Танец на коже

Когда-то Зонтик, в минуты сомнений и волнений, любил обнимать свою алебарду. Она дарила ему чувство покоя и защищённости. Он никогда не пользовался ею по прямому назначению, ибо был слишком мягким, чтобы нападать. Но ему нравилось ощущать в руках нагревающееся от тепла его ладоней деревянное древко. Остро наточенное лезвие блестело в лучах солнца и луны, но ни разу не пробовало крови. Когда Зонтик, страдая от предательства, обратил свою любимую алебарду в человека, он мысленно просил лишь об одном — получить того, кто не предаст. Кто будет любить, будет защищать и будет рядом. Алебард оказался строгим, суровым и мрачным человеком. Зонтик чувствовал себя рядом с ним ещё более защищённо, чем раньше. Он побаивался своего первого министра, но одновременно любил его — той самой, верной и искренней, любовью Создателя к своему созданию. Но если в любви Создателей чаще было нежное снисхождение, то Зонтик относился к Алебарду, как к отцу. Строгому, но справедливому, который отругать может, но бесконечно защитит от всех напастей, в которые Зонтик мог попасть. Алебарда стала человеком, но сохранила свою любовь быть рядом с Создателем. Алебард приходил каждую ночь, перед тем, как Зонтик ложился спать, и садился на кровать. Он прижимал к себе Зонтика и рассеянно гладил его по спине, забираясь прохладной, но постепенно греющейся рукой под тонкую сорочку Создателя. Зонтик прятал лицо в складках мантии на груди своего создания и размеренно дышал, вдыхая любимый, слегка древесный, запах. Он не ощущал себя нигде в таком равновесии, как в руках Алебарда. Обычно Алебард молчал, но иногда рассказывал истории. Он не был творческим созданием, и все его истории были реально пережитыми на посту первого министра. Зонтик внимательно слушал, закрыв глаза. Тонкие длинные пальцы неспешно выводили на спине и пояснице одному только Алебарду известные рисунки. Алебард не менял узор в течение долгих часов, пока рисунок, наконец, не начинал щекотать влажную от недавнего душа кожу. Зонтик любил это щекочущее ощущение. Оно словно разжигало огонь после мягких подушечек пальцев, будто Алебард рисовал на его спине кисточкой, смоченной в мерно мерцающем свечном огне. Очередной вечер. Алебард размеренным негромким голосом рассказывал о мальчике с окраин, который каждое утро украшал дворцовый двор собственноручно выращенными тюльпанами. Его пальцы лениво слонялись на пояснице Зонтика, проникнув под сорочку. Зонтик давно избавился от шорт, в которых было душно и некомфортно после расслабляющего душа, и первый министр спокойно кружил снизу, иногда забредая на подтянутые, слегка пухлые ягодички. Зонтик разморено дышал, постепенно погружаясь в дремотную негу, когда вдруг пальцы соскочили со своего привычного маршрута, не закончив рисунок на пояснице, и принялись скользить по нежной коже ягодиц. Зонтик моргнул и приоткрыл затянутые дремотой глаза, озадаченно прислушиваясь к ощущениями. Они были положительными, и он вновь опустил напрягшиеся было веки. Алебард помолчал с минуту, а потом, как ни в чём не бывало, продолжил рассказ о светлых приключениях обычного зонтопийского мальчика. Его пальцы выводили на ягодицах круги, цветы и невнятные многоугольные символы, вновь войдя в ритм и больше не отклоняясь от курса. Постепенно Зонтик привык к новому рисунку. Каждый вечер Алебард начинал рисовать с его спины, но по мере рассказа спускался всё ниже и ниже, пока длинные пальцы не начинали скользить по обнажённым ягодицам, заставляя покрываться их мурашками запоздалого стыда. В первую ночь Зонтик не надел нижнее бельё, потому что сушил его возле камина. Но бельё не вернулось и после, и Алебард безнаказанно пламенел ягодичную кожу, делая вид, что его это совершенно не волновало. В этот раз главной героиней была молодая зонтопийка, плетущая венки для маленьких статуй Великого Зонтика. Чем дальше распространялась вера в Божество, чем большими мистическими дополнениями оно обрастало, тем меньше Зонтик ассоциировал себя с этим самым Великим. Он слушал размеренные речи Алебарда, как ребёнок, отец которого рассказывал сказку. Пальцы разрисовали бесконечную восьмёрку, после чего, обведя кончиками подушечек влажноватый копчик, неспешно прошлись по ягодичной впадинке, посылая в мозг разряд электричества. Зонтик замер, резко открыв глаза. Он пугливо вслушивался в дыхание Алебарда, ожидая его