Доклад о вздохах: горьких и иных

Я работаю библиотекарем. Не очень мужское занятие, да-да. Но и я никогда не воспринимал себя как мужчину, а равно и как женщину. Собственно, и на пол других людей мне всегда было плевать. Однако я понимаю, что живу в обществе, в котором принято определять личность в первую очередь по гормонам и гениталиям. Поэтому сразу признаю: я не «настоящий мужик».  Не знаю, можно ли сказать, нравится мне работа или нет. Она не вызывает отвращения, и среди других работ – я был зазывалой у ресторана, мальчиком на побегушках у богатой леди, а после секретарём её двоюродного брата – я продержался на этой дольше всех. И до сих пор продерживаюсь. Моя библиотека – государственное учреждение. Если честно, в этом я даже вижу плюсы. График работы чётко регламентирован: с восьми до половины пятого четыре раза в неделю, полчаса на обед. Не приходится в три ночи подрываться, чтобы отнести кошелёк, забытый лордом на приёме у леди; не нужно в свой выходной мчаться в нотариальную контору, потому что именно в этот день кузену приспичило оформить дарственную на спорткар для своей любовницы. День перед праздником сокращён на 10 минут.  Конечно, если проходит парад или Двусердый внезапно захочет выступить перед людом, аудиторию обеспечивают как раз работники госструктур. Нужно подсобить в борьбе с оппозицией – опять-таки, нас созывают на митинг, каждому пятому вручают заранее подготовленный плакат в цветах золота и стали, и мы идём пару кварталов плечом к плечу, повторяя заученные кричалки вроде: «Двусердый за страной, мы – за каменной стеной!»  Людей попринципиальнее, возможно, подобное смутило бы. Но я хотел просто место, где можно стабильно и спокойно зарабатывать деньги, чтобы жить более-менее по-человечески. На собеседовании я так и сказал, и меня приняли (после тестового задания, конечно). Пассивный средний житель Знай-стороны, который 90-процентно не будет лезть на рожон и вставлять палки в колёса верхушке, состав коей не менялся уже два десятка лет (за некоторыми сменами должностей в рамках одной вертикали). Спектр моих обязанностей неширок, но объём работы велик. Мой отдел – современных научных трудов. Профессора, доценты, аспиранты, магистранты, просто студенты присылают в Ценлбиб свои гениальные творения и первые курсовые. Достойны ли труды оказаться в главной библиотеке страны, рассматривает специальная комиссия, такая ответственность, хвала прасвятым, меня обошла стороной. Я работаю с тем, что уже отобрано: определяю, в какой отдел-подотдел-подподотдел суждено сей жемчужине мысли попасть. Иногда, если сомневаюсь, отправляю повторный запрос в комиссию: точно ли надо этой писульке про сравнения в древних текстах, один в один украденной из недавнего номера журнала «Великая эпоха», остаться в памяти поколений? Тогда пара страничек неприкрытого плагиата вновь предстаёт пред суровыми ликами судей.  Помимо этого, бывает, просят подсобить из других отделов – архивного либо научных трудов других эпох. У меня хорошая память, и я довольно неплохо разбираюсь в глобальном каталоге и его структуре (это не похвала, а факт, который я вынужден принять, основываясь на регулярных просьбах о помощи).  Работа моя, короче говоря, монотонная и неиссякаемая. Считается, для неё нужен особый склад характера. Очевидно, у меня именно такой склад и есть. Я не амбициозен, не гонюсь ни за индексами цитирования, коими богаты светила науки, ни за лучами славы, освещающими тех, кто пробил путь наверх эпатажностью. Для меня работа была просто способом получить деньги, и чем менее этот способ энергозатратный и нервопожирающий, тем лучше. Обратная сторона у такого хлебодобывания, разумеется, есть. Я чах, я чувствовал себя стасорокалетним стариком, иногда в процессе проставления бесконечных галочек в бесконечные клеточки переставал быть человеком, а сужался до инфузории, которая помнила лишь о текущей рабочей задаче. Но после звонка, обвещающего конец смены, постепенно превращался в человека. Прояснялось в голове, легчало в ногах, и до бара «Генезис» я добирался воскресшим и достаточно