Доклад о вздохах: горьких и иных

Декабрь! Я проснулся и сразу увидел вышитый лес – зелёные и чёрные деревца, веточки – из ниточек. Не моя наволочка, но стала уже привычной. Следующее, что я распознал, – гладкая блестящая чёрная прядь, дорожкой расстелившаяся от любимой головы почти к моему носу. Последние недели я часто ночевал здесь, в архаичном деревянном домике Яблоневого квартала. Да, это совсем рядом с кварталом Оперы – я был прав, когда в первый день революции провожал Гвана на работу и чувствовал, что любовь моя, тепло моё и защита рядом. Почти весь октябрь и точно целиком ноябрь были месяцами строительства. Живцы вернулись в подлунный мир и обнаружили себя в полнейшей разрухе – что ж, время великой стройки! Участвовал в ней и я, конечно. В добровольной бригаде Нб-3 – то есть как сотрудник Ценлбиба. Погода угомонилась, больше не вызывала недоумения. Холод, игольчатый ветер, морось, иней, серые тучи – обычная поздняя осень, никаких каштанов в цвету. От неурожая сладок нас это всё равно не спасло. Придётся живцам целый год (надеюсь, не дольше) давиться пресной шершавой едой. Должность прасоветника восстановили, а державный трон занял… догадайтесь кто. То есть в какой-то степени всё вернулось на круги своя. Из нового – нас наводнили иностранные репортёры. Улучили момент, пока мы пребывали в некоторой анархии, и просочились сквозь немного шире, чем обычно, приоткрытые границы. Столько иноземной речи сразу я никогда в жизни не слышал! И, надо признать, в некотором плане они развиты сильнее, чем мы. Например, у них есть летающие роботы, позволяющие вести съёмку с неба. Хе-хе, зато летающих людей у них точно нет! А меня просили взмыть в воздух несколько раз. На третий мне уже было неловко: ну разве кто-то не успел ещё увидеть мои «чудо-навыки»? Выглядит так, будто я кичусь способностями и нарочно выставляю их напоказ, чуть не с ногами влезая в пасть камеры. Но честно – это не я, меня просила пресса! Чтобы не привлекать к себе лишнее внимание, я наносил превентивный удар: по улице ходил, завернувшись в прасвятость. Меня, конечно, чувствовали прасвятые, оборачивались или с подозрением замедляли шаг. Но они ведь ничего сделать не могли! А ещё Цёф давал мне свой бисерный костюм, и как же мне это нравилось! Наряд весь был овеян и аурой, и запахом тела моего возлюбленного. Я просто с ума сходил, облачаясь в костюм и вдыхая человеческий аромат. Временами я боролся с желанием расстелить бисер на кровати и свернуться на нём клубочком, как кот на хозяйской одежде. Разумеется, я не мог себе этого позволить! Я ведь не настолько!.. Кхм. Упомяну ещё про работу. В библиотеку я помчался, как только почувствовал через грибницу, что Гжин просыпается. Он, один из самых крепких ребят у нас, пришёл в себя первым. Почти одновременно с Тааром, хах. Первым делом я их напоил из термоса тёплым чаем, потом отправил в туалет, а после усадил за стол в маленьком буфете и подкормил полуфабрикатами, спрятанными в библиотечном рефрижераторе. Спустя несколько часов стали приходить в себя остальные, и мы запустили цепочку: те, кто возвращался в наше измерение, чуть очуняв, должны были помогать ребятам, открывшим глаза позже. Но всё равно день тот выдался жутко хлопотным. Вильн, кстати, пробудился в числе последних, что вызвало у меня некое мрачное удовлетворение (и у Гжина тоже). Всё время, что мы выполняли роль сестёр милосердия, я чувствовал на себе взгляд Таара – удивлённый, заинтересованный. Никогда прежде он так на меня не смотрел, и вот наконец-то я сумел привлечь его внимание… Что сам я ощущал? Довольство собой. Мне льстило, что я смог произвести впечатление на моего сердцегуба. Столько дней в страданиях – и вот поди ж ты, поймал его взгляд! Я гордо улыбался про себя, будто получив отмщение. Но эта радость не была феерически яркой и спустя несколько часов сошла на