3. Тайный агент?
28 сентября 2024 г., 00:34
Фестиваль кисти в этом году отмечали в первое воскресенье июля.
Примечание от 04.04.1024. Это наш ежегодный праздник. Проходит обычно летом, но каждый год – в разных местах. В 1023-м – под куполом Мышц (спортивный комплекс в западной части Знай-престола).
Суть фестиваля – чествование художников, их работ и разных других талантов. Одни, например, метко стреляют, другие строят домики из бумаги, третьи ходят на руках и так далее.
Сие мероприятие не было огорчено моим отсутствием ни разу с тех пор, как Итр стал в нём участвовать (в 1018-м). Но в этот раз шёл я туда не слишком воодушевлённым. Просто утром я впервые серьёзно задумался о том, что ходить мне под луной, в сущности, недолго.
Средняя продолжительность жизни обретших прасвятость – сорок – сорок пять лет. Мне двадцать три, ещё много оборотов планеты вокруг Солнца в запасе.
И всё равно само это знание тяготит.
Я могу, конечно, прямо сейчас попасть под машину и отдать концы. Или исчахнуть через пару лет от некоего неведомого вируса, вырвавшегося из биолабораторий Ценплиц. Да мало ли идиотских способов сыграть в ящик – таких, на которые воображение своё и не натяну.
Но это всё если, а финал в случае с прасвятостью – наверняка.
Хотя меня интриговали недавние слова пранны Л(л)-а-нъ.
Мы беседовали (ладно, не буду льстить себе: говорила в основном она, а я что-то мычал) о происхождении прасвятости, о том, что она свойственна каждому и вместе с тем не в каждом проклёвывается.
– Прасвятыми не рождаются, прасвятыми становятся, – в шутку сказал я.
Пранна посмотрела на меня серьёзнее, чем я ожидал.
– Да. И прасвятыми не умирают.
Она перевела разговор на другую тему, но тот ответ мне показался… любопытным. И я не придумал, как его истолковать иначе, чем «все прасвятые бессмертны», хотя вроде бы это не так.
Вселенная будто бы решила мне подыграть. В тот день тема была развита.
Но сперва я предъявил билет на входе под куполом и проскочил в шумную толпу.
Художники объединялись в картели по интересам. Например, натюрмортисты или маринисты. Или сообщество акварельщиков. Или графиков. Любителей крупных планов. Нестандартных ракурсов (чем замудрёнее, тем лучше). Рисующих на огромных холстах (их засунули максимально далеко от входа). Граффитистов. Использующих карандаши 2Н как основной инструмент при эскизе. В общем, вариантов было много, как и принципов классификации.
Итр пробовал себя в разных картелях. Его самая первая – это я ясно помню – поклонников флоры. Он тогда балдел от лиан и каких-то тропических растений. Они были с огромными мясистыми листьями и излучали явную опасность под оглушительно-розовыми лампами – по крайней мере, на его картинах.
Потом он был в сообществе урбанистов, изображающих футуристичные несуществующие города. И они замораживали, завораживали меня: я всё глядел и глядел. Это не были светлые, оптимистичные пространства. Нет, создатели напичкали их небоскрёбами, тучами, дымом, маленькими летающими машинками и ядовитыми вывесками да прожекторами. Меня до мурашек пробирало, возникало странное дежавю. Это моя любимая серия у Итра. Одну такую картину он мне подарил на день рождения – там стеклянная пирамида стоит посреди огромной площади, по которой гуляют роботы.
Но в прошлом году Итр увлёкся лабиринтами. Самый ярый поклонник этого его периода – Гван. Лабиринты в разном стиле и написаны разными техниками. Но ни у одного нет ни входа, ни выхода. За исключением мозаичной постройки в стиле древних цивилизаций.
И вот теперь мой друг – иллюстратор. И в картель попал по примитивнейшему принципу: здесь он вместе с коллегами.
Я минут пять блуждал по выставке, прежде чем найти их стенд. Сначала чувствовал себя весьма неуютно, но потом увидел костлявую спину Итра в обтягивающем клоунском костюме, и мою неловкость как рукой сняло.
