Доклад о вздохах: горьких и иных

Наконец-то я смог чётко рассмотреть покои пранны – без боязни того, что голова взорвётся и мозги замажут коралловые карамельные стены. Декор был утрированно девчачьим. Ограничусь выражением «стандартные апартаменты девицы из позапрошлого века». Всё светлое, чистое, миленькое: ваза с цветочками и павлиньим пером, тарелочка с воображаемыми леденцами, пара блюдцев на стенах, аккуратная стопка книг, платьишко на спинке резного стула, зеркало, зеркальце, ширма, и прочая, и прочая. – Не знаю, какой это по счёту стиль у меня, – произнесла пранна. – За столетия здесь я перепробовала их бесконечное число. – Ух ты! И футуризм? – Футуризм, минимализм, бохо, классицизм, рококо, готику, аскетизм средневековья, восточный, северный, южный, западный, холодные оттенки, тёплые… Всего даже не помню. Останемся здесь или прогуляемся по саду? – Прогуляемся! – воодушевлённо сказал я, потому что там редко проводил время. В саду, как уже говорил, были маленькие прудики с яркими красно-белыми рыбками, мостики, филигранно сложенные друг на друга камни и резные беседки. По нашим понятиям всё это ненастоящее, тем не менее предметы крайне выразительные, а цвета – насыщенные, яркие. – Вы сказали людям, что я их защитил. Это ведь неправда. Мы все вместе… – Я хочу, чтобы у тебя был безграничный авторитет, и дала этому толчок. Как случилось на самом деле, ты, коли пожелаешь, сам расскажешь во многочисленных интервью. – Спасибо. Помолчав, я спросил: – А что с Двусердым? Он вернётся? Пранна ответила не сразу, и я видел, как она чуть не раскрыла рот с вопросом: «С кем?», – но вовремя спохватилась. – Нам всё равно, кто станет начальствовать. Единственное требование – не препятствовать прасвятости проявлять себя. Я вздохнул. – А ведь вы могли бы устроить настоящий рай на земле… С вашими-то силами. Пранна взглянула на меня ошеломлённо и хмыкнула. – Если бы могли – устроили бы. Жизнь эонов на низшей ступени хаотична, трудно поддаётся контролю. Лучше бросить это дурное занятие и состредоточиться на собственном бытии. – Так… кто же такие эоны? И почему мы – люди, я имею в виду – не знаем о своей принадлежности к этому виду? И когда узнаём? Пранна Л(л)-а-нъ чуть воздела руки, призывая меня притормозить с вопросами. – Не тараторь. Я расскажу тебе всё по порядку. Идём – сядем в беседку. Когда мы устроились на лавочке (якобы деревянной), я сконцентрированно уставился в стол, а пранна начала говорить. Как и всегда, она была наставницей, а я – недотёпой-учеником. – О том, что представитель Живи-края – эон, он узнаёт, когда в состоянии низшего прасвятого покидает мир людей и переходит в Навь. Знание на более ранних ступенях опасно. Человек, не получивший прасвятость, способен убить себя, дабы поскорее переродиться, обрести способности и двигаться дальше. На самом деле это противоестественный метод, лишь замедляющий развитие индивида. Прасвятость лучше всего идёт натуральным путём, своим чередом. Тот же, кто только обрёл способность, может, во-первых, возгордиться, что разрушительно для души, во-вторых – проговориться. Пока он обитает в людском пространстве, ценные знания ему лучше не доверять. – Но сейчас все узнали… – Да, ведь это исключительный случай. – Вы сотрёте им память? – Разумеется, нет. Они будут помнить день сей и то, что грозить кулаком небесам и идти против прасвятых не следует. Но информацию, по какой причине так делать не нужно, мы смажем. Им будет казаться, что они обладают сведениями: поднапрягутся – и сразу выудят факты из закоулков памяти; просто лень утруждаться, к тому же и так все всё понимают. – Иными