нет. Больше, собственно, ничего по отношению к человеку, который пару месяцев назад вскружил мне голову, я не ощущал. Как я и говорил раньше, то была не настоящая любовь, а лишь какая-то история, которую я в своей голове превратил в иммерсивный фильм. Когда у сценариста иссякли идеи и сюжет обеднел, проект закрыли из-за низких рейтингов. Что я думаю о Тааре сейчас? Мне кажется, он больше образ, чем настоящий человек. Он создал некую свою голограмму, которая витает в людском мире, а каков он на самом деле – никому неведомо. Быть может, лишь самым близким – например, Вильну, если тому повезло и он получил абсолютное доверие нашего библиотечного королевича. Таар пытался поймать меня, поговорить – поблагодарить, кажется. Но я махал рукой – не обращай внимания, мол, я лишь выполнил свой долг – и шёл по делам дальше. Меня знала вся страна, но никто не понимал, как себя вести со мной. Преклоняться – ну уж нет, так себя цивилизованные граждане не ведут. Я не божество, не пророк, не диктатор и даже не поп-звезда. Однако и игнорировать тоже как-то неправильно… В итоге, думаю, я стал временным героем. Как пожарный, вынесший котёнка из горящего дома. Просто дом был целой страной, а котёнком – всё население. Раздуваюсь ли я от гордости, когда это пишу? Хотелось бы верить, что нет. Я осознаю своё место: инструмент, как и внушала мне пранна. Меня обременили обязанностью, и я её выполнил, вот и всё. За это даже получил награду – но я вовсе не о славе, а о новой должности. Я стал библиотечным прасоветником – впервые в истории Ценлбиба. Это случилось уже в конце ноября, когда город наш был приведён в порядок. И хоть дорогим костюмом, как в моих мечтах, не разжился, но возможность пить кофе и глядеть свысока на город сквозь огромное окно получил (и активно ею пользовался). Ещё я съездил к родителям в середине месяца. Они встретили меня с облегчением – наконец-то можно увидеть, услышать и потрогать единственного сына! И сияли от гордости. Я пробыл у них два дня, и всё это время к нам заходили по неотложным делам соседи-фермеры (некоторых я знал, некоторых впервые в жизни видел). А мама с папой при каждом визите не могли сдержать широких искренних улыбок и горящих глаз. Вот этим последствием славы я весьма доволен! Видать, одобрение родителей, даже таких лояльных, как у меня, – важная штука… А через пару дней после моего возвращения из Давай-стороны в Знай-престол прибыл Итр! Его стажировка была прервана, он вызвался добровольцем от своего издательства. Кстати, издательство Итра всё дрожало от сплетен, когда выяснилось, что сотрудник, не вышедший на работу после революции, – верхушка «Грибницы». Если бы оно не было разрушено катаклизмом, то точно треснуло бы по швам из-за пересудов. Скажу тут пару слов о биографии Цёфа. Лишь пару, потому как мы договорились: его полную историю знаю только я. Да, я не поведаю в деталях тайны его прошлого и причины его становления грибничным смертником. Этот дневник-доклад – мой, и я имею полное право не разглашать личную историю своего возлюбленного. Но чтобы совсем не оставлять читателей без данных, нарисую силуэты фактов. Цёф в «Грибнице» был всего пару лет. Его, талантливого, заприметили и завербовали в исключительно трудное для него время. Когда ему было чуть за двадцать, его родители погибли в железнодорожной катастрофе – нелепая кончина в нашу эру прогресса. И вдруг объявился некто с посылом: «Прежнюю семью я тебе вернуть не могу, но вот новую обрести я в силах помочь. Мы здесь все близки, все поддерживаем друг друга, и тебя никто не оставит в горе, мы оплачем твои печали все вместе, и у нас не зазорно делиться малейшей грустинкой. Всегда будут те, кто выслушает, кто обнимет. У нас просто не существует слова „одиночество“». И измученный молодой человек, только недавно заступивший на пограничную службу, бросает всё и оказывается в элитном