Я стал сзади, ожидая, когда Итр заметит меня. Тот обернулся, распознал знакомое лицо, и мы обнялись.
Мы не всегда тискаемся при встрече и на прощание, а лишь в определённые моменты, когда хотим этого. Сейчас я желал продемонстрировать ему свою поддержку, и восхищение (на сто процентов искреннее) его талантом, и благодарность за то, что хранит мой секрет и выслушивает мои жалобы по поводу прасвятости.
Я, кстати, через пару сеансов с пранной всё-таки не выдержал – рассказал про неё. Но самую малость, в общих чертах. Итр растревожился: когда с твоим другом не просто что-то не так, а не так в двойном размере, сердце теряет привычное место. Я это прекрасно понимаю. Тем более, видимо, из-за моей аннотации Итр вообразил, будто чуть ли не судьба мира легла на мои плечи. Но я, живой и невредимый, продолжал мозолить ему глаза, и Итр, вероятно, затолкал беспокойство настолько глубоко в душу, насколько мог.
В его объятии я почувствовал одновременно мольбу о поддержке и благодарность за то, что я даю её прямо сейчас, а вместе с ней и посылаемые мне волны силы. Я теперь в глазах Итра был смертельно болен, что в какой-то степени являлось истиной.
Позади моего любимого художника блеснула жемчужная бисерная балаклава. Под ней – голая шея и торс.
– Мы сейчас будем выступать, показывать танец от нашего стенда, – волнуясь, сообщил мне Итр.
– Понял. Клянусь подначивать толпу громко хлопать, – пообещал я и, чтобы не мешать им готовиться, ретировался в первые ряды собирающихся уже зрителей.
Тут как раз и Гван подошёл, и мы энергично завопили, когда под первые аккорды поп-мелодии с элементами танго началось их выступление.
Они танцевали вчетвером: Итр, двое его коллег и Цёф. Тот для конспирации оставил закрытым от незнакомцев лицо и ноги, но решил покрасоваться верхней частью тела. Чего не сделаешь ради искусства – и тщеславия.
У него изящная шея, тонкие ключицы, округлые плечи, хорошо проступающие бицепсы. Услаждают взор тренированный торс и чётко прочерченные мышцы живота. Но не кричаще, как у качка, а естественно – подобающе именно для его телосложения.
Движения остальных были заученными, ритмичными, но только Цёф излучал уверенность и грацию – он явно занимался танцами раньше. Итр, вообще-то, взял у какого-то знакомого балеруна пару уроков перед фестивалем, поэтому тоже смотрелся вполне достойно. Итр любит придумать себе цель – то, чем раньше в жизни не промышлял, – выполнить её и после утратить к ней всякий интерес. И мне нравится это в нём: моя трусость не позволила бы выкинуть нечто подобное.
Я действительно остался доволен их выступлением. Как я понял, они в своей версии одиночного танго олицетворяли четыре абстрактных понятия: шутовское веселье (Итр), чёрный юмор (коллега-1, вырядившийся смертью, но потешной), взбалмошность (коллега-2 в образе милого чёртика) и… соблазн? Я понял это так, по крайней мере.
Позволю себе здесь выразить моё беспредельное восхищение пластичностью и бесстыдством (в позитивном смысле) исполнителя. Цёф был хорош, прямо… уф. От его волнообразных движений у меня дух перехватило, а в низу живота… В общем, я возбудился тогда. И возбуждён сейчас, пока это пишу. Интересно, заметил ли моё состояние Гван. Я тихонько прошептал «ох» на самом выразительном толчке спины и пресса, но, кажется, моя реакция утонула в нескольких десятках таких же вздохов.
Искусство всё-таки имеет недюжинную силу, думал я, аплодируя выступившим и пытаясь нормализовать дыхание и успокоить сердце. В глазах потемнело, и я боялся, что они станут бирюзовыми и я выдам свою прасвятость.