словами, это подтасовка и умалчивание. – Верно. Но я не вижу здесь никакого злодейства. – А почему, – внезапно вспомнил я, хотя прежде почти об этом не думал, – почему ты высасывала из меня прасвятость? Когда я учился… Да, я проявил неслыханную дерзость и, оговорившись, назвал пранну на «ты». Она пристально глянула на меня. Усмехнулась. И как ни в чём не бывало ответила на вопрос: – Ты не должен был стать сверхсильным раньше времени. В противном случае возникла бы опасность. Для нас – в первую очередь, но и для тебя тоже. Ты мог бы опять-таки возгордиться, а человек и даже эон в таком состоянии неконтролируем, в том числе сам собой. Поэтому я воспитывала тебя истощением и унижением. Второе – про собеседования, понял я. – Ещё вопросы? – А ваш жених… Это, получается, выдумка? На лице пранны распустилась довольная улыбка, которую она как будто поначалу хотела скрыть. – Ну, свадьбу я играть, конечно, не собираюсь. Но у меня есть человек, с коим мы преодолеваем длительную часть пути раз за разом. Не всегда удаётся встретиться на начальном этапе, однако рано или поздно мы воссоединяемся и далее следуем бок о бок. Я предпочитаю звать его «жених», с таким же успехом, впрочем, можно и «возлюбленный», «партнёр», «сердечный друг» – как угодно. И что, это всё, что тебя интересует? Я продолжил обстрел вопросами. – Вы уходите… когда? И куда? – Грядущим летом. – …Наверное, для вас это как одна секунда, – промямлил я, потому как вторую часть вопроса она оставила без внимания. – О нет. Наше время измеряется событиями. Последние месяцы, к примеру, для меня были слишком насыщенны, каждый день казался десятилетием. Но, бывало, двадцать, тридцать, шестьдесят лет ничего особенного не происходило. Вот те периоды сейчас и кажутся одной секундой. И они самые тяжкие. Нужно задействовать всю силу духа, чтобы их пережить и побороться с унынием. Таково испытание для прасвятых. Чем лучше справишься, тем более сильным эоном станешь. Это от меня тебе дружеская подсказка. – А в чём заключается сила эонов? Но она вдруг стала отвечать на то, что минуту назад проигнорировала: – Эоны живут во всей Вселенной – где угодно. Они обладают сознанием и ультрасознанием – то есть общим информационным полем, маленькой частью которого и является прасвятость. Они не человекоподобны, скорее вы назовёте их частицами. Да сложно объяснить, ты потом сам переживёшь и вспомнишь. И ответ на свежий вопрос: – Чем слабее эон, тем быстрее он вновь отправится назад на планету. – А? – Да, – немного с заминкой сказала пранна, – здесь я солгала твоим собратьям. Из моих слов можно было вообразить, будто, став эоном, ты больше никогда не изменишься. Это ложь. Новых эонов не появляется. Просто те, кто уже существует, возвращаются в Живи-край и следуют по Пути. И не почемукай, – строго оборвала она мою зарождавшуюся реплику, – это просто круговорот энергии во Вселенной. Перераспределение материи. Детальнее объяснить тебе не могу – таков непреложный закон мира, и мы ему слепо подчиняемся, ибо не можем иначе. Вся эта метафизика меня порядком огорошила. Конечно, я изучал философию, включая теории перерождения, но относился к ним исключительно как к этапу развития человеческой мысли. Что ж, ничтожно мало прошёл я по тропе познания… – Если нет больше вопросов, ступай. Пока я здесь, двери для тебя открыты в любое время. Захочешь – вернёшься с новым списком почемучки, – сказала пранна. – Кстати, можешь дальше обращаться ко мне как к равной. Потому что… Тут я оборву наш с ней разговор – дабы соблюсти интригу. Она, впрочем, долго не протянется и раскроется уже в одном из следующих эпизодов.