подразделении. Там он и правда находит друзей, родственные души и даже влюбляется. Но постепенно пелена с разума сползает. Молодой человек видит: организация, которой он отдал душу, не следует высоким идеалам, ранее ему так красочно воспетым. Захватить власть, добиться поклонения масс, разбогатеть – ничего примечательного не обнаружилось в их жизненных целях. Разумеется, покинуть «Грибницу» по доброй воле можно лишь в деревянном костюме. Разочарованный член сообщества остался его частью, но свобода обернулась железным ошейником, и друзья перестали притворяться таковыми, и любовь завяла. Внутри подразделения у Цёфа ничего не было, но и снаружи – тоже. Потому он решил, что в роли смертника смотреться будет идеально. Потому же он не ставил палки в колёса мне, хотя должен был: я играл роль главного препятствия революционеров и Цёф об этом знал. Во время работы под прикрытием в Знай-стороне один из лучших членов «Грибницы» – разносторонний, внимательный, с высоким не только интеллектуальным, но и эмоциональным коэффициентом – занял пассивную позицию наблюдателя. То есть выполнял свои обязанности, но за их рамки не выходил. Такая вот не особо примечательная история вышла на бумаге. Но прошу всех помнить, что под белой гладью из нескольких абзацев – нервы, тревога, плохие ночи, тошнотворные дни, потухший взгляд, режущая боль в сердце и мысли о смерти как о долгожданном освобождении. Напоследок отмечу на всякий случай для читателей зарубежья. «Грибницу» восстановили – состав в основном был обновлён, но вопросами прасвятости она теперь не занимается. С января в её ведении – особо запутанные преступления. Судя по словам Цёфа, у которого остались там связи, справляются они неплохо. Сам же Цёф теперь частный детектив! Казалось бы, разве может он быть ещё горячее…

***

Посплетничаю о том, что произошло после приезда Итра. Мы собрались в «Генезисе»: Итр, Гван, я, Цёф. И ещё я позвал рыжего Гжина. Ребята воспринимали вечеринку как приветственную для Итра, а я – как прощальную для себя (только об этом помалкивал). С Гжином тоже захотелось проститься – всё-таки мы были товарищами по несчастью, и вдвоём пережить дурацкое увлечение оказалось легче. Кстати, с Гваном ведь мы были в похожих отношениях, однако, когда всё закончилось, снова отдалились (прости, Гван! Но ведь я ничего не придумываю). Не физически – так-то мы сидели за одним столом, а ментально. Ну что поделать, не со всеми, кто рядом, ведь можно сдружиться, а с некоторыми людьми и приятельство вполне себе приемлемый вариант. К Цёфу относились теперь слегка настороженно. Кто он – наш или не наш? Однажды он уже оказался волком в овечьей шкуре, и пусть волк был добрый и домашний, мало ли – вдруг это очередной костюм, а истинная сущность – девятиглавая гидра или вроде того... Итру я сумел объяснить, что видел его сердце как оно есть (друг ведь по себе знает: это не фигура речи) и что ни на йоту в моём человеке не сомневаюсь. Ну а Гвану и Гжину пришлось смириться с такой подозрительной компанией на вечер. Ещё отмечу: в те дни вся верхушка «Грибницы» (и не только верхушка) находилась под домашним арестом, кроме Цёфа. Он был отпущен по моему личному ходатайству, и клянусь, то был единственный раз, когда я воспользовался своим положением. Как, кстати, ко мне относились друзья? Итр – точно так же, только доля восторга увеличилась, чему я лишь рад. Но опять-таки: он знает и чувствует моё сердце, грибницу между нами я не снимал. Про Гвана уже сказал – мы не столь близки, чтобы я был уверен в его мыслях и чувствах. А Гжин, казалось, не до конца верил в происходящее, думал, всё слишком похоже на сон: я – и вдруг спаситель державы! (Грибницу его я тоже не снимал и потому утверждаю с полной уверенностью.) Совершенно понимаю своего рыжего товарища и ничуть не обижаюсь. Гжин, если читаешь – привет! Теперь, собственно, к