К счастью, обошлось. После довольно бурных оваций зрители разбрелись, но некоторые сразу бросили в урну для голосования свои переливчатые наклеечки-сердечки, не посмотрев другие выступления. Да, в этот раз у команды Итра назревали огромные шансы на победу в конкурсе «Стенд года».
Мы с Гваном прошлись по другим локациям, выпили каких-то коктейлей, закусили хот-догами с названием «По-богемному» (булка чёрствая, зато с креветками) и собирались возвращаться к Итру, но тут меня настигла моя треклятая прасвятость.
Она выползала на свет редко и была малозначительной. Чаще всего я ощущал присутствие других с прасвятостью, но теперь даже не обращал на это внимания. Пару раз в неделю мне снились вещие сны – типа что в столовой закончится моя любимая курица с рисом, если я задержусь на рабочем месте на пару минут во время перерыва на обед. Или что Таар будет облачён в прекрасный синий костюм. Или что мы обедаем вместе (это правда случалось, и я летал на седьмом небе, но сейчас при воспоминании об этом хочется хныкать). Иногда мне начинало казаться, что где-то что-то не так, и это раздражало, и тело бесконтрольно нервно дёргалось. Я не понимал, где и что не так. Обычно отпускало минут через двадцать, которые я старался провести в одиночестве, забившись в угол возле книжных полок и скрючившись как можно сильнее.
И вот сейчас накатило именно такое чувство. Ну как невовремя, а!
Только теперь я осознал, в каком направлении нужно двигаться.
– Мне надо туда, – я махнул рукой в сторону второго, неглавного входа.
Гван уже знал о моём проклятии.
– Пойти с тобой?
– Не-а. Я скоро вернусь.
Пискнув это, я потащился на улицу, стараясь выглядеть человекоподобно. В груди свербило, и хотелось броситься на пол и задёргаться в конвульсиях. Мне как будто проедали нутро кусачие черви, медленно и монотонно.
Когда полегчало, я обнаружил себя у просторного полотняного шатра. Его поставили для участников, чтобы те могли побросать сюда вещи и просто потусоваться за кулисами.
Сейчас там никого не было. На главном подиуме шло объявление победителей фестиваля.
Никого, кроме человека в бисерном костюме. И он отцеплял от хрупких стен шатра маленькие устройства, подозрительно похожие на жучки.
Я застиг его врасплох, но на самом деле что бы я ему сделал? Мне жутко хотелось пить, и я прямо физически ощущал, как горят бирюзовым мои глаза. Это очень неприлично.
– О-о-о, так вот ты какой, – произнёс он через звуколом. Интонации не понять.
Я не знал, что сказать, и просто часто моргал, как сломанный светофор.
Он достал из кармана бисерного костюма пластиковую карточку.
– Управление добропорядка, Воюй-сторона.
И снял балаклаву, чтобы я мог убедиться: человек на фото – это он.
Растрёпанные волосы, чуть прищуренные фиалковые глаза, странная полуулыбка, неловкая и одновременно дразнящая. Он сделал шаг ко мне. И ещё один.
– Мои действия легальны. Просто конфиденциальны.
Я весь замер, но не отступал.
– Тебе идёт причёска.
«Он меня убьёт», – подумал я.
Перед фестивалем я сделал укладку: волосы длиной до середины шеи лежали якобы в свободном полёте. Я просто подражал герою «Структур заблуждений».
Разумеется, он не убил меня. Иначе как бы я писал этот дневник? (Разве что это делает уже мой призрак – вот был бы поворот.)
– Я никому не скажу, если надо, – тявкнул я.
Цёф улыбнулся ещё шире, с лёгким снисхождением.
– Надо. Но я тебе кое-что расскажу.
Тембр у него был щекочущий, вибрирующий. У меня в груди снова засвербило.
Цёф предложил «скрыться в более загадочном месте», и мы просто бесстыже сбежали с фестиваля и оказались в популярной кофейне, набитой теми, кто ушёл с мероприятия.
