Добрый вечер, мистер Аттерсон!

Тьма окутывает Лондон, проникая в каждый закуток и погружая город в безмолвие. Ночь молода, и холод лёгким ветром разгуливает по улицам, кусая за щёки и ладони каждого. Даже тех, кто так старательно кутался в одежду и торопился вернуться домой в тёплую постель. Некогда шумная улочка оставила за собой лишь тёплый свет ламп, указывавший дорогу каждому, кому непосчастливилось не добраться засветло. Всё это зрелище только больше навевало сон на и без того уставшего Аттерсона, который уже отложил всю кипу бумаг, постепенно готовившись к заслуженному отдыху. Всё бы ничего, но тянущее чувство, предупреждающее о чьём-то присутствии, не давало покоя, только больше разрастаясь в груди и грозясь перейти в настоящий дискомфорт. Догадки никоим образом не вдохновляли, и Джон предпочёл бы, чтобы это всё оказалось плодом воображения его тревожного разума. Возможно он просто опять себя накручивает? Внутренним уговорам вторил приглушённый звук разбившейся посуды, уничтоживший последнюю надежду на спокойствие. Сомнений не осталось, он здесь не один. Бесшумно ступая в мягких тапочках по деревянным дощечкам, Аттерсон приближался к месту происшествия — кухне. Осторожно выглянув из проёма, мужчина щурится, силясь разглядеть небольшую фигуру в полумраке. Не очень-то просто это сделать, когда твоё зрение уже не так остро, а помощником служит лишь золотистый свет луны. Бесшумно поправив моноколь, Габриэль наконец понимает, что за лохматое безобразие устроилось на стуле. Такое сложно было не узнать. Совершенно не меняясь в лице, будто проникновения наглого молодого человека уже стали обыденностью, Аттерсон зажигает свет в кухне. — Мистер Хайд, вы опять проникли в мой дом через окно? — устало выдыхает мужчина, скрещивая руки на груди. Негодяя, нарушевшего покой, окидывают осуждающим взглядом, всем своим видом показывая, что такие выходки нисколечко не радуют нотариуса. Незваный гость резко оборачивается, отвлекаясь от вредительства в виде распарывания белоснежной ткани осколком. От такой картины, честно говоря, начинали чесаться руки. — Добрый вечер, мой дорогой Аттерсон, — как ни в чём не бывало хрипло отзывается Эдвард, довольно ухмыляясь. Осколок отбрасывают на стол, откидываясь на спинку стула. Нотариус смотрит выжидающе, всё же надеясь получить ответ на вопрос. Впрочем, Эдвард не заставляет долго ждать. — А вот и нет! Окно это уже как-то неоригинально, — тонкие длинные пальцы извлекают из кармана брюк отмычку, довольно демонстрируя орудие преступления, а Джон уже и не помнит, когда с таким вниманием стал рассматривать чужие руки. — Сдаётся мне, вы научились взламывать замки? — Не сдаюсь, — ехидничает Хайд, сверкая тёмными глазёнками. Было в его чертах что-то забавное, то, что присуще только непослушным детям, но в то же время будто надменное. В который раз Аттерсон убеждается, что дебоширу недостаёт рогов и хвоста. А Эдвард между делом будто улавливает сокрытое даже разумом Джона, плавно жестикулирует, задумчиво касаясь пальцами собственных губ. Так очевидно, показушно, но так действенно. Исподлобья наблюдает за казалось бы каменным лицом мужчины. Но янтарные глаза не обманут, даже если Габриэль сам всё отрицает. — На сей раз вы сами забыли её закрыть, мне даже не пришлось прилагать усилий, — молодой человек балансирует, неспешно покачиваясь вперёд-назад и невольно заставляет Джона побеспокоиться о его устойчивости. Вместе с тем утверждение Хайда вызывает чувство немого ужаса. Он и впрямь стал настолько стар, что забывает о таком пустяке, как запереть дверь? — Даёте слабину. Ну, вам повезло что это всего лишь я, а не какой-нибудь вор или душегуб, — слышать подобное от Хайда было весьма комично, учитывая какой переполох он навёл в городе всего за несколько дней. — Поверить не могу своему счастью, — слышится явная нотка сарказма в голосе нотариуса и Эдварда это кажется только больше веселит. Смирившись со своим положением, Джон принимается собирать осколки одной из тарелок, которую каким-то образом умудрились разбить. Лениво, но Хайд помогает убрать небольшой беспорядок. А последний осколок так чуть ли не выхватывает из рук мужчины. Разбитая