самой сочной части. На нашей вечеринке я был не особо внимателен, то погружённый в собственные переживания по поводу скорого отплытия наверх, то заворожённый Цёфом – его случайным жестом, или словом, или манерой речи. Но даже будучи настолько рассеянным, к середине мероприятия я начал подмечать, что атмосфера переменилась. Слишком много флирта сконцентировалось в воздухе. Мы с возлюбленным одни не могли породить столько! Глянул на Гвана: тот, сгорбившись, молча пил из кубка «Сапфировые горки» и глядел просто в стену вдали. А напротив нас троих сидели Итр и Гжин. Они вели беседу лишь на двоих, почти сталкиваясь головами – тёмной и рыжей. Итр улыбался от всей души, и Гжин улыбался тоже. Гжин молол какой-то бред, Итр охотно поддерживал странный и, на мой взгляд, бессвязный диалог. Потом они посмеялись и на миг (или на два) соприкоснулись плечами. Я мог бы залезть в их грибницы, но в этом не было смысла: всё и так понятно. Как бабка-сплетница, я ехидно смотрел на друга, а тот, чувствуя мой взгляд, специально на него не реагировал, боясь выдать себя с потрохами. Но он и так уже провалился – любовная маскировка у него столь же никудышная, как и у меня. Мне нравилось то, что я наблюдал. – Появление такой пары неожиданно, – говорил я позже Цёфу в своих апартаментах, сидя на кровати и снимая носки. – Не пары, а пока пейринга, – заметил Цёф, уже улёгшийся под одеялом. – Да, довольно внезапно они вдруг заобщались. Любопытно, как станут развиваться их отношения. Не буду держать интригу: они какое-то время морозились, но в феврале всё же объявили себя возлюбленными. И могу сказать, что этот союз изменил их обоих. Итр стал как-то… пусть будет «солиднее». Не в смысле повзрослел – раньше он словно не мог найти покоя, а сейчас утихомирился. Гжин же, наоборот, расцвёл. Он действительно перешёл в Музей анатомии, и новая работа, окружение, а ещё новый человек рядом подняли его общительность и энергичность аж на несколько ступеней. У него хватало сил и провести экскурсию для иностранной делегации, и сыграть со школьниками в познавательную игру «Человеческая собирайка» (надо основным органам подобрать правильное место), и написать статейку про то, как изучали почки три столетия назад, а затем они с Итром летели на художественную выставку, а потом к нам в «Генезис», причём после посиделок в будни Гжин умудрялся ещё что-то сделать по дому. В общем, без зазрений совести скажу: Таар для его бывших поклонников остался лишь воспоминанием, пресным и блеклым. И я об этом совершенно не жалею. Думаю, что и Гжин тоже.

***

Позволю себе парочку откровений и откровенностей и поведаю, как у нас дела с Цёфом. Да, историю его я выдавать отказываюсь, зато интимные подробности – пожалуйста! А всё потому, что хочется и читателей взбодрить, и самому всё разложить по полочкам, да и, что греха таить, в очередной раз посмаковать. Начинались наши отношения, как вы знаете, сумбурно. Конфетно-букетным мероприятиям во время великого восстановления города развернуться особо негде было. Поэтому несколько раз мы просто гуляли по Знай-престолу (хотя это больше походило на ходьбу с препятствиями из-за выбоин, валяющихся на дороге балок, перекрытых улиц и тому подобного). И хоть вести беседы о высоком нам интересно, всё же сильнее хотелось целоваться и лапать друг друга, желательно без одежды. Так что вскоре мы стали проводить вечера и ночи у него в Яблоневом или у меня во Флористике. Кстати, у Цёфа топить можно как централизованно, так и прямо обычными дровами в печке. А поскольку благ цивилизации мы были временно лишены, я с удовольствием пользовался предложением посидеть в обнимку у живого огня. Раньше мне было тяжело быстро перейти к физической близости, но в этих отношениях мы занялись любовью в первый же раз, как я пришёл в гости к Цёфу, – и ощущалось правильно и естественно. Конечно, это