разумным прямоходящим. Но есть и вещи, за которые я люблю Ценлбиб. Во-первых, она светлая. В наших залах много простора, воздуха, огромные окна. Фиксированные рабочие места есть, но при желании можно выполнять свои обязанности где угодно: в кафетерии, в лобби для посетителей, в читальном зале. Обычно в последнем я чаще всего и сижу со стопкой папок. Людей немного, ты скрыт от посторонних и коллег стеллажами, можно и помечтать, поболтать ногами да поглядеть на льющийся металлом город с высоты семнадцатого этажа. Разносчик, раз в два часа являющийся с тележкой, чтобы забрать итоги моих трудов и выдать новые, всегда в первую очередь искал меня именно там. А если должность получал новый или мой уходил в отпуск, коллеги с немного издевательским наслаждением наблюдали, как непосвящённый бегал, гремя тележкой, по всей библиотеке, пытаясь разыскать тех, кому нужно доставить папочки. …А во-вторых, в Ценлбибе есть Та-(а)р, мой Та-(а)р. До сих пор называю его своим, хотя не имею и никогда не имел на это права. Хочу избавиться от этой привычки.  Я пришёл на работу в мае, в сильную жару и духоту. Из-за неё восприятие реальности казалось необычным, но приятным: неторопливо плывёшь в мареве и не волнуешься ни о чём. Такая погода стояла всю рабочую неделю, но в пятницу дышать стало легче. Это был мой пятый рабочий день, и с прояснённым сознанием я поднимался по парадной лестнице к турникетам, удивлённо разглядывая чистые янтарные ступени и витражи в три этажа. Я видел их и раньше, но теперь, словно вынырнув на поверхность гладкого моря, смог как следует рассмотреть. Я приложил служебный паспорт к турникету, глядя на индикатор. Он мигнул синим, я прошёл в лобби и случайно увидел слева от себя молодого человека, сидевшего в салатовом кресле. Закинув ногу на ногу, он застыл со стопкой документов в руках и задумавшись глядел в пустоту. Но, уловив моё внимание, перехватил мой взгляд и улыбнулся. – Утро доброе. – Доброе. Я ответил ошеломлённо. У него на рубашке к кармашку был приколот служебный паспорт – значит, это мой коллега, просто я ещё его не видел. Но самое страшное – я таких красивых людей раньше никогда не встречал. Он меня, похоже, заочно знал. – Как первая неделька у нас? (Приветливая улыбка.) Погода её не слишком подпортила? – Боюсь, как бы не накосячил. (Смущённая улыбка от меня.) А в целом выживабельно. – О, не беспокойся. (Подбадривающая улыбка.) У тебя выходит очень хорошо, ты быстро ориентируешься.  (Брови ползут вверх у меня.) – Я твой негласный куратор. (Немного виноватая улыбка.) Наблюдаю за тем, как вливаешься. Я из комиссии Ценлбиба. Та-(а)р.  Имя он произнёс в точности как требуется. Дефис означает, что первую гласную надо растянуть, «а» в скобках – что надо не воспроизводить её, а собраться воспроизводить, потом словно передумать и сразу обрубить резким «р». Конечно, в нормальной жизни никто таким не заморачивается, и все называют тебя бытовым именем. Но он, видимо, хотел блеснуть своим владением прасвятским языком. И у него это вышло.  – Кхол.  Я же произнёс свою обычную кличку. Боялся опозориться.  – А как официально? – слегка нахмурившись, спросил он, когда моя ладонь оказалась в его – мягкой и тёплой.  Ладно, позориться всё-таки придётся.  – К(х)о-л.  – Очень приятно, – сказал он, и я так и не понял, сел я в лужу или нет. – Здесь, на службе, мы употребляем прасвятские имена, но в нерабочее время я с удовольствием буду звать тебя Кхол.  Мне очень понравилось, как прозвучало моё пресное наименование в его устах. Как будто незатейливые три ноты умелый композитор подверг нежной, но продуманной аранжировке.  Мы разошлись в разные стороны: я – в рабочий кабинет за первой порцией статей, он – по своим безумно важным и ответственным делам (так я тогда думал; на самом деле, он мог пойти в буфет или в туалет). Сердце моё бежало вприпрыжку, а я, к сожалению, не мог бежать вслед за ним. Наверное, с просветлённым, но всё же не выходящим за рамки приличия лицом я шествовал сперва по полутёмному коридору с серыми стенами, потом – по стеклянному, умасленному светом.

