Say my name

      Сейчас поздно. Сейчас реально поздно, блять. Так вероятнее всего и есть, учитывая темноту в их комнате, которая поглощала его.       Но вот он, разбуженный по какой-то причине. В тому же, он не особо рад этому. И он сих это не особо осознает.       Хонджун двигается под простынями, тихо, почти не заметно. Что-то в тишине комнаты кажется тяжелым, хрупким, неопределенным. Он не уверен, почему так.       Сон затягивает его, заставляя вернуться в прошлое положение, поэтому он сдается и сворачивается калачиком.       Его мысли медленно превращаются в закорючки, все более и более бессвязные, ускользающие в небытие, пока его глаза снова не открываются.       Он мог поклясться, что слышал свое имя, всплывшее на поверхность откуда-то из темноты.       Ночь, словно обматывает его вельветовым одеялом, и он ничего не может слышать, кроме приглушенной тишины четырех часов утра.       Почему тишина такая напряженная? Ведь ничего такого не случилось.       Наверное, это стресс. Стресс этому виной.       Он моргает несколько раз в темноте, немного осматривая свое окружение. Это просто их комната, и она выглядит так же, как обычно.       Его глаза метаются в разные стороны, старясь мысленно пересчитать вещи. Тонкая полоска света сияет под дверью, все их Лего и фигурки, тщательно расставленные, ровное дыхание Сонхва слышится с кровати под ним.       Или нет, не ровное.       Ну, оно действительно ровное, но звучит как-то не так, не как обычно. Он не может понять, что не так.       Слишком поздно для этого. Ему действительно нужно поспать. Он снова меняет положение, пытаясь убедить свой разум расслабиться.       Но теперь он не может. Он все еще напряженно прислушивается, ища хоть что-то, хоть какое-то подтверждение своих мыслей, чтобы почувствовать, что он не сходит с ума.       Но ничего нет. Только эта жужжащая, ощутимая, тишина ночи, прерываемая только Сонхва, изредка едва заметно шевелящимся под ним. Он всегда спал беспокойно.       Он заставляет свое дыхание выровняться, пытаясь вызвать у себя ложное чувство расслабления. Он снова меняет позу и только тогда замечает раздражающую скованность в своих боксерах.       Блять, конечно.       Он тихонько вздохнул, его рука пробралась под тонкую ткань и обхватила его почти твердый член.       В любом случае, может, это поможет ему расслабиться.       Он смотрит в потолок, его хватка слабая, ленивая, он позволяет своим глазам расфокусироваться, пока он рассеянно смотрит на знакомые тени над собой. Не пытается кончить, просто пытается расслабиться. Его мысли блуждают.       И когда его мысли блуждают, они часто находят свой путь к Сонхва, хочет он того или нет.       Он не пытается превратить это в серьезный сеанс мастурбации, правда нет. Но есть что-то в Сонхва, что всегда заставляет его чувствовать себя… Каким-то.       Мягким, и ревнивым, и горячим, и ненормальным. Помешанным.       Влюбленным.       Отчаянным.       Его слабая хватка становится сильнее, большой палец ложится на влажную головку. Он чувствует, как его спина немного выгибается над кроватью, так он пытается подавить стон.       Он знает. Он знает, что между ними всё не так, что Сонхва не заинтересован в нем. Возможно, он даже не гей.       Но гораздо лучше притворяться. Намного лучше представлять, что это его длинные, красивые пальцы обхватывают его. Хонджун бы тоже обхватывал рукой член Сонхва, и он бы стонал, так красиво, и, может быть, он даже стонал имя Хонджуна, и это звучало бы-       Шум прерывает его мысли.       Так тихо, почти не слышно. Но он точно это услышал.       Джун.       Не совсем уверенный в том, что он услышал, Хонджун замирает. Моргает несколько, будто это поможет ему выяснять, было ли это на самом деле, или его воображение стало немного диким.       Он снова напрягается чертовски сильно вслушиваясь, ожидая чего-то ещё, член временно без внимания лежит в его руке, уже капая.       Так тихо, просто невероятно тихо, но он практически уверен, что слышит дыхание. Напряженное. Как будто кто-то…       Ох.       Ох.       Его лицо невероятно горит, когда осознание ударяет его.       Это не правда. Такого быть не может. Не может. Сонхва прямо сейчас спит.       Осторожно, медленно, бесшумно он пододвигается к краю кровати, всматриваясь в своего соседа по комнате, чтобы доказать свою неправоту. Он просто проецирует свои мысли.       Но он так сильно надеется, что прав.       Он достаточно выглянул за край, чтобы с трудом различить силуэт Сонхва. Он лежит на спине, одна из рук на лице, прикрывая его, и волосы так красиво лежат вокруг, что Хонджун чувствует, как щеки еще больше краснеют при виде него.       Его звезда. Его Хва.       Он почти смеется над самим собой, над тем, какой он помешанный, но его глаза следуют за второй рукой Сонхва и…       Джун.       