не несущая балка наших отношений, но одна из поддерживающих. Секс с Цёфом я воспринимаю не просто как удовлетворение потребности, а как подтверждение и доказательство наших чувств, единение ощущений и намерений. И ведь ничего нового я тут не сообщаю – в идеале так должно быть у каждой счастливой пары, полагаю. Мы бережём здоровье друг друга и потому анальным сексом занимаемся не чаще чем дважды в неделю: один раз он сверху, другой – я. Зато руки и рот мы, кхм, распускаем и развязываем при любом удобном случае. Как-то под конец зимы, когда мы уже жили вместе, я попросил Цёфа исполнить для меня тот самый танец с Фестиваля кисти. Ох, ну и зрелище это было! Даже сейчас слюнки текут: он такой разгорячённый, открытый, тело пластичное, волосы прилипли ко лбу, кожа блестит – искушение во плоти! После окончания номера вместо аплодисментов я повалил бедного артиста на пол и энергично ему отсосал. Люблю это занятие, люблю чувствовать, как Цёф дрожит и дёргается подо мной. Ему нравится, когда не заходишь глубоко, потому и для меня занятие нетрудное, и ему наслаждение. И сперма у него вкусная – у других была либо никакая, либо вызывающая лёгкое отвращение. Сам же я люблю, когда Цёф гладит меня по всему телу, трогает и ласкает все места, включая самые чувствительные, и потом целиком сосредоточивается на моём члене, иногда шаля пальцами в нужном темпе в заднем проходе. Я не стесняюсь стонать и пускать тело в свободное плавание – и тогда вырывается наружу прасвятость, глаза горят, цветные круги перед ними пляшут, и вся реальность качается вместе со мной. А Цёф уже не задыхается из-за прасвятости, и об этом я расскажу далее. Хватит непрошеных подробностей. Замечу только: я хотел, чтобы это звучало не пошло, а естественно. Но уж как получилось.

***

В общем, почему я начал главу с утра в декабре: в тот день у нас был назначен визит к прасвятым. За несколько дней до этого я собрал всю свою смелость и сказал, что жить осталось мне здесь до лета. Прости, мол, вот такой из меня ненадёжный любовник, неспособный обещать устойчивое светлое будущее… Не мог больше молчать. Внутри у меня оголённые провода намотались на тугую катушку, и оставалось только взорваться словами. Цёф, к моему удивлению, не огорчился. Сидя у печки, он задумчиво нахмурился, поглядел в огонь, а потом повернулся ко мне и сказал: – Так можно ведь разделить твою прасвятость. Между мной и тобой, например. Если ты хочешь. – …А? После такой идеи я, не отходя от огня, быстренько связался с пранной Л(л)-а-нъ. – Такая возможность действительно существует, – ответствовала она. – Однако это не означает, что ты останешься в людском мире подольше. Прасвятости в тебе буквально хватит на двоих – ты волен поделиться ею с другим, но в назначенный час он уйдёт с тобой. Только попадёте вы не в Навь-край, а в Навь-долину. Цёф внимательно следил за выражением моего лица во время этого безмолвного разговора. Врать, недоговаривать и увиливать я не стал. – А чем плохо, если я уйду с тобой? У меня ведь сейчас только ты и есть. – Но это не твоя судьба, Т-сь-оф’ле… – К(х)о-л’ле, – помотал головой он, – мне кажется, ты неправильно оцениваешь ситуацию. Для тебя переход в Навь – это изящная метафора смерти, так? – Ну да. – Но ведь ты лучше меня должен понимать! Это не смерть, а стадия бессмертия. Я останусь тут – без тебя и без сверхспособностей, умру и вновь буду рождён. Никакого рывка вперёд я не сделаю. А сейчас у нас есть шанс шагнуть в бесконечность вместе! К(х)о-л’ле, ты понимаешь? – Да, но мы же… Я вздохнул. – Т-сь-оф’ле, давай посмотрим на ситуацию объективно. Мы с тобой в отношениях всего какой-то месяц. Мы ещё только узнаём друг друга. – … Цёф воздел ладони, сдаваясь. – Хорошо, пусть так. Но, К(х)о-л’ле, во-первых, я уйду из Живи-края без сожалений, без нереализованных стремлений. Времени лучше для переселения в Долину