Zwang

Мадара заходит к Хашираме в кабинет и с полувзгляда понимает, что что-то не так, хотя видна только спина друга. После стольких лет одного вида напряженной спины достаточно, чтобы сделать вывод — что-то совсем не в порядке. А по долгому выдоху, который Хаширама даже не пытается скрыть, ясно точно — грядет катастрофа. — Что там? — Это последний отчёт от Токи, срочно доставленный напрямую ко мне, — повернувшись к Мадаре, хмурясь, отвечает Хаширама. Солнце светит ему прямо в спину, и из-за игры теней лицо его кажется мрачным, предвещающим недобрые вести. — С его отправки прошло около суток. И прежде, чем Хаширама продолжает, Мадара уже догадывается, что услышит. И как бы ему не было плевать на Току, что-то в солнечном сплетении сжимается в клубок тревоги. — Их отряд собрал все сведения и передал нам, миссию можно считать выполненной. Но… в отчете Тока сообщает, что их окружили. Она… прощается. Больше половины шиноби не доживает до старости, подобные отчёты, близость смерти — норма их жизни. Если бы Мадара реагировал на каждую потерю в боевом составе — давно бы сошел с ума. Да и Току он вовсе бы и не запомнил — она все лишь одна из множества Сенджу, — если бы та довольно часто не крутилась возле Тобирамы. И именно в этом сейчас и заключается проблема. Она близка с Тобирамой. Тревога в груди становится почти осязаемой. Мадара будто заранее знает, к чему приведёт этот разговор. — Нужно отправить группу опытных шиноби им на поддержку, — но, видя взгляд Хаширамы, он добавляет то, что хотел оставить не озвученным, что-то слишком очевидное: — Или для зачистки. Нельзя оставлять следы. — Да. Я выберу правильных шиноби, владеющих техниками запечатывания — попробуем вернуть тела в Коноху. Если так говорит Хаширама — тот, кто ни на мгновение не теряет оптимизма, искренне верящий в лучший исход, значит… — На рассвете Тобирама покинул Коноху. Значит, надежды уже нет. Тобирама не ушёл бы самовольно на помощь, не предупредив брата, не взяв больше подкрепления. Если он ушёл один — значит, всё уже произошло. Помощь никому больше не нужна. В лучшем случае, отряд Токи может вернуться только в запечатывающих свитках для транспортировки трупов. — Ты единственный, кроме меня, кто знает о его способностях, — помассировав переносицу жестом позаимствованным у младшего брата, продолжает Хаширама. — Они с Токой были близки. Я думаю, что он может совершить большую ошибку, в попытках справиться с её потерей. — Сев за стол и сцепив руки перед лицом, нахмурив брови ещё сильнее, Хаширама внезапно выглядит тем самым Хокаге, которого пытался из него сделать брат — тем, кто ставит интересы Конохи и всеобщего блага превыше всего. — Мадара, верни моего брата в Коноху. — Ты даёшь мне миссию? — Скорее, это личная просьба. Никто не должен знать. Сухо кивнув, Мадара поспешно покидает Резиденцию. Но не потому, что спешит отправиться на поиски младшего Сенджу. А просто чтобы уйти до того, как скажет что-то лишнее. В груди клокочет тихая ярость. Как бы внешне они не отличались характерами, Хаширама такой же, как Тобирама: оба ставят Коноху превыше всего. Оба готовы пожертвовать всем и всеми — не важно, собой или близким — ради её блага. Поэтому Хаширама и обратился к Мадаре. Потому что хочет просто вернуть Тобираму в деревню. Не помочь. А вернуть его и его сенсорику в Коноху. Не ставя превыше его состояние, не думая о боли. Ни словом не обмолвившись, как его вернуть. Лишь бы живым и не натворившим ошибок. Сухая просьба. Если бы Хаширама беспокоился о душе брата, он бы отправился сам. Он бы просил не вернуть, а спасти. Мадара совсем не тот, кто смог бы поддержать, утихомирить развернувшуюся бурю внутри. И уж точно не сможет дать этого Тобираме. Он видел его, но может только догадываться, что творится у того в груди. Хаширама тоже. И это возвращает Мадару к мысли, которую он гонит от себя уже несколько недель, мысли, которая поселилась в его голове в тот момент, когда он видел, как