***

Город потерпел колоссальные убытки. Мы словно пережили бомбёжку: многоэтажные здания, в том числе и мой дом, покорёжило: стёкла выбиты, по стенам пошли гигантские трещины, кое-где обвалилась крыша. Кстати, наше с Итром любимое местечко в агропарке перестало существовать. Скамейка переломилась надвое, а на месте полянки образовалась воронка как от снаряда. Хорошо ещё, что из-за холодов козочек не выпускали, а хлев их был одноэтажным, то есть животные вроде как не пострадали (поправьте, если ошибаюсь). Утешающая новость в том, что этот постапокалипсис видел только я. И на моих глазах он исчезал: трещины будто застёгивались на молнии, крыша выпрямлялась, как горбун на приёме остеопата, а слёзы окон исцелялись, не оставляя следов. Так постарались высшие прасвятые. Правда, труды их коснулись лишь жилых зданий, поликлиник, больниц и продуктовых магазинов. Остальное должны были восстановить сами люди – в назидание. Пранна сказала мне, что защитная мембрана сама истончится и исчезнет, когда иссякнет лишняя прасвятость. А случится это через несколько дней. Так что да – какое-то время я был единственным бодрствующим во всём Знай-престоле. Наверное, и во всём Живи-крае. Высшие прасвятые, завершив работы, отбыли в свои небесные края, а я остался. Отчасти это походило на то, как описывают подобные ситуации в книгах и фильмах. Да, я брал в магазинах еду: хлеб, овощи, то, что не успело испортиться, – и не платил за неё. Бродил по улицам – главным образом широким, по проспекту Стремлений и прочим – и глазел на застывший пейзаж. Массовых жертв аварий не было, потому что из-за выброса прасвятости весь транспорт вышел из строя. Двигатели глохли, но машины продолжали катиться сами по себе с водителями, уткнувшимися лицами в руль. В итоге авто сталкивались друг с другом, с фонарями и прочим, но значительных ущербов это не приносило. Огромные тучи пронзались не менее огромными мачете лучей. Люди валялись везде, и это неприятно раздражало, создавало ощущение загромождённости. В отличие от того, как представлено в книгах, я не наслаждался благами цивилизации, будучи предоставленным сам себе. Ноги принесли меня на знакомое место – к библиотеке. Она выстояла, только во многих окнах были выбиты стёкла. Тяжело ранена, но не повержена! Я взлетел и устроился наверху – не на смотровой площадке, а на самой крыше, вершине алмаза, – она была плоской и удобной. Проработал тут лишь пару месяцев, но ведь именно с неё началась новая и крайне важная веха моей жизни. Вся история с прасвятостью тесно ассоциируется у меня с Ценлбибом. Хотел я такой связи с государственным учреждением? Нет, но… не всегда судьбу выбирают. И привязанности. А сейчас – тогда – я был единственным сотрудником, не прогулявшим рабочий день. Огромный архив знаний, которым Живи-край так гордится, принадлежал мне. Так что у меня случилось полноценное свидание с библиотекой – первое за многие месяцы, хах. Позже я нашёл Таара и Гжина. Первого – на третьем этаже (упал на клавиатуру лицом), второго – на первом, у касс (вокруг него разлетелись буклеты для школ с приглашением на детские экскурсии). Оба подавали признаки жизни, и мне сразу стало на душе спокойнее. Пока бродил по зданию, бросал взгляды на всех, кто попадался на пути, – погибших не выявил. Библиотека оказалась отличной крепостью почему-то… А вот заглянуть в администрацию прасвятых, где остался человек в бисерном костюме, у меня так и не хватило духу. Часов в десять вечера я вышел из Ценгники с парой томов под рукой и отправился восвояси их читать. Нюанс: на семнадцатый этаж пришлось идти пешком. А читать – при свечах, но я додумался их взять из универсама. Когда глаза стали слипаться, пришлось выползать из постельки и задувать свечу. Кстати, минус апокалипсиса – действительно очень холодно. Никакого отопления, вы только представьте! И горячей воды. И это в