изменения, но первый министр не замолчал, не задышал сильнее и даже не сбился с хорошо поставленной речи. Она была всё такой же тихой, журчащей и неспешной. Пальцы продолжали разрисовывать ягодицы, время от времени, следуя рисунку, проходя в глубине впадинки, и через время Зонтик вновь расслабился, не получив никаких тревожных звоночков. С этого дня Алебард рисовал не только на ягодицах, но и между ними. Он крайне бережно проводил пальцем по влажной впадине, поросшей редкими мягкими волосками, и Зонтик поймал себя на смутном ощущении, что эти касания были более волнительными и приятными. Всякий раз, как мягкие подушечки, слегка надавливая, проходились по тончайшей коже, собирая влагу, его тельце покрывалось мелкими пупырышками, а дыхание слегка сбивалось. Озадаченный этим феноменом, Зонтик даже не замечал, что танцы пальцев во впадинке время от времени становились всё более продолжительными и медленными. Алебард словно дразнил его, неспешно проводя пальцами сверху вниз, и дольше всего подушечки оставались там, где впадинка становилась сморщенной. Новое движение в танце — пальцы мягко обводили складки, после чего возвращались вверх, проходили по впадинке, снова ласкали пульсирующие морщинки… Зонтик ощущал дыхание всё более сбитым. Он прятал лицо в мантии первого министра, дрожал ногами и неосознанно разводил их чуть шире, словно давая пальцам больше свободы. Танцы на спине становились всё короче — Алебард вновь и вновь поглаживал вход в его норку, заставляя складочную кожу пульсировать под прикосновениями. Он ничего более не делал — никак не показывал, что ему это нравится. Его рассказы продолжали быть суховатыми и деловитыми, но Зонтик уже едва ли их слушал, слишком поглощённый новыми приятными ощущениями внизу живота. Каждый раз, как пальцы потирали влажные складки, гусья пупырышка нападала на кожу Зонтика, заставляя его подрагивать. Он смущённо прятал лицо, ластился к Алебарду, как котёнок, не понимающий происходящего, и если бы он в такие мгновения поднял взгляд, то увидел бы скользящую по лицу обычно отстранённого Алебарда улыбку. Его пальцевый танец изменился и упростился. Одна лишь восьмёрка — один лишь знак бесконечности — теперь танцевала в нежном и сокровенном месте, опаляя теплом местечко под животом. Зонтик сдавленно дышал, слегка отклячив попку; он никогда не испытывал таких чувств, но Алебард дарил ему эти ощущения, заставляя теряться в них. Танец больше не менялся. Он снова и снова ходил возле томно пульсирующей дырочки, и Зонтик временами тихонько постанывал сквозь сжатые губы. Предвкушение вечера поднимало вверх маленького «друга» Зонтика. Он обратил на это внимание и стыдливо прятал его под длинным ночным одеянием. Иногда ему удавалось погасить пыл «дружка», усиленно принимая прохладный душ. Но едва только длинные пальцы Алебарда касались трепещущих складок, как «дружок» креп и утыкался в живот Зонтика, заставляя его мучительно краснеть. Алебард молчал, молчал, но в один вечер вдруг начал новый рассказ, не похожий ни на один другой. В нём главным героем был божественный принц, который нуждался в наслаждении и удовольствии. Он ощущал себя счастливым, когда чувствовал щекотку, говорил Алебард, и его танец дополнился новым узором. На вершине восьмёрки мягкие подушечки слегка углублялись в складки, неся приятное щекочущее ощущение. Зонтик вздрагивал, а его «дружок» дёргался, капая влагой на кровать. Эта влага заставляла бледные щёки Зонтика окрашиваться в нежный розовый оттенок, удивительно гармонирующий с голубыми волосами. Пальцы скользили, надавливали, поглаживали, порождая дрожь. Зонтик вцепился кулачками в серо-голубые одежды первого министра. Он дрожал и тяжело дышал, задыхаясь от щекотки меж складок, но не знал, как сделать это ощущение ещё более сильным. Щекотка словно держалась на месте, не уходя, но и не повышаясь, и дырочка меж ягодиц потеплела и подёргивалась, почти с мольбой поглощая влажные подушечки пальцев. Зонтик поскуливал, тихонько, не желая перебивать что-то рассказывающего Алебарда, но с каждым новым днём, когда пальцы проникали в него на половину фаланги, ему всё труднее удавалось сдерживаться. В один из дней он не выдержал и всхлипнул. Тонкие пальцы покинули его тело, поспешно, словно боясь, что навредили. Алебард обхватил его подбородок — бережно и нежно, словно что-то хрупкое и бесконечно драгоценное, — и