Мне уже не было страшно. Я заказал латте с кленовым сиропом, сидел и молча смотрел на своего спутника. Цёф взял чистый кофе (не представляю, как это можно пить), держал стаканчик обеими руками и глядел на меня в ответ. Он снова был в полном камуфляже, и я видел только чуть-чуть глаза в прорезях маски.
– Как тебе мой танец? – спросил он уже через звуколом.
И я понял, что он очень, очень тщеславен. Ему нужно одобрение, нужна любовь всех подряд, поэтому он не гнушается заигрывать с каждым встречным и поперечным. То есть в данном случае со мной.
– Ты прекрасно двигаешься, – честно и серьёзно отрапортовал я. – Теперь понятно почему. Ты из Воюй-стороны, а не Ваяй-стороны. И никакой ты не художник.
Я не знал, улыбается он или нет. Но хотел бы знать.
– Я на задании. И, раз уж я провалился, хочу завербовать тебя.
– …А?
– Потому что, хм, моё задание в некотором роде касается тебя. А десять минут назад я понял, что оно касается тебя дважды.
Я на секунду подумал: а не безумен ли он?
– Ты сильный прасвятой? – отхлебнув кофе, спросил Цёф.
– Нет.
Он помолчал секунду, не спуская с меня глаз.
– Ты врёшь.
– Нет.
Я внезапно подумал, что хотел бы стащить с него и балаклаву, и верхнюю часть костюма.
Всё ясно. Цёф чертовски обаятелен, а я чертовски падок на обаяние. Это я выучил весьма хорошо.
Посему, отмахнувшись от незваного видения, я сказал:
– Прасвятым я стал совсем недавно и… неестественным путём. От меня мало толку, вряд ли ты сможешь меня как-то задействовать.
– Есть информация, что в Знай-стороне готовится заговор против пранн и пранков.
Я не знал, что сказать. Хотел отпить латте, но это выглядело как-то неуместно.
– О… ого.
– Я не умею чувствовать прасвятость, но умею чувствовать связь с высшими прасвятыми, – продолжал Цёф. – И у тебя она есть. Стало быть, ты не можешь быть слабым.
Я ничего на это не ответил, но спросил:
– Чувствуешь связь с высшими? Это где такому учат?
– В «Грибнице», – сказал он.
У меня отвисла челюсть.
Итр приволок к нам не просто какого-то засланного казачка. Он притащил агента из… из «Грибницы»... И мы вместе пили коктейль со сладками…
Примечание от 04.04.1024. «Грибница» – элитное подразделение управления добропорядка. Мало что о нём известно массам, но поговаривают, у них есть сверхспособности, вызванные исключительно особыми тренировками, а не прасвятостью. Честно говоря, даже сейчас мои познания о нём унизительно скудны.
– У нас с тобой не просто беседа, – продолжил он, пока я пытался пол притянуть под ноги, а крышу снова разместить над головой. – У нас иногда немножечко допрос, – аристократичные ладони с длинными пальцами, обтянутые в бисер, легли по обе стороны стаканчика. – Сейчас – он. Как ты связан с высшими прасвятыми?
У него стремительно менялся темп – от быстрого до угрожающе неторопливого. Звуколом сильно нивелировал эффект – я уверен, без устройства это было бы страшнее.
Я рассказал про пранну Л(л)-а-нъ – типа я её протеже или что-то вроде. Цёф хмыкнул.
– А то, что она посасывает из тебя силушку, ты знаешь?
– Ч… чего?
Цёф откинулся на спинку стула. Кофе он уже допил, пустой стаканчик стоял перед ним.
– Может, она тебя чему и учит. Но при этом она жрёт твою мощь. Поджирает, точнее. Вероятно, не желает, чтобы ты стал слишком сильным.
Честно говоря, меня это не шокировало. Да, я о подобном не подозревал. Но прасвятые… Ну кто им всерьёз будет доверять? А мне наши с ней встречи нравились, и эти ничтожные сверхспособности во мне призывали доверять пранне, несмотря ни на что. Это наше с ней дело – кто там что подсасывает и поджирает, оно происходит в таинственном краю за пределами подвижного мира. Цёф же просто профан, хоть и породистый.
Видимо, доля снобизма и презрения промелькнула на моём лице. Мой собеседник хмыкнул.
– В общем, я наблюдаю за теми, кто, согласно нашим данным, стремится навредить твоей пранне и прочим из шайки. Вот почему это относится к тебе – раз.
«Шайка», «поджирает»... Я прищурившись глянул на него и собирался задать вопрос, но он сказал:
– И главный мой подозреваемый – Итр. Вот почему это относится к тебе – два.
Пол рухнул вниз, крыша ускакала вверх. Тщетны были мои попытки.
– Итр не мог…
Он бы рассказал мне. Я же сообщил ему про прасвятость и про пранну… Он бы мне… Тоже? Разумеется…
– Да, не мог, – подтвердил Цёф.
Мои сомнения задохнулись, не успев расцвести. Но мне стало жутко стыдно, что хоть на секунду, а может на четвертинку секунды, я позволил себе усомниться… в моём лучшем друге. В человеке, которого я всерьёз считал своей второй половинкой. Платонически, конечно.
– Это была ложная наводка, твой Итр чист. Но за ним стоит приглядывать. Так, приятельский совет. У нас в стране не все госведомства в тесной связи между собой. Информация от нас может не дойти до других…
– Ты хочешь сказать, его арестуют? – прошептал я.
– Необязательно. Но какая-нибудь администрация прасвятых может к нему… присмотреться. В общем, я буду негласно оберегать его, пока я здесь. Поможешь мне в этом?
Я кивнул, одновременно задавая вопрос:
– Итр… Ты к нему испытываешь какое-то… особое чувство?
Он молчал и явно, явно улыбался. Я покраснел, хотя интересовался, исключительно чтобы прояснить ситуацию.
– Он славный малый. Я вижу, что он искренен со мной, и я привязался к нему чисто по-товарищески. А ты?
– Я?! Он мой лучший друг.
– Ну и прекрасно, – каким-то хитрым голосом (даже через звуколом коварство просачивалось) сказал он. – Как друзья, мы возьмём его под свои крылышки..
– Да, но… Как именно?
– Пустяки. Если тебе покажется, будто за ним кто-то настойчиво идёт или на вас кто-то подозрительно смотрит – сообщи мне. А, ты же ещё и прасвятой. Почувствуешь что-то – тоже скажи.
– Понял.
Я допил латте, и мы вышли на улицу. Машин было мало: многие уехали за город. Людей попадались единицы, и Цёф снял шлем. Под проводами, разрезающими небо, мы двигались по гладкому белому мраморобетону к моей остановке, и я отпустил замечаньице, которое в кофейне не успел:
– Судя по твоему лексикону, ты не очень-то уважаешь прасвятых. А дело их ведёшь.
Цёф хмыкнул и начал было говорить что-то вроде: «Личное отношение не должно мешать работе», но тут щёлкнула моя прасвятость. Я стал как вкопанный и поглядел на него во все глаза:
– …Ты двойной агент!
Цёф промолчал, а потом произнёс:
– Надо и в самом деле убить тебя.
Я замер – не от угрозы, а от того, что он будто знал, о чём я думал в шатре.
– Я мысли читать не умею, если что, – бросил мой спутник. – Просто у тебя на лице всё написано.
– И про Итра напридумывал, – сказал я, чувствуя горечь на языке. – Попросил заботиться о нём, чтобы на самом деле незаметно держать на прицеле меня.
– Наполовину, – сознался Цёф и глянул на меня, очаровательно прикусив губы на миг. – Итра мы действительно прорабатывали. Но теперь я не буду отрывать глаз от тебя.
Он адресовал мне изучающий и одновременно многозначительный взгляд, а я ответил укоризненным: хватит искушать моё слабенькое сердце, ну!
– Так что там со второй организацией? – спросил я. – Ты, получается, в оппозиции?