октябре-то! …Просыпался я, укутанный в одеяло и два пледа, с нестандартным чувством. Чётко осознавал, что произошло вчера, и меня ещё во сне благословило удивительное удовлетворение. Я всё сделал как надо. Первое, что предпринял уже в сознательном виде, – проверил грибницы моих ребят. Глухо. Но хотя бы ясно, что все живы. Итр был бодрее всех, если можно так выразиться. Видимо, в других сторонах действительно люди понесли меньше ущерба. Я позавтракал фруктами – их не надо было греть – и отправился бродить по городу. Мог и полететь, но опасался брать больше прасвятости, чем просачивалось сквозь нашу марлю. Настроение упало. Холодно, голодно, не умылся толком, не с кем поговорить. К высшим прасвятым мне не хотелось – новых вопросов не появилось. Я просто брёл по городу и ждал, когда он начнёт просыпаться. Добрался до агропарка, хотел посидеть на нашем с Итром месте. Тут-то и обнаружил, что здесь уже не отдохнуть. Расстроенный, снова поковырялся в грибницах. Ого – Итр вот-вот проснётся! Сердце подпрыгнуло, я враз повеселел. Настолько, что набрался смелости заявиться в администрацию прасвятых. Чтобы сократить путь, угнал чей-то велосипед. Вообще, я не сторонник этого вида транспорта, но ездить умею. Так что оседлал железного коня, пока его хозяин лежал у корней паркового дуба, и, боясь упустить приступ решительности, рванул к администрации (велосипед, кстати, я вернул на прежнее место; скорее всего, его хозяин и не узнал об угоне – узнает сейчас, если это читает и если не скончался от обморожения).

***

Беспрепятственно заходить в помещение, где пахнет властью одних и унижением других, – это будоражаще. Словно я врываюсь в какое-то очень сокровенное место. Хотя разбросанные тут и там тела сбавляли градус пафоса. Воистину, революция их и гроша ломаного не стоила. Но лишь потому, думаю, что соперник их был им не ровня. Да и бунт вышел бы всё же вредоносным. В общем, лишний раз я сейчас письменно подтвердил, что я не на стороне революции. Но и не за прежние порядки, конечно. Навсегда и безнадёжно я завербован прасвятыми, верю каждому их слову. Да как не верить-то… Признаюсь, червь сомнения порой точил и меня, несмотря на мои несколько раз вдолблённые в дневник клятвы любви и верности. На моих глазах небеса разверзлись и свершались великие вещи, а я колебался: правду ли мне говорит пранна? Может, нет никаких эонов вовсе? И все мои убеждения, все страстные приверженности – искусственные, наносные? Увы, у меня нет ответа на вопрос, где кончаюсь я и начинается прасвятская пропаганда. Но, по крайней мере, я следовал им от чистого сердца, я выполнял их задачи со страхом и восторгом, и я любил – и люблю – их. Может, я маленький кинжальчик в руке бьющихся за власть над страной, но я горд выполнять даже такую роль. …Прекращаю отвлекаться. У меня не с первой попытки вышло отыскать комнату, где со мной беседовали. Я помнил, что высоко, на сразу поднялся выше, чем нужно, а потом, естественно, ниже. В итоге уже в состоянии лёгкой истерики и злости на себя набрёл на нужное помещение. Эвея по-прежнему лежала туловищем на столе, Бирьй – тоже на столе, но боком. Всю бумагу разбросало по комнате ветром из открытого окна. А на диване… Никого не было! Меня бросило в холодный пот. Как он… куда он… Я ринулся в смежную комнату, куда меня собирались проводить. Никого, кроме неподвижно осевших на стульях женщин, похожих на медсестёр. И всё пространство, к слову, до жути белое и стерильное. Хорошо, что меня туда не довели. Была ещё одна комната – напротив этой холодной, через центральную. Я рванул туда. Это оказалась маленькая кухонька: шкафчики, столешницы, раковина, холодильник, кофеварка. И там… И там сидел на табуретке бесстыдник Цёф и прихлёбывал водичку из уродливой чашки с маками! Он улыбнулся мне и приподнял чашку, словно желая чокнуться. Я побелел, переживая выдуманный сердечный