ломает Тобираму. Когда в нём проснулось сочувствие к своему врагу. Почему же Хашираму это не волнует? Почему он не предпримет все возможные способы, чтобы лишить Тобираму этого груза? Почему он предпочитает пользоваться его умениями во благо деревни? Как он вообще может годами — почти всю свою жизнь — наблюдать за тем, как, стараясь ради других, страдает его младший брат? Разве оно того стоит? И почему вообще это волнует Мадару? Волнует, что Тобираме — его уже не совсем врагу — нужен рядом кто-то близкий и тёплый, кто-то важный, а не… он. Неужели нескольких раз, когда он стал свидетелем его эпизодов, было достаточно? Это отношение к собственному брату, эта неспособность поставить его интересы выше благополучия деревни… Мадаре чужды. Ради кого-то родного и близкого он бы пожертвовал не просто выгодными умениями для Конохи. Он бы пожертвовал всем. И если бы на весах с одной стороны был Изуна, а с другой — вся Коноха, он бы не сомневался. Лично сжег бы всё дотла. Но Изуны больше нет. А другого человека, ради которого он бы отдал всё, не появилось. Он выполнит просьбу своего Хокаге — лучшего друга — и вернёт Тобираму домой. Но не думать о том, что у того происходит внутри, он, почему-то, больше не может.

***

— Что ты делаешь?! — рычит Тобирама, пытаясь вывернуться из-под навалившегося сверху тела, но Мадара держит крепко. Выследить Тобираму не составило труда — было слишком очевидным, что тот отправится в сторону деревни скрытого Тумана, туда, где погиб отряд Токи. И, разумеется, не было и шанса, что погоню за собой тот оставит незамеченной. Но Мадара рассчитывал, что Тобираму это не озаботит, и тот будет предполагать, что он поступит как в прошлый раз — вмешается только при необходимости. Ничто в их взаимоотношениях не намекало, что Мадара, догнав его, не будет ждать и следить из-за деревьев, наблюдая за развитием событий. Тобирама точно не мог предположить, что Учиха совершенно плебейским способом накинется на него сзади и повалит на землю, не дав добраться до шиноби чужой деревни в жалких двухстах метрах. — Какого черта ты вмешиваешься?! Какое тебе дело?! Какое ему дело? О, Мадара и сам бы хотел знать! Но за минувшие недели с момента, когда он стал свидетелем безумного ритуала Сенджу по самоизбиению в попытке почувствовать хоть что-то лично, он не мог перестать об этом думать. Оказалось, он просто не способен относиться к Тобираме равнодушно. И если раньше его наполняла ненависть, то сейчас что-то изменилось. Узнав больше, он сам изменился. Раньше Мадара хотел отмщения, чтобы Сенджу также, как Изуна, долгие три дня мучился в предсмертной агонии. Он лелеял свою ненависть годами. Но, когда понял, что Сенджу уже всё это прошёл — в прямом смысле вместе с Изуной испытал все муки, прочувствовал в полной мере, как каждую клетку тела наполняет смертью… Мадара обнаружил, что возмездие давным-давно свершилось. Вот только Изуна, отмучавшись, ушёл, а Тобирама остался, добровольно обречённый переживать подобное вновь и вновь. Эта способность выглядит хуже, чем проклятье Учиха. И Тобирама, оказывается, лишь умело носит маску сильного человека. Собственная смерть для него была бы подобна манне. Нескольких раз, когда Мадара стал свидетелем ломки Сенджу, оказалось достаточно, чтобы заглянуть за личину истинного шиноби и увидеть безграничную преданность клану и Конохе. И понять, что вместо удовлетворения и злорадства в собственной груди распустилось сочувствие. Бурьяном проросло желание что-то с этим сделать. Ведь Тобирама вместо холодного и бесчувственного шиноби вдруг предстал просто сломленным, измученным человеком, с усердием несущим на своих плечах непомерную тяжесть, которую Мадара ему, оказывается, никогда не желал. Во всех этих видимых силе и усердии он вдруг увидел поразительную хрупкость. Поселилось ощущение, что ещё одна смерть — и Тобирама действительно разлетится на осколки. Но, что самое ужасное, тот, не сопротивляясь, будто к этому и