***

Пятница, пятница, день сладкий и желанный! Вечером я уже сидел в «Генезисе», перекусывал фасолью в меду и ждал Итра и Гвана.  Как я и подозревал, Итр явился в компании своего друга-иносторонца.  – Здоровьечка, – бросил он мне. И, едва усевшись, затрещал: – А знаешь, какой сегодня день? – Последний перед выходными. Весенний. – А ещё – месяц, как вы знаете Ц! И сегодня он вам раскроет своё имя, внешность и лик. Примечание от 02.04.1024. Если моим читателем окажется кто-то из другого государства, поясню. У нас в Живи-крае, если ты приехал в чужую область, необходимо соблюдать высокий уровень конфиденциальности – в первую очередь из соображений собственной безопасности. Новым знакомым ты можешь представиться лишь спустя месяц общения – когда время доказало, что они располагают к доверию. До этого ты называешь инициал имени, разговариваешь через специальное устройство – звуколом и ходишь в особом белом бисерном костюме поверх простой одежды. Он облегает с головы до кончиков пальцев на ногах и руках, закрывает щёки, лоб и подбородок, оставляя прорези для глаз и рта, из которого торчит трубка звуколома. Сейчас, разумеется, это скорее традиция, чем средство самозащиты. К чужакам давно относятся спокойно, не подозревая в попытке что-либо пронюхать или украсть. Однако соблюдение этой традиции по-прежнему приветствуется. Минут через пять подскочил Гван. Все трое сидели на мягком диванчике, я – напротив них на стуле (это не самопожертвование во имя великой дружбы – просто мне так удобнее). Итр ещё раз повторил про истечение срока и кивнул Ц. Когда официантка приняла наш заказ (среднее ведро «Сапфировых горок» и типичный закусочный сет из луковых колец, картошки фри и прочего), Ц расстегнул кнопку бисерного костюма, расположенную на переносице. Пока он разоблачался, я думал, что не в восторге от его компании именно сегодня. Итр поймал мой взгляд и скорчил ободряющую, чуть виноватую мину: не дрейфь, мол, всё обойдётся. Ц наклонился и принялся возиться под столом сперва с обувью, затем с нижней частью костюма. В это время Гван кивнул в сторону меня:  – Ну что, как работа?  – Да пока вроде ничего. Осваиваюсь. Сегодня оказалось, что у меня есть куратор. Тайный.  – И что, ругал тебя?  – Нет, наоборот, хвалил. После маленькой, заметной, наверное, только мне заминки я добавил: – И он хорош собой, как янтарь в лучах заката. Так что вы ещё не раз услышите о нём. Он будет моим рабочим сердцегубом.  Друзья отнеслись к моему заявлению как к новости наподобие: «Я постригся». Мне очень многие кажутся красивыми, не отрицаю. И я не понимаю, в чём я не прав. Люди созданы для того, чтобы ими любовались другие люди. Такова одна из догм, которую я с лёгкостью исповедую.  И с друзьями мы обсуждаем подобные вещи совершенно спокойно. Мы не ханжи и не стыдимся своих чувств – в общем, являемся воплощением стереотипов о гражданах Живи-края. Итр, кстати, дарит любовь только мужскому полу. А у Гвана отсутствует влечение к кому бы то ни было. Поэтому, когда мы с Итром обсуждаем наших сердцегубов, Гван смотрит на нас с непониманием и налётом осуждения: как можно убивать время на разговоры о такой ерунде? Это нас будоражит, и переменить тему становится тем более невозможным.  – Хорошо, – чуть улыбнувшись, сказал Итр. – Сейчас расскажешь.  И он кивнул вправо, в сторону Ц.  Бисерный костюм, аккуратно сложенный, лёг на краешек дивана. А перед нами сидел слегка взлохмаченный парень, скорее всего, наш ровесник.  – Разрешите представиться: Т-сь-оф. Бытовое имя – Цёф. Как полагается, мы назвались в ответ. – Итр. – Гван. – Кхол. Получив возможность созерцать внешность нашего новообретённого знакомого, я не был удивлён. Обитатели Ваяй-стороны славятся своей красотой, поэтому чего-то выдающегося я и ожидал. Тонкий, почти костлявый, он сидел теперь в одной футболке и джинсах (тут я понял: ему было жутко жарко всё это время, – и порадовался, что его не хватил удар где-нибудь по дороге к нам на плавящемся асфальте). Иссиня-серые волосы торчали в разные стороны, но на вид казались мягкими. Черты лица – тонкие, чётко выступают скулы, рот, что называется, волевой, уголки губ направлены не вверх и не вниз – вычерчены, как рейсшиной, твёрдой линией. Мне подумалось тогда, он похож скорее на благородного бандита или мыслящего военного, чем на художника обложек.  