внимательно всмотрелся в голубые влажные глаза. Зонтик мучительно краснел, но выгибался, когда пальцы, вернувшись, вопросительно ткнулись вглубь. Он смущённо отводил взгляд, но Алебард снова и снова ловил его, будто что-то читал в глубине больших глаз. Он медленно вытянул пальцы и, крепко прижав к себе Зонтика, успокаивающе поглаживая его по спине, оставляя на макушке невесомые отеческие поцелуи, опустился на кровать, не отпуская Зонтика из объятий. Он неспешно расстегнул сорочку, нежно поцеловал открытую безволосую юношескую грудь и обвёл пальцами розовые соски. Те тоже защекотало, как и дырочку внизу, и Зонтик влажно выдохнул. Алебард чуть склонил голову. Длинные пальцы массировали соски, мягко разминали их, делая горячими и твёрдыми. Зонтик ощутил приятный щекочущий жар и сдавленно захныкал. Алебард провёл дорожку поцелуев от груди до мерно поджимающегося живота. Он кинул на «дружка» быстрый довольный взгляд и, оставив в покое вздёрнутые соски, подхватил Зонтика под колени. Медленно, осторожно, бережно он прижал согнутые ноги Создателя к его дрожащему телу и слегка приподнял его попку, обнажая вход в приятную норку. Зонтик протяжно выдохнул, когда влажный тёплый язык широко прошёлся по трепещущим складкам. Лицо его потопила краска смущения, но Алебард не обращал на неё внимания. Он снова и снова касался языком входа в пульсирующую пещерку, обводил его кончиком складки, смачивая их слюной, лаская, расслабляя. Он проник языком вглубь, заставляя щекотку расходиться по венам. Руки отпустили ноги, вернулись к нагретым соскам и принялись кружить возле них, выписывая давно знакомые вещи. Алебард мягко сжимал их, слегка подёргивал, не забывая погружаться языком всё дальше, поглаживать Зонтика изнутри, заставляя его дрожать и скукоживаться. «Дружок» запульсировал, и из дырочки на его головке потекла жидкость. Она стекала вниз по приподнятому телу, скапливаясь теплом на шее. Зонтик жалобно стонал, жмурясь до слезливых мушек перед глазами. Пальцы Алебарда быстрее заскользили на горячих сосках, язык обвёл кончиком плотную железу внутри тела. Дрожь прошла по телу Зонтика, а «дружок» дёрнулся. Алебард снова коснулся чего-то выпуклого внутри, и снова Зонтика словно прошиб ток. Он тоненько взвизгнул, как маленькая испуганная собачка. Алебард вновь толкнулся языком, одновременно зажимая меж пальцев ноющие от удовольствия соски. Зонтик вскрикнул громче и почувствовал одномоментное, очень приятное, ощущение, будто поток огонька прошёлся по телу и сконцентрировался внизу живота. Его «дружок» запульсировал, и гусиная кожа на животе намокла в мутноватой белёсой жидкости. «Дружок» подёргивался, исторгая из маленькой дырочки вязкую влагу, и Зонтик тяжело дышал, ощущая в голове и теле пустоту. Она была столь приятной, столь чарующей, что он заплакал. Алебард подгрёб его к себе, уткнул в плечо, как малыша, обхватив руками. Он нежно сцеловывал слезинки с его лица, потираясь об потный юношеский лоб своим, высоким и не менее влажным. Взмокшие бирюзовые волосы заполонили всё вокруг, необъятные, как море. Алебард зарылся в них носом, оставляя на коже ласковые поцелуи. Его руки поглаживали дрожащее тело, успокаивая, даря чувство полной и безграничной доверительности. Зонтик устало уткнулся в грудь своего первого министра. Первый в жизни оргазм вымотал его. Он всё ещё тяжело дышал, дрожа от прохладного воздуха, холодившего объятую потом, слюной и спермой кожу, но с каждым новым мгновением его дыхание успокаивалось. Он был слишком очарован новыми эмоциями, чтобы смущаться своего обнажённого вида, такого доверчиво-открытого на фоне запертого в мантию Алебарда. Первый министр поправил сорочку своего Создателя, опуская её и вновь щекоча натруженные выпуклые соски. Он закинул одну ногу на бедро Зонтика, придвинул его ещё ближе, буквально пряча в своей струящейся одежде. Зонтик уже практически спал — расслабленно сопя, он доверчиво обнимал Алебарда, а в бирюзовой голове впервые за долгое время не было никаких мыслей. Они так и уснули вместе — высокий, худой, как алебарда, министр и закутавшийся в него щуплый длинноволосый король. И даже во сне рука Алебарда собственнически лежала на Создателе, яснее ясного показывая любому случайному свидетелю их слабости — за своего любимого Господина бывшее холодное оружие не преминет использовать жестокую, но максимально справедливую сталь.