Сонхва вздрогнул, выдыхая неслышное, напряженное дыхание в свою ладонь, и этот момент так интимный и личный, что Хонджун чувствует словно должен отвернуться.       Но он не может, понимаете ли, потому что бедра Сонхва толкаются в его ладонь, а его губы бесшумно произносят имя Хонджуна, снова и снова, и он не замечает, что за ним наблюдают, рука все еще закрывает глаза.       Должно быть, он близко; его тело извивается, дыхание становится более слышным и рваным с каждой секундой.       Хонджун не может оторвать глаз.       Рука Сонхва движется от его лица и дергает за низ рубашки, он трясется, и его тело выглядит таким неземным в этом освещении, что Хонджун хочет умереть.       Джун-       Его глаза плотно зажмурены, он сильно прикусывает нижнюю губу, а его свободная рука отчаянно скользит вверх, чтобы прикрыть рот, и он кончает, так чертовски красиво, скулит и тяжело дышит, едва заглушая это рукой, когда он выстреливает густыми, белыми полосами на свой живот.       Такой идеальный, такой эфемерный.       И только его.       Ну, не совсем. Технически нет.       Но его имя, слетающее с губ Сонхва, должно быть своего рода подтверждением.       Или, может быть, он, блять, бредит.       Хонджун смотрит. Не специально, просто он такой… пленительный.       Сейчас он почти неподвижен, глаза закрыты, грудь тяжело двигается, жемчужные линии на его коже ловят блики лунного света из открытого окна, и сцена перед ним настолько прекрасна, что он задается вопросом, не сон ли это.       Он скользит обратно в центр своей кровати, благодаря богов, что она не скрипнула в процессе.       Он почти уверен, что мгновенно кончит, как только снова коснется своего члена, но это даже хорошо. Образ Сонхва, кончающего с его именем, его именем на языке, выжжен в его мозгу, и все остальное не имеет значения.       Его рука свободно обхватывает его, он гораздо мокрее, чем предполагал, но кто может его за это винить?       Он тихо шипит, почти бесшумно, сжимая руку крепче, стараясь в процессе не издать самый громкий, самый мокрый звук в мире.       Оказывается, это все-таки серьезный сеанс мастурбации.       Так сложно не трахать свою руку бездумно; он просто пытается быть осторожным, вот и все. Не хочет, чтобы это стало фатальным.       Но, может быть, Сонхва на самом деле хотел бы этого.       Может быть, ему бы понравилось услышать, как Хонджун кончает. Как будто это из-за него. Как будто он делал это в метре от него.       Или он просто убеждает себя во всем этом дерьме, потому что он чертовски отчаянный?       Хонджун прикусывает нижнюю губу, сдерживая то, что, как он знает, будет исключительно плаксивым стоном. Он близко. Уже.       Честно говоря, он удивлен, что продержался так долго, учитывая все обстоятельства.       Он так старается сдерживаться, но звук, с которым Сонхва хнычет, произнося его имя, продолжает звучать у него в голове, и это не помогает.       Может быть, может быть, ему стоит позволить себе быть громким. Позволить себе стонать, потому что, черт, он так близко, дергается, намокает, и все из-за-       Хва.       У него не было выбора.       Он кончает, а его рот выбирает за него, имя Сонхва громко и жалобно разносится эхом по их тихой комнате в четыре утра.       Но он не фокусируется на реальности. Потому что в его голове это рука Сонхва сжимается вокруг него, Сонхва выдавливает из него последние капли, Сонхва говорит ему, как он прекрасен.       Все что в этот момент важно это собственное имя на губах Сонхва, сладкий и текучих как мед.       Пока он не успокаивается.       И тут немедленно возвращается это тяжелое, бархатное одеяло тишины.       И теперь, когда он не гонится за оргазмом, он задается вопросом, не вообразил ли он все это. Выдумал ли он все это.       Блять. Просто пиздец.       Он тяжело дышит, напряжен, и он уверен, что Сонхва слышит. Он уверен, что он слышал. Конечно, он слышал, как он мог не услышать?       —…Джун?       О боже.       —… Да?       — Что ты сказал?       —… Да.       Тишина.       Он в ахуе.       Он не дышит.       —… Блять.       Сонхва говорит это так категорично, что Хонджун понятия не имеет, какие эмоции он хочет передать.       Поэтому он ничего не говорит в ответ, готовый вместо этого позволить спирали беспокойства начать закручиваться.       Так и происходит, пока он снова не слышит движение под собой. До него доносится стон, за которым следует вульгарный, очевидный хлюпающий звук того, что, вероятно, является рукой, скользкой от спермы, обхватывающей член Сонхва.       На этот раз громче, отчаяннее, необузданнее. Больше похоже на хныканье, словно он просит, чтобы его сломали.       Ебать, Джун-       И как он мог ему в этом отказать?