверен, он молил Ками, чтобы тот забрал его жизнь, лишь бы больше ничего не чувствовать. Он знал, что не выживет, и его душили слёзы и сожаления, которым он не позволял вырваться. А ты… после этого ты, Учиха Мадара, что, жалеешь убийцу Изуны? Меня? Его слова срабатывают. Мадара с рыком бросается на него, хватает за грудки и дёргает его, несопротивляющегося, на себя. Но вместо удара следует просто долгий, полный ярости взгляд. Тобирама чувствует, как им Мадара проходится по всему его лицу, всё ещё наполовину прикрытому маской, по спутавшимся волосам с травой и землёй в них. И злость в чёрных глазах вдруг сменяется на что-то другое. Будто даже без шарингана Мадара смог увидеть, насколько больно самому Тобираме. Как ему до сих пор болит и смерть Изуны, которого он не хотел убивать собственными руками, но не имел выбора. Как хотел умереть вместо него, просто чтобы прекратить чувствовать. Мадара вдруг выглядит так, будто впервые в жизни не чувствует ненависти к Тобираме. Будто задаётся вопросами: разве можно прожить столько лет и нести столько боли? Разве можно волочить за собой столько смертей, грузом повисших на плечах, каждый день пожирающих душу кусок за куском? — Давай возвращаться в Коноху, пока не заметили нашего отсутствия, — говорит Мадара, оставляя всё остальное невысказанным, но отпечатавшимся в радужках глаз.