я представить не могу! Во-вторых, то, что мы отправимся туда вместе, не значит, будто мы приклеимся друг к другу и вынуждены будем никогда не разлучаться. Это не свадьба и не непреложная клятва. Доводы его показались мне убедительными. Я немного расстроился, правда, что Цёф так рассуждает. Он должен был сказать: «Я люблю тебя и буду любить вечно, я пойду с тобой на край света и сброшусь с него в бездну мира вместе с тобой». Но мою обиду смыли наши последующие часы, полные ласк, босых пяточек, поцелуев в лодыжки и прочего. Короче говоря, на следующий день я отправился на аудиенцию к пранне (полетел на машине, потому что так быстрее). Она коротко объяснила суть процедуры: часть моих сил я передам Цёфу, но под её надзором. – В вашем случае плохо то, что он из «Грибницы». Будет тяжелее, ведь эта организация использовала техники зарубежья, чтобы поставить блок от живского могущества. – И как его снять? – Пока не знаю. Я посоветуюсь со своей подругой. Она на должности смотрящего за иносторонцами. – Кстати! Я размышлял над этим вопросом сам, потому что в подходящий момент задать его забыл, дырявая голова. Но сейчас снова настал удобный миг. – Если эоны – только живцы, то кто такие все остальные? Пранна, наряженная в длинное струящееся платье цвета василька, отрешённо взглянула на меня. – Ответ не до конца нам известен. Мы, эоны, всегда остаёмся в этой Вселенной, в то время как другие субстанции, когда-либо обладавшие разумом, просто… исчезают. Мы полагаем, они путешествуют по разным вселенным через чёрные дыры. – Ого… – Потому и способности у них иные. Мы знаем, как они функционирует, но повторить не можем. Мы опираемся на прасвятость, которой пронизан наш мир. Как будто мы живём в пластилине и в любой момент можем слепить что пожелаем. А они… силой слова либо различных ритуалов они способны сперва создать пластилин, а потом уже лепить. – ...Выходит, они более продвинуты, чем мы? – Я бы так не сказала. Взять, к примеру, твоего возлюбленного и его группировку. Их пластилин… Ну, скажем, мутировавший. И при столкновении с натуральным – коего избежать нельзя, подчёркиваю, у нас на планете буквально всё пронизано им – возникает жуткая аллергия вплоть до летального исхода. – Но её можно подлечить? То есть вообще убрать? Пранна пожала плечами. – Попробуем.

***

Итак, 12-го числа мы с Цёфом проснулись в одной постели, повалялись немножко, пообнимались, а потом привели себя в порядок и отправились на процедуру. Она проходила в администрации прасвятых: Цёф не выдержал бы Навь. На первом этаже, в обычном рабочем кабинете, где в тихие дни регистрируют прасвятость, пребывали пранна Л(л)-а-нъ и рыжая кудрявая пранна Р-(и)х-а с глазами ясными, как небо над полем в июльский полдень. Это был первый (и пока единственный) раз, когда я так тесно общался с кем-то кроме моей пранны. Вторая прасвятая вела себя дружелюбнее, казалось, ей по нраву то, чем она занимается. Моя же пранна всегда выглядела так, будто ей приходится, стиснув зубы, выполнять еле переносимую ею обязанность. Но я-то уже давно знал: это лишь манера общения. Моя наставница не зла и не несчастна, а просто держится в отдалении от подопечных, стараясь не вмешиваться в их безумно важные нижнемирные дела. – Садись за стол, я поначалу тебя посмотрю, – улыбаясь, сказала пранна Р-(и)х-а Цёфу. Он сел, я стал рядом и положил правую руку ему на левое плечо, легонько стискивая в знак поддержки. Пранна, сохраняя выражение лица доброго доктора, пощупала пульс на запястье Цёфа. В кабинете тикали настенные часы – раздражали меня. Я их остановил через прасвятость – истощил весь заряд батареи, на которой они работали. Пранна Л(л)-а-нъ взглянула на меня с любопытством, но комментариев не дала. Между тем, как вторая прасвятая закончила осмотр, и её последующими словами последовала довольно внушительная пауза. Тут я даже