Примечание от 06.04.1024. Пранна Л(л)-а-нъ, как мы помним, говорила, дескать, им нет дела до людских правителей. Она лукавила. Руководители Живи-края всегда были приверженцами высших прасвятых: во всех речах, выступлениях и госпрограммах подчёркивали их уникальность и ценность для страны. Да даже наш самый известный магистральный тягач носит имя ПН, что расшифровывается как «Путник Нави». А оппозиция высмеивает это лебезение, утверждая, что никоим образом современная цивилизация оглядываться на прасвятых не должна.
– Я не приплетаю политику к прасвятости, – сказал Цёф. – Я критикую пранн и пранков за абсолютно негуманное отношение к братьям их меньшим.
Мы уже вскарабкались на остановку монорельсов. Электронное табло гласило, что мой 28-й придёт через шесть минут. Кроме нас тут никого не было.
Мой собеседник вальяжно прислонился к опоре остановки и склонил голову набок, распушенные волосы касались металла. Солнце заходило за его спиной, и он светился до рези в моих несчастных глазах, ставших опять бирюзовыми – как у Итра, только в пару раз ярче.
– Согласно нашим данным, количество людей с прасвятостью, умерших естественной смертью, – ноль, – сказал Цёф, спокойно рассматривая меня.
Я кивнул.
– Они или пропадают без вести, или сгорают на пожаре, уносятся течением бурной реки. Их разрывают медведи во время пикника, на них падают деревья из-за сильного ветра, и так далее, и тому подобное. Мне это не нравится, и я не хотел бы, чтобы на моей родине происходили такие лицемерные убийства. Люди-прасвятые по какой-то причине невыгодны высшим. Мне, конечно, интересно по какой, но узнать это – не первоочередная цель. Приоритет – лишить их влияния на Живи-край.
Вдали показался мой монорельс.
Натягивая балаклаву на лицо, Цёф улыбнулся как ни в чём не бывало и произнёс:
– Наш разговор строго конфиденциален. Ты ведь понимаешь, каждый рабочий день я сижу в полуметре от Итра. А когда меня предают, дружеские чувства рассыпаются в прах.
28-й уже совсем подошёл.
– Хотел бы тебя подвезти, но, согласно легенде, я бесправный художник, – сказал Цёф, и его бисерные пальцы сжали моё плечо. – Береги себя.
– Да... И ты.
***
Я спросил у пранны Л(л)-а-нъ, а чего это все с прасвятостью так странно помирают. – Ты совсем не слушаешь, что я тебе говорю, – сказала она холодно. – Прасвятыми не умирают. – То есть… А… – Они исчезают для вашего мира, когда им делается тяжко там находиться. Мы селим их в Навь-долине. Я, по-твоему, мёртвая? – Нет-нет! – Ну вот. Больше мне нечего сказать по этому поводу. Спрашивать, выдувает ли она из меня силы, я посчитал бестактным. Но, думаю, Цёф был прав. Когда я перестал посещать Навь-край, во мне странным образом появилось гораздо больше прасвятской мощи, как будто меня взболтали хорошенько, а потом из меня выпустили пробку, и душенька моя взялась фонтанировать во все стороны. Но вот насчёт смерти он ошибался. Чаша весов в этом вопросе у меня склонилась на сторону пранны. Да, он может быть хорош, крут, разносторонен, из элитного подразделения – ну просто мечта во плоти! Но постичь вопросы прасвятости ему не дано. Хотя пранна Л(л)-а-нъ в конце того дня, когда зашла речь про смертие, произнесла: – Не отталкивай того человека, что посеял в тебе сомнения. – ? Но она скорчила рожицу в ответ на мою недоумённую физиономию и ничего больше не сказала.***
Вот ещё о чём я размышлял тогда. Есть те, кто защищает, и те, кто нуждается в защите. Я думал, что исключён из обеих категорий, что я ни то ни другое. Но теперь я и то и другое. У меня есть могущественный покровитель (в полуироничных кавычках), а сам я незримо наблюдаю за моим дорогим другом. Выходит такая пищевая цепочка поддержки. И я рад быть звеном.
