Доклад о вздохах: горьких и иных

Впервые я обедал вместе с Тааром в начале июня. Я был совсем ошалевший после открывшейся прасвятости и знакомства с пранной Л(л)-а-нъ, пребывал даже не между небом и землёй, а между болотом и тучами. И вдруг в предобеденное время, когда я пробегал глазами ключевые слова статьи про мох (довольно интересной, кстати), я почувствовал чьё-то присутствие над собой. Или, как написали бы в книгах, свет заслонила его тень. – Добрый день. (Журчащий голос, мягкая улыбка.) Не скучаешь? – Добрый. Нет, не скучаю. (Стремительно краснею.) – Не хочешь пообедать вместе? Я думаю, он всё видел, всё знал. Прозорливый человек, коими являются все сотрудники комиссии, не мог не заметить. – Да… (Дал петуха.) Кхм… Да, давай. – Только (лёгкая задумчивость, очаровательно нахмуренные брови) я в маленький буфет хожу, наш. – О! (Неоправданное воодушевление.) Я тоже там обедаю. Буфет у нас и правда маленький, там столов шесть стоит. Есть ещё кофейня в коридоре на первом этаже, но, естественно, в ней не наобедаешься. Наши в основном ходят в столовую ближайшего госучреждения – Института анатомии. Он через дорогу, и едальня там просто огромная, наверное, раз в двадцать больше библиотечной. Коллапс у нас с тамошними сотрудниками не возникает, потому что у них обед на час позже, а повара, как мне объяснили, привыкли и давно подстроились под нас. Но с тех пор как я перестал есть мясо, мне вполне хватало овощного супчика, салатика и кексика в буфете. И всё это запить компотом обязательно. Таар удивился, услышав мой ответ. – Правда? Я думал, я один такой сумасшедший. А нас, оказывается, двое. Для меня это прозвучало так, будто высшие силы спустились с небес и объявили: «Сим вы нарекаетесь законными супругами и будете жить друг подле друга до конца своих дней». – Я просто… Мясо недавно перестал есть. – Я тоже. Мы обменялись удивлёнными взглядами. Я чуть было не спросил: «А ты почему?», но тогда пришлось бы и самому отвечать, а врать я не особо умею, врать на ходу – тем более. – Вегетарианцем решил стать? Я кивнул, да и всё. Тут разговор наш прервался, потому что мы пришли и надо было заказать еду. Таар взял пюрешку, салат с морковкой и капустой и вишнёвый компот. Я удивился про себя, подумав: как такому могучему телу хватает этих крох на один зуб? – А я, – произнёс Таар, с наслаждением усаживаясь за стол, – не могу есть мясное по медицинским показаниям. Я призадумался. Никогда не слышал, чтобы врачи запрещали есть мясо. Скорее наоборот. – У тебя… аллергия? Таар звонко хохотнул. – Да нет. Выдержал паузу, проглотил ложку пюрешки, закусил бесплатной краюхой чёрного хлеба и продолжил: – Я прохожу медисправления. – Ого… (Полная обескураженность.) Скоро засыпаешь? Примечание от 10.04.1024. В Знай-стороне уже двадцать лет действует так называемая Программа прерывистой жизни (ППЖ). Это не эвтаназия, как можно подумать. Наоборот – добровольное продление бытия. Только в замороженном состоянии. Прошедших отбор добровольцев, так сказать, ставят на паузу, чтобы они проснулись спустя столетие-другое и могли, например, поделиться утерянными навыками или развеять исторические мифы, которые появятся к тому времени. Я провёл исследование: за два десятилетия в ППЖ приняло участие триста семь испытуемых. Но