пожалел, что часы не идут. – Поработали над тобой хорошо, – с непонятной улыбкой сказала пранна. – Но не переживай: мы это исправим. Не сразу, правда. Идём со мной. Цёф встал, и моя пранна прикрикнула вдруг: – Да отлепись от него! Дурного не сделаем! Я аж вздрогнул. Оказывается, вцепился в предплечье Цёфа и собирался идти с ним. Пранна Л(л)-а-нъ слегка применила силу, чтобы оттащить меня от возлюбленного, и его увели. А через полчаса вернули – бледного, с проступившими синими венами на всём теле, но спокойного. В общем, процедуры эти продолжаются и по сей день еженедельно. Пранна Р-(и)х-а говорит, осталось раза три-четыре, к лету успеем. И ещё говорит, Цёф мог бы выдержать и более частые визиты к доброму доктору, да вот она сама их вынести не в состоянии. Мне он рассказал, что в целом это похоже на так называемые сеансы, которые проводят с вступающими в «Грибницу». Цёф лежит на кушетке, а прасвятая очень быстро говорит – начитывает. При этом прерывается примерно каждую минуту и отхаркивает кровь – нереальную, конечно, метафизическую, но видно, что плохо ей по-настоящему. Цёф же просто чувствует неимоверную слабость. Силы вытекают из его жил, и после процедуры нужно минут пять лежать бревном, чтобы смочь потом подняться. Из-за работы у меня не всегда получается приходить вместе с ним, но в день процедур мы обязательно занимаемся чем-то приятным. Я не про любовные утехи (Цёфу они сутки противопоказаны), а про всякие милые свидания: ходим в кинотеатр, кофейню, на выставку или какой-нибудь камерный концерт. Я покупаю ему жутко горький чёрный кофе, как он любит, и не выпускаю его руки, словно он у меня на попечении и я боюсь потерять его в толпе. Да, мне очень нравится проявлять жесты заботы по отношению к Цёфу. И он практически не противится – разве что иногда, когда я становлюсь слишком уж слащавым.

***

Всё, что хотел я рассказать, – здесь. Уж не знаю, станет ли эта история откровением для живцев и иносторонцев, напечатают её или запретят. Я не говорил пранне, что по-прежнему веду свой дневничок, в который занесло прасвятым ветром государственные тайны и секреты мировых заговоров. И родителям я не признался, что ухожу летом, и друзьям. На самом деле во мне теплится ничем не подкреплённая надежда, что я смогу общаться с близкими из Нави. В конце концов, я же уникальный прасвятой! Почему бы этим не воспользоваться? Ну а получится или нет, бумага уже не узнает. Так что читатели имеют полное право придумать своё продолжение моей биографии. Я имел возможность описать всё подробно, ведь прасвятость ко всему прочему ещё и отличный носитель информации. Потянул за кончик памяти – и она, как магнитная плёнка, разворачивается перед тобой, поигрывая хвостом. Внимание в основном я уделял душевным страданиям, потому как они оставляли след на душе, в отличие от физических. Где-то я упоминал, например, что у меня носом шла кровь, – но ведь это пустяк, хоть и происходивший периодически. Усталость, головная боль, бессонница – тоже такое было, но опять же: ничего выдающегося тут нет, недомогание как недомогание. Я прошу не воспринимать мою писанину как стопроцентную правду. Хотя бы потому, что делал акценты только на важном для меня. Ну и в глобальном плане – потому, что мой доклад может стать продуктом искусства, а продукты искусства – это не правда, а просто выражение желаний. Люди хотят, чтобы был мир, где ближний заботится о ближнем, где существует настоящая любовь и бескорыстная дружба. Когда ты пишешь, ты не говоришь: «Докладываю о том-то и том-то». Ты говоришь: «Я хочу доложить о том-то и том-то». Вот и мой дневник – желание высказаться и быть услышанным. Но ни в коем случае не священное писание с претензией на истину в последней инстанции. На этом закрываю рот, память и дневник. Остался только эпилог. Ведь начал же я с пролога – надо и завершить соответствующе!