тарелка убрана, но вопросы оставались. — Надеюсь, вы не собираетесь практиковать это безобразие на других? — указывает нотариус на отмычку, что всё ещё была в ладони Хайда. На вопрос повисший в воздухе, Эдвард переводит лукавый взгляд, заглядывая прямо в глаза Аттерсона. Красный огонёк игриво сверкает у зрачков, мол: "Ты сам-то веришь в то, что сказал?" Габриэль отрицательно мотает головой, улавливая это необузданное желание собеседника приносить несчастья каждой живой душе. — Потому что у меня не осталось сил и нервов представлять ваши с Генри интересы в зале суда. Я человек закона и более не собираюсь организовывать похожую... Аферу, — припоминают последние события, пытаясь хоть как-то образумить. Благо хотя бы доктору Лэньону удалось сберечь своё здравие и рассудок после такого. Хайд морщит нос, раздосадованно хмурясь. Покачивания на стуле прекращаются и тот вновь садится более-менее по человечески, теперь сверля высокую фигуру напряжённым взглядом. — Ну не будь занудой, Джон. И заканчивай общаться со мной так формально, не в первый раз видимся, — раздражается Эдвард от нравоучений, моментально меняясь в лице и тоне. Аттерсон остаётся непреклонным в своих убеждениях, всё с той же строгостью смотря на Хайда. Он не мог допустить, чтобы из-за безрассудства одного вновь страдали оба. — Ты всё понимаешь. Это ради вашей безопасности, — смягчается тон Габриэля и молодой человек даже не хочет поднимать на него взгляд, зная, какую смесь грусти и разочарования он может там увидеть. Джону не хотелось снова терять Джекилла. Даже не так. Теперь не хотелось терять их обоих. Он не до конца верит Эдварду, как бы не пытался. Они все помнят, что тот натворил. Хайд всё понимает. Понимает последствия своего поведения и даже своеобразную заботу нотариуса. И Эдварда откровенно выворачивает от того, насколько Джон прав. — Какая мерзость, ты испортил мне настроение, — криво усмехнувшись, фыркает молодой человек. В знак протеста тот запрокидывая голову и прикрывает глаза. Аттерсон игнорирует, понимая, что Хайд сам по своей природе тот ещё чёрт, который в отдельных моментах не умеет фильтровать собственную речь. Вот только на такой ноте они закончить не могут. — Полагаю, я не имею права отпустить гостя просто так, — и Джон надеется, что не пожалеет об этом. Эдварда видимо заинтересовали эти слова, иначе нотариус не может объяснить, почему тот приоткрыл глаза и украдкой смотрит в его сторону. Хозяин дома ставит чайник, разворачиваясь к собеседнику. — Два бокала, не больше, — сразу же ставят рамки, понимая, что собеседник не любитель чаи гонять. Лохматый дебошир, приподнявшись, пытается выискать подвох в чужой мимике, щурится, внимательно всматривается в спокойное лицо, но, по-видимому, ничего не обнаружив, соглашается. Габриэль не знал, какую фигуру Эдвард в нём увидел, не понимал, почему тот продолжает периодически наведываться под покровом ночи и будто специально ожидать, пока Джон заметит незваного гостя в своём доме. Быть может Эдвард специально искал встречи с ним, раз нарушает договорённости с Джекиллом. Насколько Джону известно, сегодня точно не очередь Хайда брать контроль над телом. Аттерсон не понимал, да и по какой-то причине не решался сам гадать или же напрямую спросить. Хотя, может небольшие вторжения двойника не такие ужасные? Что ж, это лучше чем разгуливать по ночному Лондону и наводить суету. И пусть после всего случившегося Хайд попадался констеблям только на чём-то мелком по типу драки или хулиганства, всё же хотелось, чтобы тот поумерил свой бунтарский дух. Ну нет уж, пусть он лучше почаще вот так заваливается в дом и ворчит на Генри, развалившись в кресле, да хоть пусть каждый раз разбивает новую посуду в кухне Джона, чем ищет неприятности. Иногда Эдвард вёл себя на удивление сдержанно, будто грань медленно, но верно стиралась и они с Генри вправду перенимали какие-то черты друг друга. А может альтер эго Джекилла изначально так же имело какие-то представления о статусе и морали. Довольно занятный вопрос. Спустя несколько встреч Аттерсон мог замечать, как взгляд тёмных глаз становился глубоко задумчивым, будто того что-то тяготит. Но стоило спросить, Хайд всегда