даже прошедшим отбор (то есть обладающим высоким уровнем интеллекта и физической красотой) не миновать медисправлений – различных процедур, позволяющих сотворить человека, близкого к идеалу. Во время них запрещается курить, употреблять алкоголь, кофе, чай и животную пищу. – В конце октября. Что ж, отчасти это объясняет, почему Таар весь такой распрекрасный. Он прошёл уже почти все медисправления. Он лучший из рода человеческого… – И ты мне приглянулся. Я, конечно, понял, что не в романтическом плане, но тем не менее покраснел и уставился на него, ожидая разъяснений. – Видишь ли, я ищу себе замену, – Таар звучно бацнул пустым стаканом по столу и продолжил: – И я уже сейчас вижу, что ты очень неплох. У тебя есть потенциал попасть в комиссию Ценлбиба. Он умолк, ожидая моей реакции – видимо, признательности и восторга. Но я только глядел на него по-щенячьи печально. – Что такое? – Просто… Грустно, что… – Ай, все так говорят! (Беспечный взмах руки, солнечная улыбка.) Это совершенно не грустно. Это прекрасное путешествие. А в библиотеке я уже шесть лет – пора двигаться дальше. В понимании таких, как Таар, дальше – это на десятилетия вперёд, в абсолютно новый мир. Я же даже перспективу попасть в комиссию не оценил как должно. Это, конечно, престижно, и родители бы всем родственникам и знакомым могли хвалиться. Но это очень ответственно. А самое страшное – придётся разговаривать с недовольными. Я недавно слышал диалог матёрого учёного лиса с молодым членом комиссии. Они уединились в читальном зале, посвящённом прошлому столетию, а я сидел через проход и, скрытый стеллажом, всё слышал. «Как вам кажется, почему моя работа не попала в каталог? А может быть, вы покажете её вашим коллегам? А что вы заканчивали?» – мягко спрашивал матёрый лис. Ему парень отвечал, что существуют критерии, что на основе специально разработанного анализа, в том числе с привлечением машинного интеллекта, принято такое решение. В конце учёный потерял терпение. – Видите ли, если вам не хватает образования оценить труд человека, вы хотя бы не упорствуйте, покажите старшим публикацию. Очень обидно лишать человечество прорывного материала из-за одного некомпетентного сотрудника. Вы поговорите, а я на неделе ещё зайду. Всего хорошего. Не знаю, что у него там за опус и из какой сферы, но я однозначно был на стороне сослуживца. Настоящие, хорошие специалисты никогда не будут так позориться. И вот, работникам комиссии приходится сталкиваться с такой мелочностью постоянно. Обиженные светила средней руки безумны и жаждут крови. Нет, не так, не безумны. Они неадекватны. Надо мне это – выслушивать оскорбления и унижения? Да ни в жизнь. Мне и на моей должности хорошо. Но я в тот день утешал себя тем, что уход Таара ещё не так скор, что, может, до этого времени обстоятельства изменятся – либо я сам изменюсь и преодолею страх. Да уж, перемены и правда произошли… Но были и факты, радовавшие меня. Во-первых, Таар заметил мою скромную персону! Отобедал со мной! И я… нежился в его улыбке, тепле, ауре. А во-вторых – если Таар готовится заснуть, значит, никто на него не претендует. Скорее всего, у него нет серьёзных отношений. Да, он не мой – но он ничей. Мне было приятно так думать, и я легко принял подобное положение дел.