приступ. Увидев моё лицо, Цёф посерьёзнел, молча встал, поставил кружку в раковину, подошёл и обнял меня. И тогда я разрыдался. Ничтожно и отвратительно. У Цёфа на плече. Он не отшатнулся от меня с отвращением (что имел полное право сделать). Усадил на табуретку, а сам стал рядом, прижимая к своему животу, к жёстким бисеринам (балаклаву он снял, остальной костюм остался). Гладил руками по плечам и лопаткам, а когда я чуть пришёл в себя, достал другую чашку, прозрачную, и дал глотнуть водички. – Тебе так тяжело пришлось, – вполголоса сказал он. – Но ты справился. Я, весь опухший и слегка ослепший, издал прерывистый вздох. – Прости меня, – пролепетал. – За что? – усмехнулся Цёф (я не видел его лица, но усмешка показалась очень нежной, ласковой). – Ты оставил меня в живых. – Это не я, это… Мы все вместе… Почему я не чувствую энергии в твоей грибнице? – Я её выдрал. Я непонимающе вскинул голову. – От неё уже не было толку, – нарочито спокойно продолжил он, почёсывая бедовую мою головушку. – Прасвятость её всю выжгла. Если хочешь, потом попробуем нарастить новую. Я не осмелился кивнуть, зато сразу взял быка за рога: – Почему тебя назвали смертником? Тело, что прежде нежно льнуло ко мне, замерло и напряглось. – Потому что… если бы понадобилось… – он собрался с духом и дальше договорил заученно-уверенно. – Если придётся ради дела принести кого-нибудь в жертву, не должно возникнуть споров насчёт того, кто ею будет. Нужно решить оперативно и чётко. Вот мы и определили, что такова моя роль, ещё задолго до глобальной операции. – То есть ты согласился на то, чтобы тебя бросили на амбразуру? – Бросили на амбразуру, подорвался, застрелил Двусердого и принял ответную снайперскую пулю, – спокойно перечислил Цёф. – Сценариев масса. У меня опять стал предательски кривиться рот. – И ты бы всё это сделал?.. Ты же обещал… Что после всего… Цёф потрепал меня по волосам и чмокнул в макушку. – К сожалению, раз согласившись, я не мог пойти на попятную. А согласился я задолго до нашего знакомства. Тогда… были причины, как мне казалось. – Но сейчас тебе не надо ведь ничего подобного делать. «Грибница» рассыпалась… Да? – Да. Теперь не надо. Цёф слегка отстранился и посмотрел на меня. Фиалковые глаза, казалось, сделаны из кристально чистой ледышки – хрупкой, но холодной. Взгляд же его парадоксально лучился теплом – я плескался в этой ласке. –...А какие были причины? На то, что ты решил стать… Принять такую роль? Он на секунду отвёл глаза. – Я тебе попозже расскажу, хорошо? Я кивнул. – А любом случае причины эти уже не важны. Цёф проехался ладонями по рукавам моей куртки и сжал обе мои ладошки в своих. – Спасибо, К(х)о-л-ле. Ты спас меня от меня. Я удивился тому, что он говорит на прасвятском. Думаю, так случилось потому, что имена с ласкательным оттенком мы употребляем только на этом языке – живский для подобного не приспособлен. Дальше мы мало говорили и много целовались. А потом отправились искать съестное и гулять по городу – он принадлежал только нам.

***

Откровенно говоря, я не имел права выдвигать Цёфу претензию, мол, ты обещал, что после переворота мы будем жить-поживать вместе и счастливо. Ведь я сам не без греха… Спустившись от пранны, я уже знал, что осталось мне в Живи-крае всего ничего. Но потом Цёф заговорил как будто про то, что благодаря мне он обрёл новый стимул жить… И духу моего тощего не хватило оборвать слова возлюбленного. – Кстати, можешь дальше обращаться ко мне как к равной, – сказала мне пранна Л(л)-а-нъ в своей обители. – Потому что… . .. Потому что ты сейчас на уровне тех, кто живёт в Нави. И летом, когда я уйду, ты вместе с обитателями долины займёшь наши опустевшие покои. Преемника, который будет взаимодействовать с людьми, я себе уже присмотрела, но, коли хочешь, подберём тебе иную любопытную должность. Или придумаем. Вот так завершился наш с ней разговор.