отмахивался, переводя тему или морщил нос, называя собеседника занудой, который уже в каждом видит несчастного. Душевные терзания гостя оставались тайной, которую не хотел озвучивать и сам Джекилл, что весьма странно. А вот касательно тем разговора... Знания у них с Генри были одни на двоих, а потому Эдвард мог излагать мысли не хуже доктора и рассказывать о делах в лаборатории. Мешала импульсивность и вспыльчивость, самыми первыми словами об их общих с доктором делах было что-то в духе: Джекилл, идиот, опять меня использует! Аттерсон всегда слабо усмехался такому заявлению, расспрашивая, что же они не поделили в этот раз. Вот и сейчас, находясь в полудрёме, Джон слушает и наблюдает как постепенно в процессе рассказа жестикуляция Хайда становится плавнее, позволяя уловить интересные жесты, что Эдвард неосознанно демонстрировал собеседнику. Как спутанные тёмные волосы непослушно лезут в глаза и приходится периодически вновь заправлять пряди за уши. Видит и то, как озорство сменяется усталостью, разглаживая черты лица и оставляя внешнему виду дебошира не так уж и много дьявольского. Из под полуприкрытых век Хайд поднимает на него глаза. Они тёмные и выразительные, но отчего-то сейчас вовсе не пугающие. Эта мгла будто постепенно опутывает собой, давая привыкнуть, но затягивает всё глубже. В этом находят особое очарование. — Что интересного нашёл, голубчик? — вырывают Джона из раздумий возмутительным обращением, заставляя растерять остатки сна. В глазах Эдварда лениво плещется ехидство, пока тот так нагло и в открытую смотрит на лицо нотариуса. — А мне уже показалось, что на какое-то время ты оставил свою бестактность, — прочистив горло, как-то тихо бубнит Аттерсон. Неприятное ощущение, словно его поймали на чём-то непристойном, ещё какое-то время давит на шею. Черты лица Хайда приобретают оттенки равнодушия. Опираясь щекой на ладонь, тот лениво скользит взглядом по комнате, останавливаясь на пляшущих в камине языках пламени. Заметив, что Эдвард не собирается ничего говорить в ответ, Джон озадаченно хмурится. А стоит ли вообще интересоваться из-за такого ребячества? — К чему было это обращение? — Захотелось, — не поворачивая головы, отзывается Хайд. Снова молчание и снова этот взгляд нотариуса, наполненный непониманием. — Ну что ты меня взглядом сверлишь? Я будто впервые тебе клички придумываю, — хмурится дебошир, понимая, что от него хотели бы услышать нечто большее. Но Джон мог поклясться, что это звучало не так, как остальные "клички". Он расслышал не только поддразнивания. Голос Эдварда в то мгновение будто манил и дышал нежностью. Словно с губ невольно сорвалось то, что так тщательно скрывали от любопытных глаз и ушей так называемого мистера Сика. Нотариус уже собирается задать следующий волнующий вопрос, но повернувшись в сторону собеседника, понимает, что ему сегодня уже ничего не скажут. Чужая грудь теперь неторопливо вздымалась, а глаза были закрыты. Спит. И не отнесешь ведь в кровать, руку по пути откусит. Тихо вздохнув, мужчина поднимается с кресла, бесшумно убирая посуду. Из спальни приносят плед, и стараясь не потревожить чужой сон, аккуратно укрывают спящего. Взгляд цепляется за знакомые спокойные черты, которые сейчас напоминали о Генри. Любопытство. Не единственная причина, почему Джон всё ещё рассматривает лицо молодого человека, но основная. Перебирая мысленно все за и против, мужчина не может решиться. Адвокат поддаётся непонятному импульсу нежности, когда Хайд хмурится во сне, лениво ворочаясь на кресле. Ладонь осторожно касается тёмных, как мгла, волос, приглаживая заботливым жестом. На деле они оказываются мягкими, а не жёсткими, как до этого казалось со стороны. Сквозь сон Эдвард отзывается на ласку, прижимаясь к тёплой ладони и что-то неразборчиво бормочет. Смесь боязни и волнения обжигают грудную клетку изнутри в этот момент, заставляя убрать руку. Молодого человека оставляют в покое, направляясь в собственную постель. Уже утром, вероятно, Джон и не найдёт Хайда на месте. Он всегда уходит так же неожиданно, как и вторгается в личное пространство нотариуса. Вот только теперь Аттерсон точно не против вечерних визитов Мистера Хайда.