***

В следующий раз мы пошли вместе обедать в пятницу. Он снова меня позвал, и я боялся, что привыкну и буду постоянно ждать, когда же мы разделим трапезу. А к этому нельзя привыкать ни в коем случае. Таар – яркая звезда, нечаянно осветившая мою голову неземным блаженством. Это скоро пройдёт, и так должно быть, потому что иначе случиться не может… Но пока я греюсь, стараясь не тревожиться. В тот день вся библиотека стояла на ушах, потому что из длительной командировки возвращался рыжий Гжин. Он уехал до того, как я сюда устроился, и я ещё его не видел. Но из того, что я наблюдал, сделал вывод: Гжин – рубаха-парень, всеобщий любимчик и душа компании. О его возвращении говорили гардеробщики, охранники, девушки в регистратуре, даже какой-то учёный (из достойных), заглянув к другу – смотрителю зала новейшего научлита, спросил: «А ваш Гжин сегодня приезжает?» Кем Гжин работает, я из разговоров так и не понял. Но это, видимо, не важно: функция некоторых людей не в том, чтобы выполнять трудовые обязанности, а в том, чтобы носить в себе душу и огонёк коллектива. Я чувствовал лёгкий дискомфорт в ту пятницу, потому что не очень люблю знакомиться с новыми людьми, а в случае с Гжином это было неизбежно: после работы ему в конференц-зале на третьем ярусе устраивали торжественную встречу, и приглашены были абсолютно все. Я же хотел хоть немножко влиться в общество, потому планировал пойти. Но он застал меня врасплох. – Охо! – в буфет просунулась рыжая голова. – Есть кто? Здравствуйте, панна Бьу-н(ь). О! Та-(а)р’ле! У меня внутренности скрутились неприятно. Мало того, что меня настигла эта ходячая экстравертная катастрофа, так она ещё и обращается к моему Таару по-прасвятски ласково! – Г(ь)жи-н, дружище! Они удушились в объятиях. – Я только на секундочку заскочил! – восторженно декламировал Гжин. – Хожу вот, здороваюсь со всеми! – Я так рад! Скучал! (Рокочущий приятный бас.) – И я, и я, увидимся на сабантуе!.. А ты новенький? – Да, мой подопечный. Я: – Здравствуйте. – Привет-привет, я Г(ь)жи-н. – К(х)о-л. Я заметил, как Таар замер, стараясь скрыть удивление. Гжин же ничего не прятал и уставился на меня, всем видом выражая приятное изумление: – Потрясающий прасвятский! – Благодарю, – скромно отозвался я. – Буду рад поболтать вечером! И с тобой, Та-(а)р’ле, само собой! Они ещё раз стиснулись, и рыжий вихрь схлынул. Мы с Гжином смотрели друг на друга секунды три, но их хватило. Я нижний прасвятой, однако это тут ни при чём: я бы понял и так. Потому что Гжин понял. Дело не в способностях, а в сердце. И вечером, на той самой попойке, когда все приняли, как говорится, изрядно (а как не говорится – до стриптиза на столе от некоторых каталожников), мы с Гжином в какой-то момент оказались на ценлбибовской обзорной площадке. Гости Знай-престола поднимаются сюда, чтобы сделать стандартные открыточные фотографии и поставить галочку: я здесь был. Клишейное местечко – и всё же прекрасное: город сияет церемониальной красотой, когда стоишь здесь. Июньское небо – бархатный шлейф, огни окон – обрядовые свечи… И две пьяненькие козявки на крыше средоточия мудрости. Гжин глянул на меня, фыркнул и отвернулся, устремил взор вдаль, на это всеобъемлющее торжество. – И ты… тоже? Я кивнул. – Он уходит от нас, засыпает, ты знаешь? – Да. Но я… не претендую. – Так и я, – со вздохом отозвался Гжин, повернувшись ко мне. – Хотя раньше претендовал. Честно говоря, вот он-то выглядел как человек, достойный Таара. Они были бы красивой парой – уголь и огонь, и я бы даже пикнуть не смел. – Нас, наверное, много таких, – меланхолично констатировал я. – Не-а, – Гжин проговорил с лёгкой улыбкой. – Он давно грезит заморозкой. Так что остались только восхищённые… И мы.