стремится. И это… это почему-то злит. Злит, что он даже не может его ненавидеть. Что Тобирама наказывает себя сильнее, чем когда-либо хотел Мадара. У него не было плана, что делать, когда он догонит Тобираму. Поэтому, только увидев, что тот намерен пойти по знакомому пути — напасть на шиноби тумана, чтобы почувствовать жизнь, Мадара понял, что не может этого допустить. Пусть Хаширама и не просил уберечь брата, но Мадара не может позволить Тобираме создать сенсорную связь с этими незнакомцами, не может позволить справиться с болью этим извращенным способом, причиняя её себе. — Слезь с меня, — шипит Тобирама, и Мадара только сейчас понимает, чувствует, что навалился грудью Сенджу на спину, придавил всем своим телом и прижал к земле его руки своими. Даже сквозь ткань перчаток чувствует, что руки у Тобирамы холодные. А под одеждой — снова без единого доспеха — он меньше, чем казался. Истощённее. Резко поднявшись, словно обжегшись, Мадара кривится от полярных чувств: одновременно Тобираме хочется посочувствовать, хлопнуть по плечу, как он бы сделал с тем же Хаширамой, сопроводить его домой и передать брату; и в то же время ему хочется со всей силы заехать по лицу, чтобы выбить эту нездоровую дурость из головы. Он столько лет мечтал отомстить, думал о том, как лично покарает Сенджу, что невольно в глубине души принял за факт, что только ему решать, страдать ли Сенджу вообще. А после открывшихся фактов, хочется почему-то совершенно другого. Хочется… Но додумать не получается. Получив свободу, Тобирама, поднявшись на ноги, неожиданно бросается на него, атакуя прямо в лоб. И Мадара конечно же сразу отвечает — он никогда не мог проигнорировать Сенджу. Особенно не тогда, когда в груди не успокоилась злость на самого Тобираму за то, что с собой делает, и на Хашираму за то, что всё это позволяет. За то, что ему самому не всё равно, хотя должно быть. Они дерутся грязно, будто гражданские в баре, не стараясь разгонять чакру по телу, не применяя не то что техник — обычных приемов тайдзюцу. Словно ни один из них не умеет драться. Каждый удар так — не важно, нанесённый или пропущенный — ощущается ярче, сильнее. Мадара же хотел предотвратить драку, предотвратить новую боль, так почему же он не может не реагировать на провокации? Не может не отвечать Тобираме? Мадара чувствует все пропущенные кулаки, врезающиеся ему в скулу. Чувствует, как спирает дыхание, когда удары приходятся в незащищенный корпус. Он бьет Тобираму по лицу, разбивая губы в кровь, и лишь чудом не выбивая зубы. Но тот не останавливается, даже не морщится, а рвётся вперед, словно жаждет большего. Будто не чувствует всё за них двоих. Очередной удар по лицу Тобирамы, в попытке привести в чувства, заставляет голову того страшно дёрнуться — Мадара на мгновение пугается, что в шее у того что-то щёлкнет. Но Тобирама, лишь сморгнув, хватается за ворот его рубашки, а второй рукой с размаху бьет в ухо. В ушах раздается звон, и звук с правой стороны ненадолго пропадает. От злости темнеет в глазах. Гадёныш! Сам вынуждает! Хочет почувствовать?! Так Мадара даст желаемое! Он делает подсечку Тобираме, но тот его не отпускает, — рубаха Мадары трещит и рвётся на воротнике, — и они вдвоем падают на землю. Перекатываются, вцепившись друг в друга. Оказавшись сверху, Мадара пытается удержать Тобираму за шею, успокоить и его и себя, остановить — пусть драка с ним и безопаснее, чем с чужими шиноби, но всё равно это безумие. Рот Тобирамы весь окрашен красным, бровь разбита и кровь оттуда залила один глаз. Мадара, наверное, выглядит не лучше. Половина лица онемела — по нему прилетело почти с десяток ударов. Они неотрывно смотрят друг на друга. Легкие покалывает прохладным воздухом, полным тяжелого тумана. Вокруг застыла звенящая тишина, нарушаемая лишь их тяжелым дыханием. Явно не разделяя намерение все прекратить, Тобирама сильнее сжимает его порванную рубаху. То, что ему ограничивают кислород, он даже не замечает. — Да