Ну и ещё я бросил взгляд на Итра: точно ли они просто друзья? Тот понял мой немой вопрос, но взгляд его оставался спокойным. Ладно, потом, наедине, ещё раз спрошу, чтобы убедиться. Принесли наши «Сапфировые горки».  – Так вот, мой Таар высокий, у него шоколадные, слегка вьющиеся волосы… – Давай, давай, – перебил Итр, сверля меня полубезумным бирюзовым взглядом и подпрыгивая на месте.  Гван в это время совершенно неконспиративно озирался по сторонам. Я достал из наружного кармана барсетки маленький прозрачный пузырёк. Зажал его в руке и встал, делая вид, будто рассматриваю содержимое ведёрка. Цёф склонился поближе, а Гван на другом конце распластался по столу как мог, широкой спиной закрыв нас от бармена (наш столик был ближайшим к его стойке). Я раза три тряхнул рукой и тут же отстранился. Пустой пузырёк спрятал сначала в карман рабочих брюк (я не заходил переодеваться), а потом – назад в барсетку. Примечание от 05.04.1024. Пояснение здесь стоит сделать такое. Сам я родом из Давай-стороны – южной её части. Следовательно, мои родители – фермеры, как и все жители юга этой волости. И выращивают они не что иное, как лиловые сладки. Совершенно законно, прошу заметить! У них есть официальное дозволение от наместника пранны Живи-края.  А если кому-то непонятно, почему такой шум вокруг этих самых сладок, я готов истолковать. Се многолетняя культура, цветы которой используются как приправа для многих блюд. Она даёт сладковатые (но не приторные) нотки и сильнее раскрывает вкус других ингредиентов. Её любят и в мясе, и в пирогах, и в салате, и как добавку к сокам. Да нет, скажу иначе: думаю, во всех блюдах, что ем, например, я, в той или иной пропорции встречается сладка. Растение капризно, как леди-белоручка. Высаживают его по спирали, летом на него должно пролиться не более и не менее трёх сильных ливней, а осенью обязан слегка побить град. Но только раз. Если этого не происходит, ливень и град создаются искусственно, и, конечно, все оттягивают как могут: а вдруг в последний день сладкового календаря таки хлынет или просыпется?  Кратко изъясняясь: много хлопот нужно, чтобы вышел толк из этих полуметровых стеблей с широкими листьями, завивающимися кверху.  Но это не самое страшное.  Лиловые сладки категорически нельзя употреблять сырыми. Иначе – летальный исход. Есть абы как обработанными их тоже нельзя. Это вызовет галлюцинации, рвоту, частичный паралич конечностей и верхних дыхательных путей. Если повезёт, откачают. Поэтому фермеры, взвалившие на себя эту лиловую ношу, перед поставкой ещё и пропаривают сладки должным образом. То есть ко всем поварам они попадают безопасными, готовыми к употреблению.  Мне родители присылают тоже как надо обработанный продукт. Но в последний свой визит к ним – неделю назад, перед заступлением на новую работу, – я утащил с поля три лиловых лепестка и привёз их сюда.  Говорю это спокойно, потому что ничего страшного в итоге не произошло. Ну… По крайней мере, с другими.  А вообще, виной всему Гван, я так считаю (но претензий к нему не имею, конечно).  С месяц назад он нам по секрету выдал, когда мы проживали/прожигали жизнь всё в том же «Генезисе»: – Товарищи, наткнулся я на один рецептик…  Гван – поварёнок в особняке у одних лордов. Прямо на кухне у них стоит шкаф со старинными поваренными книгами, и он порой листает их, пока надо только следить за супом на плите (и за тем, чтобы повар, уже принявший на грудь, не храпел слишком громко). – Судя по составу – будет бомба!  – А что там? – поинтересовался Итр. – Сложно делать?  – Не-а, как два пальца.  В доказательство Гван махнул теми самыми пальцами вбок и пояснил: – Нужны алкоголь и лиловые сладки. Обещается приятное покалывание во всём теле, ощущение лёгкости, может быть, даже эйфория. Попробуем?  – Отчего нет? – сказал я. – Всё необходимое у нас в наличии.  – Да. Только распространяться о нём не стоит.  Гван понизил голос.  – Сладки должны быть сырыми.  Мы с Итром отпрянули от него.  Но после долгих минут (а может, и часов) увещеваний, убеждений, что «точно всё будет под контролем», мы оба сдались.  