***

С того вечерочка мы стали кем-то вроде товарищей по несчастью. То есть я действительно влился в коллектив – но не предполагал, что это случится таким несуразным образом. Я узнал, что Гжин работает в отделе организации мероприятий, общается с прессой, налаживает мосты – делает, в общем, то, что ему идеально подходит. Они с Тааром пришли в библиотеку примерно в одно время, быстро сдружились. Влюбился Гжин тоже быстро – и храбро признался, за что ему моё безмерное уважение. Таар его мягко осадил, и они остались друзьями. Хотя, по словам Гжина, чуть больше, чем друзьями. И я в это верю. Когда мы втроём обедаем, например (Гжин тоже прибился к нам), я вижу, как ласково Таар на него смотрит – ни на кого так больше. Мне адресуется ободряюще-приветливый взгляд, как собачке, которую ведут к ветеринару. А Гжину – почти нежный. Но тот больше не пересекает черту, по его заверениям. Кстати, в Строй-стороне, откуда он и приехал из командировки (обменивался опытом с тамошним Ценлбибом), у него была интрижка с хозяйкой квартиры, которую он снимал. – Очень освежает, – говорил он мне. – Отвлекает. Я бы и тебе советовал найти кого. Но понятно, что Гжину с его лёгким характером это раз плюнуть, а для меня – неподсильный подъём. – Глупости, – сказал мне Гжин на это. – Ты просто мимо людей смотришь. Ты симпатичный, явно кому-то пришёлся по вкусу. А коли приглядишься внимательнее, то и сам если не полюбить, так хотя бы увлечься сможешь. Вот и ещё один случай, когда у других обо мне складывается некое странное ложное впечатление. Как будто я нормальный, полностью функциональный представитель рода человеческого. На самом деле они просто переносят своё благословенное умение жить на меня. В общем, я покивал для приличия и пропустил всё мимо ушей. К тому же, как появился Гжин, стало легче переживать мою тоску по Таару. Не надо мне никаких заменителей.

***

Ну и всё-таки я собрался с духом и напишу про эти мерзкие собеседования. На первое такое я попал в службу такси. Примечание от 09.04.1024. Для низших прасвятых компании предусматривают должность с одним и тем же названием – прасоветник. Что-то вроде консультанта, который, опираясь на свои сверхощущения, даёт прогнозы насчёт последствий того или иного действия. А самому мне ещё это напоминает гадание на картах. Чтобы начали приглашать, нужно подать сведения о себе в открытую базу данных прасвятых. Можно этого не делать и жить спокойно… Но мне же не позволили! Поэтому я заполнил анкетку и временами просматривал предложения, размещаемые в той же базе. В первый раз меня нашли сами. Молодая девушка (кажется, даже младше меня, может быть, ей лет двадцать было) задавала мне ровно те же вопросы, что были в анкете. Я чувствовал себя абсолютным идиотом. – Как давно в вас пробудилась прасвятость? – мелодичным голоском спрашивало белокурое создание, глядя прямо в бланк, где это написано. – В конце мая. – Этого года? – Этого года. Она покивала слегка сочувственно. На самом деле время пробуждения прасвятости вообще ни на что не влияет. Важна только сила способностей. Но я этого не стал говорить. – А каково ваше основное место работы? – Центральная библиотека. Теперь она посмотрела удивлённо и всё так же сочувственно. – А сколько вам лет? – Двадцать три. – Но вы же ещё не слишком подготовлены, да? Я не понял вопроса. – К чему? – Ну… к… использованию прасвятости. Не понимал. И до сих пор озадачен тем, что она имела в виду. – К нему не надо готовиться, – сказал я неуверенно. Теперь она глянула с откровенной жалостью. Мы сидели в каморке, куда влезал только узкий стол. С одной стороны через окно от пола до потолка открывался вид на проспект Любознания, и внизу (это был этаж двенадцатый) разгуливали всякие беззаботные студенты. – А можете сказать, будет сегодня дождь или нет? По способностям. – Нет. – Не можете? – Нет, в смысле: сейчас дождя не будет. – А-а. Ясно. По тому, как она шмыгала носом и округляла невинные глазки, я пришёл к выводу, что она совсем необразованная. Как она удержалась в Знай-стороне? И зачем ей тут бороться? Могла бы найти лучшую жизнь в другом месте, где чувствовала бы себя как дома… – А предыдущий кандидат сказал, что будет. Я не нашёл что ответить. – Хорошо, спасибо. Мы с вами свяжемся до понедельника, если вы нам подойдёте. Дождь в тот день пошёл, но только в одном районе и минут на десять. Мне не перезвонили.