ты успокоишься когда-нибудь?! — отпустив его шею, рычит Мадара, и встряхивает за плечи. — Я не могу… Мне нужно почувствовать… Больше. Не зная, что делать, как это остановить, Мадара бьет наотмашь. Но настоящего удара не получается — лишь слабая унизительная пощечина. Голова Тобирамы дёргается в сторону, и он сплевывает кровь. Та вязко пачкает его щеку, тянется ниточкой к земле. Тобирама скалится: — Ещё. Встряхнув его за грудки, Мадара смотрит в полные безумия глаза, в которых плещутся одновременно и жажда, и смиренное отчаяние. Белые ресницы дрожат, на мгновение пряча взгляд. — Ну же. Проигнорировать не получается, но и на новый удар больше нет — желания — сил. Видя, как алые губы произносят эти слова, Мадара не может отвести от них взгляд. Чужая покорность пьянит. Нужда в нем, в Мадаре, разогревает кровь до состояния магмы. Оказывается, он уже давно хотел видеть Сенджу в таком положении — под собой. Почти не отдавая отчёт в том, что делает, Мадара вновь дергает Тобираму за грудки, и они снова встречаются в ударе. Но в этот раз бьются их губы. Тобирама словно за раз выдыхает весь воздух в рот Мадары, и тот, вцепившись в шею одной рукой, а второй смяв в кулак водолазку в районе сердца, проводит языком по разбитым губам, собирая вкус железа. Тобирама шипит, когда его разбитые губы жестоко сминают в поцелуе, но вместо того, чтобы ударить, хватается за Мадару и отвечает. Открывает рот шире, позволяет превращать боль в наслаждение. Они грубо сжимают друг друга, жестко проводят руками по плечам, спине и бокам, оттягивают волосы, словно не прекратили борьбу, а лишь позволили ей немного видоизмениться. Без предупреждения и совершенно не бережно Тобирама сжимает Мадару между ног, и у него темнеет перед глазами и вырывается глухой стон — стоит так болезненно, что, кажется, если с этим ничего не сделать, он сойдет с ума. Хотя, кажется, это уже произошло, когда он не смог оторвать взгляд от окровавленных губ, и всё бурлящее внутри вылилось вместо удара в поцелуй. — Что ты… — хочет спросить Мадара, но ему не дают уверенные руки, дергающие завязки штанов, чтобы высвободить член. — Давай же. Они не раздеваются. Мадара второпях помогает стянуть штаны с Тобирамы, оставив их болтаться на одной ноге. Зубами стягивает перчатку с руки и, не разрывая зрительного контакта, облизывает два пальца. — Быстрее, — шире разведя бедра, совершенно не смущаясь своего положения, приказывает Тобирама. Он определённо помешался рассудком. И это заразно. В голове у Мадары шумит, а в груди распирает от учащенного сердцебиения — настолько нуждающийся в нем, в Мадаре, взгляд у Сенджу. То, что тот нуждается в равной степени либо в том, чтобы он его избил, либо чтобы взял — Мадара не думает. Стараясь не спешить и как можно аккуратнее разработать колечко мышц, Мадара с силой сжимает челюсти: внутри слишком узко и сухо, и времени на подготовку уйдет прилично. Но также там горячо настолько, что поджимаются яйца. Мадаре до боли хочет оказаться внутри на полную длину. Хочется заставить исказиться лицо Тобирамы не от боли. — Не медли, — будто прочитав мысли, выдыхает Тобирама. — Идиот. Я тебя порву. Необходимо… — Мне нужно сейчас… Я так хочу. Взгляду из-под потемневшей челки Мадара отказать не может. Сев, упираясь коленями в землю, он берёт Тобираму за ноги, разводит их шире и приподнимает ягодицы себе на бедра. Колечко мышц, узкое и розовое, сжимается в нетерпении. От всей этой открытой позы, от которой так и прёт доверием, срывает голову. Он старается гнать от себя мысль, что, на самом деле, это не проявление доверия, а Тобирама, на самом деле, просто пытается забыться. — Долго ты ещё… Но Тобирама не успевает договорить, весь воздух из него вышибает — наскоро распределив по головке слюну, Мадара по чуть-чуть протискивается внутрь, поглаживая подрагивающие бёдра. Ему хочется сказать что-то успокаивающее, что-то для себя непривычное, но вместо этого он сжимает шею Тобирамы, не давая