Гван велел мне растолочь привезённую с фермы контрабанду. Дома я так и сделал. И сейчас, когда опасная пыльца уже стала частью коктейля, мы стремительно  приближались к точке невозврата. Гван, совершенно справедливо чувствуя, что он в ответе за наше сегодняшнее приключение, первым зачерпнул себе пойло маленьким половником и перелил в серую стопку, инкрустированную синими дешёвыми камешками, которые должны были имитировать настоящие сапфиры и соответствовать здешнему духу. Я бы назвал его неоновым средневековьем. Следом налил себе я – сладки-то мои, так что я тоже буду виновен в наших смертях, если окажется, что я их как-то неправильно растолок (вдруг надо специальной ступкой из тех времён, сделанной из какого-нибудь проклятого железа или окроплённой кровью, к примеру).  Итр рискнул следующим, бросив вопросительный взгляд на Цёфа. Тот без колебаний протянул свою стопку, и Итр налил себе и другу. Страшно ли нам было? Про ребят не знаю, но своё чувство я назвал бы приятным ужасом. Когда от предвкушения дрожат и чуть отнимаются ноги ниже колен. И что-то трепещет в груди. Словно ты приступаешь к игре, поучаствовать в которой давно хотел.  Я много чего боюсь в этом мире и потому знаю: страх может быть прекрасен. Иногда он словно перетекает в восторг – восторг перед неспособностью понять и подчинить себе жизнь. Хотелось бы, чтобы всегда так было, но пока у меня выходит испытывать подобное лишь в редкие минуты озарения и странного вдохновения. Так было и в секунду, когда я подносил стопку к губам. На вкус оказались всё те же «Сапфировые горки» – горьковатый смак алкоголя глушился подсластителем синего цвета. Только чуть погодя язык стало приятно покалывать, а во рту я ощутил свежесть, похожую на мятную. – М-м, – отозвался Гван. – Любопытно. Как он и обещал, вскоре покалывание перекинулось на всё тело. Мне казалось, я прохожу какую-то процедуру в санатории. А потом в глазах цвета стали поярче. Люди же вокруг – роднее и теплее. При этом мне казалось, я пребываю в кристально ясном сознании. Думаю, это было совершенно не так.  Пару минут мы сидели в полном молчании, просто глядя друг на друга и наслаждаясь чувством единения, да и просто существования. Что о нас, истуканах, думали официанты и бармен – не знаю. Но нас не выгнали – и я тому рад.  Помню, я уставился на Цёфа, совершенно не скрывая, что любуюсь им. Глаза его показались мне фиалками – такого же цвета и такие же нежные, хоть я с самого начала посчитал его бандитом. Цёф смотрел на меня в ответ, но это меня ничуть не смущало: я решил, он понимает, что создан для того, чтобы им любовались, и привык к подобному. В выражении его лица я не видел негатива. Хотя я не видел ничего – не мог прочитать, о чём он думает. Слишком мало его знал. Глянул на Гвана – он, расплываясь в улыбке, подмигнул в ответ. На Итра – он смотрел довольно, но одновременно с хитринкой. Я понял, что о её причине мы попозже поговорим. Впрочем, я, подозревая его не совсем дружеское отношение к Цёфу, тоже состроил ему коварную мину. И тут нас отпустило. Гван не соврал: эффект был приятным. Но недолгим. – Тю, – подал голос Итр. – И стоило так рисковать? Я пожал плечами. Гван сказал: – Но я рад, что мы попробовали. Закрыли гештальт. Нам пришлось дозаказать ещё один сет, потому как побочным эффектом оказался голод. Набросились на закуски, как саранча, а после силы покинули нас. Я не успел поговорить с Итром один на один. У выхода из «Генезиса», мгновенно потеряв интерес друг к другу, мы расселись в такси, мечтая только упасть в кровать поскорее.

***

Я проснулся ночью, в 01:56, – столько показывали часы. Вернее, меня вытолкнуло из сна, и я озирался на реальность в совершенно ошалевшем состоянии. Мне хотелось пить как никогда в жизни. Но не это самое страшное. Я слышал своё дыхание и понимал, что оно слишком шумное. Здоровые нормальные люди не пыхтят на всю квартиру.  И сердце колотилось, как у меня обычно с похмелья. То есть это оно и было, только в некой странной форме.  Я добрался до кухни (нормально, шёл я ровно и бодро), налил воды из-под крана и чуть не ослеп, глянув на циферблат на микроволновке (01:58). Эти синие значки аж резали глаза, и я осознал, что не так. Цвета снова стали безумно яркими, как после коктейля со сладками.  Я поморгал, но не прошло. Двинулся в ванну, чтобы глянуть на себя в зеркале.  Вообще, радужки у меня серо-голубые. Но тогда они фосфоресцировали пронзительно-бирюзовым – ярче даже, чем мой циферблат.  Это произошло абсолютно непредсказуемо – как катастрофа. Но, мне кажется, я понял и принял достаточно быстро. Во мне проявилась прасвятость.