***

Дальше было примерно одно и то же. Сколько вам лет, как давно проснулась прасвятость, а кто сейчас стоит за дверью: мужчина или женщина? Где работаете, не думаете ли менять место, были ли уже прасоветником, а как вообще использовали способности? Блондинка или брюнетка? Или рыжая? Библиотека… То есть о строительных инструментах мало осведомлены, да? Вот как называется этото предмет?.. Понятно. Да-да, я поняла. Библиотека? А вы сможете давать прогнозы насчёт букмекерских ставок? Сами играете? Нет-нет, это необязательно. Библиотека, говорите. Чем-то другим ещё занимались? А садоводством? А-а, родители фермеры… А вы с ними не захотели остаться? Не ваше? Не любите природу? А у нас в санэпидемстанции придётся много с ней сталкиваться… В общей сложности я сходил уже штук на двадцать таких собеседований. Следующее послезавтра, в четверг. Не знаю, ради чего это делаю, ведь пранна давно не говорит со мной, не шлёт мне весточек о себе… Да, я тоскую. Она показала мне странный и пугающий, но волшебный мир, а потом выдворила, изгнала с небес… А я по инерции захожу в одну переговорную и выхожу из другой, здороваюсь в третьей и прощаюсь в четвёртой. Иногда проходит так неприятно, что потом мелкий озноб бьёт целый день, пока не спасёшься под тёплым душем. Самое страшное на данный момент собеседование – в Национальный архив. Я туда не откликался: слишком солидное заведение. Они сами позвали, и я не могу понять зачем. Как будто затем только, чтобы поиздеваться. Оно отличалось от других. Спрашивала (то есть допрашивала) меня не кадровица, а местная прасоветница. У них уже была одна, и вакансия была на должность её ассистента. Хотя ей на вид я дал около сорока, а значит, как подумалось тогда, ассистента этого ждёт скорое повышение… Мы беседовали в её кабинете (я так понял, одном из её кабинетов), похожем на комнату моего начальника. Она была очень тощей и носила очки, к которым крепилась тонкая цепочка. И от её флуоресцентных ультрафиолетовых глаз меня пробрало до костей. Прасвятость в затхлом помещении сгустилась настолько сильная, что, входя, я на миг оглох и ослеп. Словно в уменьшенной копии Нави. Но потом я отошёл – а чего, мне не впервой – и сел на старый стул с мягкой тканевой сидушкой и твёрдой спинкой. В награду мне был послан одобрительно-изучающий взгляд. Первый этап я прошёл. А второй, хах, безбожно завалил. – Сколько лет с прасвятостью? – спросила, не разрывая зрительный контакт. – Эм… Только пару месяцев. – Чего вы врёте?! – громогласно на всю комнату. – Не развивали способности, так теперь прикидываться? – Я не вру, в мае проснулась… Она покивала ядовито, и клубы комнаты попытались меня задушить, забившись в нос. – Ясно всё с вами. Лет с десяти, а то и меньше. Я не знал, можно ли обмолвиться о моём случае в детстве, поэтому на всякий случай продолжал всё отрицать. – Руку. Прощупала мне пульс, как жук-олень в отделе регистрации. – Потрясающе. Это ж до такой степени себя запустить! Так облениться! Она глянула на часы, висевшие за мной, над дверью. – Выдержка есть, а силы ноль. Вы упустили свой шанс, молодой человек. Вас никуда не возьмут. Идите-ка прочь. Это очень сильная прасвятая. И очень противная. После того собеседования я плакал. Потом нажаловался Итру. Он сказал, не надо слушать всяких дур, кому власть проела мозги последние, коих и так с гулькин нос. Оно было четвёртым или пятым, я уже имел кое-какой опыт, но к подобному оказался не готов в совершенстве. Зато парочку следующих интервью вообще не принял близко к сердцу: побубнели там что-то друг другу и разошлись. Потом рутина смыла те жуткие впечатления, и я снова болезненно-апатично реагировал на очередное: «Под каким из этих пяти стаканов находится шарик?»

***

Только один эпизод, связанный с кастингами, окрашен в светлый тон. Встреча с унизительницей в очках прошла в четверг, и в пятницу мы пили в «Генезисе». Я излагал Итру и Гвану свою боль в эпической форме, как вдруг заметил за столиком слева от нас фигуру в бисерном костюме. В своё оправдание скажу, что я пребывал в полнейшем раздрае. – Сейчас, я отойду, – сказал ребятам и вытек на улицу. Для того, чтоб так внезапно исчезать, мне не надо было даже притворяться, что хочу в туалет: диагноз «прасвятость» давал зелёный свет на срывание с места в любой ситуации. – Да? – Приезжай скорее! Тут человек… – Понял. В «Генезис»? – Ага. Когда явился Цёф, Итр с Гваном приятно удивились, а мне было стыдно. Я уже немного успокоился и решил, что никакая это не слежка за моим другом. Хотелось спрятаться под стол и похоронить лицо в ладонях, а лучше – провалиться под землю. – Кажется, ложная тревога, – прошептал я, пока Итр с Гваном на диване обсуждали новую серию «Кожи да костей» – комикса, который выпускало издательство Итра и от которого оба фанатели, а я нет. Там нудно, много крови, мяса, а смысла ноль, как по мне. – Да нет, почему, – отозвался Цёф своим рокочущим приятным баритоном. – Похоже на администратского в камуфляже. У него костюм вашего, знай-сторонского фасона: в косичку. Пх, очень профессионально. Секунду. Он ушёл якобы в туалет (вот что значит не иметь прасвятости для прикрытия), а возвратившись, обронил на стол бисерного человечка что-то похожее на записку. Через две минуты тот рассчитался и исчез. – Что ты ему написал? – поинтересовался я, потому что надо было о чём-то беседовать, а Итр и Гван обсуждали возможные сюжетные ходы комикса в дальнейшем. – Код «Грибницы» и то, что цель ошибочна. Меня передёрнуло от слова «цель». – Так что ты был прав. Тревога не ложная. – Хорошо. А то я несколько… драматичен сейчас. – Что-то произошло? Тут я вновь вышел на сцену и, прихлёбывая «Нефритовую карусель», поведал, как меня унизили, какой я несчастливый, невезучий и как мне всё осточертело. Цёф улыбнулся, но не саркастично и не сочувственно. А так, будто нашёл решение задачки и тем доволен. – Я понимаю, для чего тебя отправили на собесы: чтобы выковать дух. Результат же в твоей жизни роли никакой играть, по-видимому, не будет. Поэтому не стоит тебе переживать. И вообще, я видел по долгу службы много прасвятых. Ты из них самый лучший. – Спасибо, – искренне отозвался я, уже слегка нетрезвый и расслабленный. – Спасибо тебе и за Итра, и за… поддержку. – Да перестань, – отмахнулся он и призывно поднял кубок. Мы чокнулись, и звук расколдовал двух комиксоманов напротив. Те сразу потянулись к нам со своими порциями. Я не стал спрашивать Цёфа, чем же это я лучше других: неудобно нарываться на похвалу, да и портить момент не хотелось (плюс не уверен, что Цёф смог бы быстро придумать складную сладкую ложь). Но мне тот комплимент очень помог, пусть даже и несправедлив он. Умеют же некоторые метко строить слова… Вот и всё хорошее, что приходит на ум. Теперь – к финальной черте и причине, по которой я, растекаясь по комнате, заполняю октябрьским вечером свой дневничок горестей.