свободно вдохнуть. В ответ на грубость член Тобирамы дёргается и выступает смазка. Глаза закатываются. Все его тело напрягается и словно одновременно расслабляется, принимая Мадару до конца. Разглядывая лицо, искаженное и болью, и наслаждением, заглядывая в полуприкрытые подрагивающими ресницами глаза, Мадаре вдруг нестерпимо хочется, как псу, зализать, залечить следы их недавней драки. — Быстрее. Сучёныш. Усмехнувшись, он меняет позу и, накрыв Тобираму сверху, сразу берёт быстрый темп. Одежда моментально прилипает к разгоряченному телу, но тратить время, чтобы снять её, нет никакого желания. Удерживая себя на локте, второй рукой он сжимает волосы Тобирамы на затылке и запрокидывает тому голову, чтобы сразу приникнуть ртом к беззащитной шее прямо под челюстью. — Не останавливайся, — со стоном выдыхает Тобирама, оплетая руками Мадару, впиваясь ногтями в спину и оставляя жгучие полосы от ногтей даже сквозь ткань. — Теперь чувствуешь? Чувствуешь только то, что я тебе даю? — Да-а… Только не останавливайся… — Ни за что. С трудом сдерживаясь, чтобы не кончить первым, Мадара дожидается, когда рот Тобирамы беззвучно распахивается, а водолазку заливает белым. Только после этого он отпускает себя. Сознание на мгновение будто меркнет, но, придя в себя, в голове остается пустота. Медленно отстранившись, продолжая тяжело дышать, Мадара не может перестать смотреть на откровенно раскинувшегося на спине Сенджу. Тот так и не свёл ноги — из колечка мышц вытекает белое с розовыми разводами. Он… всё же его порвал. Не зная, откуда в нём это желание позаботиться, Мадара сдвигается, чтобы помочь. Но, словно почувствов чужое намерение, Тобирама, будто специально избегая чуждой для себя заботы, садится и достает из подсумка бинт, чтобы использовать для очищения. — Хаширама отправил отряд зачистки? — вдруг спрашивает Тобирама, напомнив об изначальной причине, почему они оба тут оказались. Отряд Токи. — Да. Тебе не нужно идти к ней, — стараясь, чтобы голос звучал обычно, а не неуместно хрипло, после недавнего наслаждения, отвечает Мадара. Ему вдруг кажется важным, чтобы Тобирама не видел тело кузины в том состоянии, в котором его наверняка бросили после сражения. Если от неё вообще что-то осталось. Просто кивнув, Тобирама отворачивается и больше ничего не говорит. Поверить в только что произошедшее сложно — их словно настигло затмение и весь мир ненадолго оказался где-то далеко. Но что дальше? Сенджу будет делать вид, что ничего не произошло? Как не было всех его актов самоистязания до этого? Спокойно приведя себя в порядок и не перекинувшись больше ни словом, они молча направляются обратно в Коноху. Тобирама выглядит вновь самим собой — если не считать разбитых губ и крови на лице, — и это, почему-то, вновь поднимает в груди бурю. — Ты больше не можешь забываться, позволяя себя избивать, — будто против собственной воли, говорит Мадара. Почему? Почему ему не всё равно? — Однажды ты так умрешь. — Неужели беспокоишься? Это из-за того, что было? Хочешь предложить свою помощь? — холодно и ядовито спрашивает Тобирама. Мадара не успевает подумать — толкает его, прижимая спиной к дереву, и зло смотрит в уставшие глаза, надеясь, что его поймут без слов: нет, не из-за того, что только что между ними было. Тобирама, конечно же, не понимает. Он молча отстраняет Мадару от себя и продолжает путь, считая разговор оконченным. Неудивительно. Ведь за всё это время никто не остановил его от этого саморазрушения. Не поставил его самого выше благополучия других. Мадара не тот, кого это должно волновать, но… Он ещё сам до конца не разобрался, для себя понимая пока только то, что заменить собственную истлевшую ненависть на это — на обычный секс, чтобы забыться, — ему недостаточно. Глядя на Тобираму, он знает — этого мало. Словно конец и начало — всё в одном человеке. Тот, кто забрал его свет, его брата, — единственный, кто может возместить эту потерю, заменив чем-то таким же важным.