Смерть Героя

***

«Красиво». Эта мысль невольно всплывает в разуме Гарри при виде, который открывался с вершины Астрономической башни. Первые лучи восходящего солнца едва задевали заснеженные кроны деревьев Запретного леса. Толстый слой снега поблескивал под утренними, пока еще несмелыми лучами, а на сумрачном небе виднелась лишь пара голубоватых облаков. Было еще очень рано, весь замок спал крепким сном, начиная от учителей и учеников и заканчивая другими работниками Хогвартса, даже домовики, которым, как знал теперь Гарри, тоже был необходим сон, хоть и в меньшем количестве нежели самим магам. Был выходной, а значит торопиться ни у кого не было причин.  Вокруг было очень тихо. Но это была приятная тишина. Особенно для Гарри. С недавних пор, возможность просто посидеть в тишине вдали от всех, стала для него настоящим благом. Только так он мог хоть и иллюзорно, но почувствовать себя в безопасности. Думал ли он когда-то, что Хогвартс станет для него еще худшим местом, нежели дом Дурслей? Нет. Даже в худшем кошмаре, Гарри никогда не мог себе такого представить. Но это случилось. Сначала, он старался не обращать внимание, ведь все было не так уж плохо. К косым взглядам и подначкам он уже давно привык. А вот тычки и оскорбления от сокурсников и остальных учеников стали неприятной неожиданностью, но все же не удивили. Он привык и к ним. Дорогие родственнички на подобное никогда не скупились, да и за прошлые года в Хогвартсе похожие случаи с Гарри уже происходили. Но вот дальше… С каждым днем ситуация становилась все хуже, слова злее, взгляды злобнее, тычки болезненнее, а действия все более жестокими. Даже друзья… Рон больше не смотрел в его сторону. Гермиона и Невилл виновато поглядывали, но с расстояния и помогать своему другу особо не спешили. Боялись. Опыт уже показал, что стоило хоть кому-то заступиться, хоть кому-то оказаться рядом, и этот человек разделит мучения вместе с Гарри. Поначалу, некоторые из его друзей еще пытались сопротивляться такой постановке вопроса, в особенности Гермиона и Джинни, но надолго тех не хватило. Это Гарри был привычен ко всеобщей ненависти. Другим же подобное отношение было в новинку. Он тихо засмеялся. Горько, с внутренним надрывом. Как может смеяться человек, у которого душа рыдает и вопит о помощи, но остается не услышанной другими. Не то, чтобы Гарри действительно их винил, оставаться рядом в подобной обстановке трудно, но… Какую же боль он испытал, когда его «друзья» впервые во время издевательств начали просто отводить глаза. Притворялись, что вокруг ничего не происходит… По правде… Гарри уже сталкивался с таким отношением, когда учился в маггловской школе. Там он всегда был изгоем. Да и в Хогвартсе профессора просто мастерски делали вид, что ничего не замечают, но… но он не ожидал подобного от людей, которых называл друзьями. Это казалось предательством.  «Впрочем, разве оно им не являлось?» А издевательства в то время лишь начали набирать обороты. Все будто почувствовали, что им было дано молчаливое согласие. Он окончательно остался один, без какой-либо поддержки. Больше никто не встанет на его сторону, а значит — все они окажутся безнаказанными. На теле Гарри стало появляться все больше следов. Многие из них было тяжело спрятать, особенно те, которые на лице. Но это было до того, как он выучил косметические чары. Гарри не желал, чтобы другие, те, кто просто наблюдали за всем со стороны, видели его слабость. Видели как он медленно, но верно сдает позиции, как он медленно тухнет. Тем более, что Гарри знал, неважно увидят его раны или нет, помощи в любом случае ждать не стоит. Может, кто-то из учителей и снизойдет до выговора, но по факту это ничего не изменит. Издевательства продолжатся, став лишь изощреннее. «Это ты виноват, что нас поймали!» «Это из-за тебя мы лишились баллов!» «Это ты убил Седрика!» «Мерзкий монстр! Убийца!» «Что, Поттер, думал получится свалить вину на несуществующего Темного Лорда?!» Закрывая глаза, он слышал их голоса. Слышал каждое обвинение и ощущал боль, которая обязательно следовала за каждым ударом, каждым проклятием. Гарри больше не ел в Большом зале, зная, что ему почти наверняка подольют какую-то гадость в еду. Не смертельную, конечно, но не из жалости, просто в Азкабан за его убийство садиться никому не хочется. Благо, на третьем курсе все имели возможность познакомиться с «милыми» стражами магической тюрьмы. