Доклад о вздохах: горьких и иных

После известных событий «Грибница» сменила дислокацию: перебралась из небольшого крыла Министерства обороны в администрацию прасвятых, где и устроила штаб-квартиру. Победители заняли взятую крепость, так я себе это истолковал. Резиденция Двусердого с момента революции пустовала, а о бывшем заботливом руководителе было ни слуху ни духу. Честно говоря, меня его судьба волновала мало. Человек, устроившийся между небом и землёй, то есть прасвятыми и народом Живи-края, звался не именем Нави, но и не обычным, а получал кличку как символ своего срединного положения: ни нашим ни вашим. Двусердый якобы означало, что в один кровяной насос он не может вместить свою океанических размеров любовь к народу. Ну, конечно, последний, и я в том числе, толковал прозвище иначе: как двуликий, только хуже, в самом нутре своём лицемерный. Последний Двусердый правил около сорока лет, то есть дольше, чем я живу под солнцем, все контакты с прасвятыми свёл до минимума и в основном правил по собственному усмотрению. Некоторые считали его наскучившим узурпатором, но какая-то часть живцев всерьёз думала, что на нём только всё и держится. Мне же было всё равно. Да, скорее всего, он тиран и деспот, но я никогда не имел охоты думать о нём или, упаси небеса, испытывать к нему какие-либо чувства, будь то ярое поклонение или обжигающая ненависть. Я больше эмоций отдавал своей микроволновке. Когда она перестала греть, вызвонил среди ночи круглосуточную мастерскую и переживал, хорошо ли починили. Когда же года два назад ходили слухи, что Двусердый слёг с инфарктом (интересно, каким из его сердец) или что-то вроде того, я пропустил всё мимо ушей и узнал о сплетне постфактум от Итра, который пересказывал, как это обсуждали у него на работе. ...В общем, я пробежал положенную мне дистанцию и достиг финиша, который начинался там же, где и старт. Проспект Стремлений, 19. Пока мы ехали, я глубоко дышал, стараясь унять волнение и не позволить бирюзовой рези прокусить глаза. Когда-то чёрный минивэн возносил меня к светлой и удушающей обители прасвятых – что за радостные, дивные времена! Теперь неприметный седан цвета шоколадного мороженого вёз меня… на допрос? Нет-нет, лучше сосредоточиться на окружающей обстановке. Мы миновали по меньшей мере три билборда, призывающих пройти медпроцедуру. Сделаны они были очень неоригинально, прямо в духе предыдущей власти: просто умеренно улыбающийся медицинский работник протягивал карту и какие-то ещё бумаги тоже улыбающемуся прасвятому – то есть бывшему, уже излеченному. А текст: «ТЫ БУДЕШЬ ЖИТЬ». Я хмыкал каждый раз, видя эти плакаты: жить-то ты будешь, как раз если не попадёшь на медпроцедуру. Просто в другом месте и, наверное, в другом состоянии. В любом случае, пока займёшься каким-либо существованием в Нави, твой ровесник, «излеченный» прасвятой, будет медленно гнить в землице сырой. Вместо серо-золотых флажков, украшающих дорожные фонари, блестели, как и на оперном театре, золотые с зеленью. И ещё над дорогой висела растяжка: «МЫ ПРОДЛИМ ЖИЗНЬ СЕГОДНЯ». Это отсылало к новости, обнародованной пару дней назад: ППЖ отменили. Цёф, естественно, оказался прав. В «Грибнице» предпочли не тратить умопомрачительные деньжищи на сомнительные эксперименты будущего, а использовать казну для насущных преобразований – той же смены цвета, печатания плакатов, постеров, запуска рекламы в газетах и по телевидению и прочее. Даже за небольшую поездку легко замечалось, как сильно изменился город. Обитателей его постигла та же участь. С лиц кассирш в магазине, дворников, попутчиков в монорельсе никак не стиралось удивление-непонимание. Революция прошла бескровно, но всё же это была революция: в короткую паузу между тем, как стих марш и раздался молодой голос, вселенная перевернулась. И сделала кувырок слишком быстро – трудно оказалось уловить и осознать. Не думаю, что успел подумать о чём-то ещё. Седан с проспекта свернул в узкую улочку: вход, как и ранее, с торца. Мы приехали.

***

Очень долго поднимались по лестнице – без лифта. Не знаю, сколько этажей, но дыхание сбилось. Ещё и ступеньки неудобные: высокие, приходилось по-балетному задирать ноги. Когда доползли до коридорчика, я пыхтел, как паровоз, и изо всех сил пытался не подать виду. Думал, что меня отведут в мрачное место – обшарпанные холодные стены, стол в центре, жёсткий стул и настольная лампа в лицо. Но нет, комната оказалась цивильной и немножко даже по-мещански уютной: толстый ковёр пыльно-мятного цвета на полу, справа от стола – кожаный симпатичный диванчик. Я почувствовал, что здесь барьер «Грибницы» едва сдерживает натиск. Явно это был кабинет кого-то из прасвятых. Конечно же, я решил, что он пранны Л(л)-а-нъ, и это меня вмиг расслабило. Мозг прощекотала телеграмма-молния: всё хорошо, всё отлично. – Здра-а-авствуйте, господин Кхол, – весьма доброжелательно, чуть приторно произнёс человек, сидящий с левой стороны стола. Бирьй собственной персоной. Одет так же, как и всегда на публике: подчёркнуто формальный, но стильный костюм. Из-за белого воротничка выглядывает чёрный рисунок на коже. Бирьй мне всё время напоминал птицу – виноват выделяющийся на лице нос, что сильнее бросалось в глаза при его короткостриженой голове. Наверное, воробья: пронырливый, глазки тёмные, умные, любопытные. В центре стола, напротив подготовленного для меня стула, сидела Эвея. Конечно, я узнал её, – с ней печатали и транслировали больше всего интервью. Эвея предпочитала экстравагантные наряды. Мне довелось лицезреть её в ядовито-зелёном костюме (под пиджаком – белая майка) сплошь из пайеток. Тени она наложила розовые у основания глаза, а дальше – резкий переход в салатовый. Должность её тогда именовалась «высший судья Совета „Грибницы“», Бирьйа – «законодатель Совета „Грибницы“». Имелся ещё исполнитель воли «Грибницы», но его внешность всегда скрывал бисерный костюм, а имя не разглашалось. Сейчас он тоже был в камуфляже. Сидел на том самом уютном диване, опершись на подлокотник и наклонясь боком в сторону коллег. Я не мог его узнать, но без причины и возможности проверить через прасвятость или хотя бы грибницу подозревал: это Цёф. Подозрения были вызваны в том числе тем, что я не знал никаких иных представителей данной группировки. А ещё тем, что я так и не удосужился поинтересоваться, каков род деятельности Цёфа. Мысленно я всегда определял его как шпиона – ну или разведчика. А подробнее… Ясное дело, шпионы занимаются своими важными делишками. Разгуливают в плаще и федоре, прячут под верхней одеждой револьвер… Общаются тайными знаками… Я внутренне даже остолбенел, осознав, какой я невежда-кретин. С конца весны смотрел не отрываясь на привлекательного молодого человека, и зрачки расширялись, и сердцебиение учащалось, а подробностей о нём не усвоил ни грамма. – Здравствуйте, – ответил я Бирьйу и всем. Эвея с наиискреннейшей улыбкой, порождавшей неглубокие ямочки на подрумяненных щёчках, подхватила любезности: – Садитесь, будьте добры. Я устроился на стуле, пытаясь одной десятой прасвятости прощупать обстановку. Куда лучше всего бить? За эту неделю я нанёс точечные удары в разных частях города, и даже в парке возле Ценлбиба. Рассчитывал, что, если меня в чём-то заподозрят, выдадут: «Ну нет, он же не настолько дурень, чтобы устраивать диверсию рядом со своим местом работы! Или настолько?.. Или нет?..» В любом случае станут размышлять, а я выиграю время и, быть может, смогу подиверсировать ещё где-нибудь. – Мы позвали вас на исключительно дружелюбный разговор, – произнесла Эвея. – Нервничать не стоит, клянусь вам. Может быть, чайку? Боковым зрением я пытался уловить волны от Бирьйа. Умеют ли ребята из «Грибницы» распознавать лукавство, увиливание, недоговаривание? Полагаю, да. Умею ли я блокировать и подделывать данные? Вот это вопрос серьёзный и открытый. – Благодарю, не стоит. – Кофейку? Просто водички? – Нет-нет, спасибо. – Если что-то хотите – просите, не стесняйтесь, – улыбалась Эвея. – Ничего не надо, премного благодарен. – Тогда перейдём к делу? Я кивнул на всякий случай. – Господин Кхол, как давно в вас пробудилась прасвятость? Промелькнуло воспоминание о беспрерывных собеседованиях. Хах, и ведь Цёф был прав: они не для конечной цели – кому сейчас нужны! – а для укрепления духа. Я и глазом не моргнул. – В конце мая. – Точно? – сквозь улыбку проговорила Эвея. – Ну да. Прекрасно помню этот день. Вопреки воле я бросил взгляд на человека на диване. Накануне лета Цёф разоблачился передо мной (ну хорошо – перед нами), сбросив бисерный костюм. То одеяние было ваяй-сторонского покроя – круги, вписанные в ромбы, а это – чисто знай-сторонское: чёткие треугольники. Но… – Сожалею, что вам пришлось пережить подобное. (О чём тут сожалеть?) Однако, господин Кхол, мы нашли ещё один, более ранний документ, касающийся вас. Поэтому хотели уточнить кое-какой момент. Я молчал. Эвея грациозно, словно занеся руки над клавишами рояля и готовясь вызвать нежную мелодию, положила передо мной лист бумаги. – Здесь говорится об аннулировании статуса низшего прасвятого Кхола из Давай-стороны. Датировано февралём 1006 года. Скажите, будьте любезны: известно вам что-либо об этом? – Да. Это про меня. Во мне в детстве проявилась прасвятость, но потом исчезла. Внезапно я почувствовал, что меня щупают. Не физически, конечно. Слева от Бирьйа протянулись ко мне десятки невидимых локаторов с присосками, и каждую клеточку тела снизу вверх словно пропылесосило. Меня передёрнуло. Я возмущённо повернулся к Бирьйу, но тот лишь улыбнулся вежливо. Конечно, я понял, и он понял. Я прасвятой, а он член «Грибницы». Я проверяемый, он проверяющий. Вот только я не смог почувствовать, что ему удалось из меня вытащить. Члены «Грибницы» и их способности, я уже говорил, весьма загадочны. Почему пранна Л(л)-а-нъ не учила, как с ними обращаться?.. – Почему исчезла? Это всё больше становилось похожим на собеседование. Дурацкие, нелогичные вопросы. – Понятия не имею, – отозвался я, раздражённый тем, что диалог стал неконструктивен. – Семнадцать лет назад, – подал голос Бирьй, – наши предшественники… Наши наставники готовились совершить то, что мы сделали на Торжестве мысли – 1023. Но наш руководитель по нелепой случайности за неделю до ключевого события неудачно упал на кухне и погиб, ударившись виском о холодильник… А затем участников операции чуть не задушило огромное облако прасвятости, пришедшее с юга – из Давай-стороны. Проект пришлось свернуть, хоть политически и социально обстановка была весьма удачной… Тогда проверка документов ничего не дала: видимо, в администрации прасвятых случайно или намеренно скрыли факт аннулирования способностей. Сейчас, после тщательных изысканий, мы выяснили: В феврале 1006-го во всей Давай-стороне было три случая прасвятости. Плюс ваш – отменённый. Трое фигурантов уже отошли в мир иной, да и исследовали их много лет назад. Остались вы. – Ну… Мне было тогда шесть лет. – О, мы вас ни в чём не обвиняем! – вновь перехватила инициативу Эвея. – Мы понимаем: прасвятость – нежеланная зараза. И если, так сказать, обычные люди для пранн и пранков просто муравьишки, то низшие прасвятые – ещё хуже. Они неодушевлённые, они – куклы, в которые можно поиграть. Для того, чтобы такого не случалось и наши сограждане не подчинялись воле неких недобожков, правительство и создало нас, «Грибницу». Поначалу, правда, это была фиктивная организация для всеобщего успокоения, но затем… – Слишком много информации, – вдруг раздался треск через звуколом. Я ошалело повернулся к Цёфу: ты на чьей стороне играешь?! То есть… к Цёфу ли? И если к нему, то, очевидно, он на стороне… своих. Это осознание меня прошило острой болью. Неважно, кто человек на диване, но вот факт: мы с моим возлюбленным знакомы ведь всего ничего, а при этом у него есть прошлое – очень даже насыщенное и наверняка полное ярких событий и сильных привязанностей. Я знаю, это совершенная мелочь – ну ведь у всякого имеется жизнь за плечами, даже у меня. Но я тогда так расстроился, что больше ни о чём не мог думать. А тут, вообще-то, настоящий допрос происходит, на котором мне надо не выдать себя и, возможно, вообще попытаться уничтожить новую власть. Как я могу оправдаться? Никак. Несмотря на то, что высшее образование я получил в Знай-стороне, из меня не удалось вывести меланхолию, романтичность, излишнюю чувствительность, подозрительность и прочую дурь. Между вершить историю державы и страдать по выдуманной причине (возлюбленный првязан к коллегам сильнее, чем ко мне, и кто знает, какие у него с кем были отношения…) я не колеблясь выбрал второе. Эвея, когда её одёрнули, тут же прекратила откровения и сказала более деловым тоном: – Мы просто просим вас подтвердить, господин Кхол, что в вашей биографии имеется следующий факт: пробудившаяся прасвятость и затем быстрое её исчезновение. – Да, имеется, – печально сказал я, почти не интересуясь происходящим. А ещё – мы ведь и правда по разную сторону баррикад. Раньше это казалось мне просто какой-то условностью, ведь он так смотрел на меня, так интересовался мной! На самом же деле ему просто не поступало распоряжение ликвидировать меня – в противном случае, конечно, ещё на Фестивале кисти от меня остались бы рожки да ножки. – Благодарим за сотрудничество, господин Кхол, – произнёс Бирьй. Теперь он протянул мне бумагу. – Подпишите, пожалуйста, здесь. Это протокол нашей с вами беседы. И последний вопрос: вы не хотите пройти процедуру исцеления вне очереди? Скажем, прямо сейчас? – Излишне, – сказал звуколом. Эвея резко повернулась к нему и тут же – назад ко мне. Стремительное и истеричное движение. – Слишком много инициативы от смертника, – пробурчала она в стол, но так, чтобы все слышали. В комнатке исчез весь звук. – Господин Кхол? – вновь обратился ко мне Бирьй, потому как я застыл в ступоре. Убивающее количество запросов для обработки одновременно: прошлое, медпроцедура, надо действовать прямо сейчас, смертник?! Как это у них работает? В «Грибнице» есть смертники? Но мы же с ним договорились, что, когда всё закончится… Это ложь? Но его сердце? Грибницу можно подделать? А это точно Цёф? Я был в шаге от того, чтобы сначала проверить, кто он такой, а потом уже выполнять миссию. – Да, можно сейчас. – Тогда пройдите, пожалуйста, в смежную комнату, – Эвея указала на дверь справа от дивана. – Вас там дальше проведут. Не переживайте, это совершенно небольно и никак на вашем самочувствии не скажется. По словам Цёфа и собственным наблюдениям я понял так: члены «Грибницы» одновременно могут и не могут чувствовать прасвятость. Они не замечают её в людях, при этом ясно ощущают, когда она витает снаружи носителей, ибо прасвятость для них – удушающий яд. Моя ревность ко всем, кого когда-либо знал Цёф, заглушила страх. Я поднялся со стула и потянул за тонкую незримую мембрану, нависавшую над нами весь диалог. Вот так просто. Это место было идеальным для того, чтобы нанести решающий удар. Сначала потянул, а потом уже рванул со всей силы – и почувствовал, как враз треснул барьер по всей Знай-стороне – а может, даже по всему Живи-краю. Они не успели ничего сделать, потому что им словно ваты в нос, горло и уши набили: в одночасье лишились воздуха и потеряли сознание. Я бросился к человеку в бисерном костюме, но тут из разверзшейся дыры выплыла пранна Л(л)-а-нъ. Знаю, знаю, звучит как сюрреалистичный сон, но так и происходило, и это казалось нормальным. Первое, что она сделала, – заключила меня в объятия. Она стала ещё выше, и ей пришлось опуститься на колени, так что казалось, будто она тискает гномика, ребёнка или пса. – Всё получилось! Спасибо тебе, спасибо… – приговаривала она, гладя меня по волосам. Позже я осознал, что миг сей, её жест и слова были удивительными. И сейчас для меня это драгоценное воспоминание, сверкающее в сундучке лучших. Но тогда я упёрся ей в живот и стал вывинчиваться по-кошачьи. Она отпустила меня, и я бросился к человеку в бисерном костюме. Тот тоже лежал без сознания, голова откинулась назад, на спинку дивана, а рука свисала с подлокотника. Я сделал (и пранна, поняв мои намерения, тут же помогла) небольшой пузырь, непроницаемый для прасвятости. Мы поместили третьего из вершителей революции в него, но снять балаклаву пранна мне не дала: схватила за руку и поволокла за собой – через окно. Вообще, не одна она грянула из разрыва прасвятости. Другие высшие прасвятые, тоже огромные, являлись вслед за ней из отверстия под люстрой (благо потолки там высокие), а затем отправлялись в воздушное плавание по городу. То есть окно открыли до нас, а мы просто эффектно предстали пред столицей. – Баланс прасвятости сейчас нарушен, – говорила мне пранна, на ходу сдирая ошмётки барьера, попадавшиеся то тут, то там. – Из-за долгого сдерживания она хлынула на улицы и поглотила их. Зато мы теперь можем летать. И ты тоже. Она отпустила мою руку, и я, поколебавшись, отцепился от неё. В самом деле! Парю, как пёрышко! Вместе с прасвятыми на Знай-престол посыпался снег – первый в том году. Мокрый, конечно, но крупный и настойчивый. Каплеснежинки приземлялись на каштаны, расцветшие недавно второй раз. Сезоны года перемешались, над домами нависли серые тучи, а воздух рассекали гигантские человекоподобные существа. Походило это всё на светопреставление. Нас же словно завернуло в полиэтилен. Не чувствовали ни снега, ни ветра и могли спокойно вести беседу. – Ты сейчас самый сильный низший прасвятой, – продолжала пранна, повернув ко мне большое, прекрасное и чистое, без единой морщинки лицо. – Даже такое количество прасвятости не причинит тебе вреда. – А… остальным? – Остальным – причинит, – спокойно ответствовала она. Голос её, кстати, теперь был низким и вибрирующим – почти таким разговаривают великанши в сказках. – Немного – низшим прасвятым, сильно – всем прочим. Возможны человеческие жертвы. Наибольший урон понесут члены «Грибницы», поскольку обучены отказываться от любого восприятия прасвятости и не выносят даже малейшей её капли. Но это не продлится долго. Ты разбил барьер оперативно, и баланс нарушен не критично. – Во всём Живи-крае такое происходит? – Да, но в Знай-стороне эффект самый значительный. В других регионах так агрессивно не борются с тем, что считают сверхъестественным. А обитатели Ваяй-стороны его даже жаждут, надеясь улучшить с появлением способностей свои творческие изыскания. Там последствия будут наименьшими. Значит, Итр почти что в безопасности – отлично. Родители – более-менее. Но вот Кхан… Может быть, нахождение рядом со мной выработало у него хоть какую-то привычку к прасвятости?.. Что касается Цёфа, то о нём я даже думать себе не позволял. – Куда мы летим? – спросил я, завидев громадину Ценлбиба. – Именно сюда, – возвестила пранна, проследив за моим взглядом. – Здесь я произнесу речь. Мы приземлились на обзорную площадку. Признаюсь, я слегка переживал: сколько весит сейчас моя спутница? а вдруг мы провалимся сквозь землю? Но пранна коснулась твёрдой поверхности бесшумно, и я вдруг понял, что она не из крови и плоти. Несколько человек, в том числе маленькая девочка в ярко-розовой куртке, прилегли отдохнуть прямо на площадке. Пранна поглядела на них сверху вниз и довольно холодно сказала: – Слушателей у меня не будет. Но благодаря сильной концентрации прасвятости те, кто очнётся, усвоят информацию через неё – словно сквозь сон. – А… – Что? – ко мне она обратила всё тот же ледяной взор рептилии. – Мы можем сделать так, чтобы всё-таки… все остались в живых? – Дай мне сказать сначала! – уже явно в сердцах воскликнула она, и я с необъяснимой нежностью узнал в ней ту её версию, которая впервые мне явилась. – Потом подумаю, что можно сделать. От пары минут пребывания в том, что они отрицают, ничего с ними не станется. Она оттолкнулась носочками от земли и вскочила на самый край ограждения. Обернулась ко мне: – Кстати, у твоего возлюбленного защита снята. Ему полезно послушать. Дальше она уже обращалась ко всей державе этим своим пугающим голосом, а я любовался её прямой спиной и развевающимся от ветра пронзительно-синим платьем, сотканным явно не из ткани и явно не человеком. На ногах у неё, кстати, были мягкие удобные сапожки безо всякой подошвы, чуть темнее одежды. А прямо на голове перед выступлением выросла огромная металлическая корона, зубья которой в длину достигали одной стеклянной ячейки из тех, которые облегают библиотеку. Моя пранна – обладательница самого что ни на есть дурного нрава: хмурится, коли что не по ней, а на человечков глядит как на раздражающую помеху, с коей отчего-то нужно возиться. И ещё чрезвычайно любит внимание и восхищение. И всё это меня до сладкой рези в сердце привлекает. Наверное, люди скажут, что мне нравятся доминантные женщины. Да, нравятся – своенравные и с железным характером. Поэтому я сияющими глазами созерцал свою богиню, пока она отчитывала род человеческий. – Вы проявили своеволие, невежество и упрямство. Сейчас я, Л(л)-а-нъ из Нави, разъясню вам, почему то, что вы сотворили, делать не стоило. В мире есть народ Живи-края и все остальные. Вторые не ступают по Пути. Они рождаются из звёздной пыли и обращаются в звёздную пыль в посмертии. Народ Живи-края – каждый его представитель без исключения – ступает по Пути. Наверное, вы об этом никогда не слышали. Говорю вам: мы и вы – один и тот же вид. Вы не люди, то есть не такие люди, как вы представляли. Живи-край основали эоны. Мы закрытая держава, и любой рождённый здесь – тоже эон. Представитель нашего вида проходит несколько ступеней. Человек – низший прасвятой – высший прасвятой – эон. Каждая ступень длиннее предыдущей, а финальная не имеет конца. Да, я тоже была человеком. Да, я тоже была низшей прасвятой. Я несколько столетий высшая прасвятая, и мне – а также около пяти десяткам моих сограждан – подходит пора стать эоном. Это невозможно без естественно охватывающей страну прасвятости. И вы, – её голос стал громче и суровее, – невежды, прикрывающиеся несколькими извилинами, как щитом, посягнули на естественный ход истории вселенской и вашей личной. Вы попытались помешать нам достичь Цели – нашего конечного состояния. Гусеница, застрявшая в коконе навеки, – вот во что вы нас едва не превратили. Вы думаете, отказавшись от дремучих традиций, вы сможете достичь высот в науке и промышленности. Вы думаете, древние верования — помеха вам в экзерсисах с двумя полушариями. Быть может, вы добьётесь господствующего положения на этой планете. Но вы этим предадите, задушите свою суть. Вы станете рождаться снова и снова и никогда не перейдёте на следующую ступень. Это самый страшный исход, который только можно вообразить. Впрочем, прасвятость сильнее вас. Вы смогли бы сдерживать её пару столетий, а затем она прорвалась бы, и случилась бы катастрофа, в несколько раз сильнейшая сегодняшней. В живых не осталось бы никого из вас. Новое поколение эонов само себя зарубило бы на корню. Живи-край стал бы Умри-краем. Сейчас вы получаете урок – и будьте благодарны за него. Развивайте интеллект, но не вмешивайтесь в ход истории. Не создавайте монстров – члены вашего якобы элитного отдела для нашего вида не более чем выродки. Прекратите относиться к прасвятости как к рудименту. Это не проклятие и не дар – это ваше естество. Те, кто погиб сейчас, потом вернутся и начнут Путь заново. В ваших интересах больше никогда не делать того, что случилось этой осенью. Вы получаете данную информацию через прасвятость, которой над вами столько, что даже начинающий эон, самый приземлённый человек, способен ею пользоваться. Вернее, был бы – если бы мог выдержать такой колоссальный объём прасвятости. Сейчас лишь одному обитателю Живи-края под силу оставаться в сознании – он стоит позади меня. Кхол, мой верный друг и надёжный ассистент, вернул мировой порядок на круги своя. Сейчас он укутает вас в защитные сферы и тем самым спасёт ваши зазнавшиеся душонки. А мы, высшие прасвятые, покидаем вас, и не смейте нас беспокоить своими сумасбродными идеями и их топорными реализациями. Пранна, не оборачиваясь, сделала шаг назад и снова оказалась на обзорной площадке. Я чуть не хлопнулся об пол, услышав, что я «верный друг». Но потом понял: мне поручено важное задание. Спасти всех – если кратко. Пишу это, хочется верить, без самодовольства. Сами видите: истинно так и было. Я создал прокладку между разбушевавшейся прасвятостью и обычным нашим небушком. Честно говоря, работа выдалась несложной. В отличие от действительно грубого, шершавого, если можно так выразиться, барьера «Грибницы» у меня получилась как бы тоненькая марля – прасвятость проходила сквозь неё, но понемножку, фильтруясь. Монолитные облака и беспрерывная стена ливней сменились лёгкой пасмурностью и невесомо накрапывающим дождичком – приблизительно так. Вот только я смог охватить совсем небольшую площадь – даже не весь Знай-престол, а лишь несколько районов. Но ведь не зря и высшие прасвятые спустились к нам! Они укрыли страну такой же «марлей», а мощь любого из них раз в двадцать превосходила мою. Пранна Л(л)-а-нъ, тоже участвовавшая во всеобщем строительстве, нанесла последнюю заплатку и обратила всё внимание на меня. – Желаешь задать вопросы? Обсудить произошедшее? Я кивнул. Она сделала приглашающий жест рукой, указав направо и наверх. – Тогда добро пожаловать в мою скромную обитель. Мы оттолкнулись от твёрдой поверхности и взмыли в воздух – снова, и как это было приятно! Я летел с абсолютным чувством выполненного долга. На меня повесили тяжкую, казавшуюся невополнимой задачу. Но я её… осилил? Правда же? Всё вышло гораздо проще, чем я дерзил представить. Вот уж действительно: тяжело в ученье – легко в бою. А о чём мы с пранной говорили, опишу уже в следующем разделе. Мой любимый человек весьма настойчиво зовёт меня обедать, да и сам слышу ароматный запах свежего хлеба и горячего супчика, доносящийся с кухни.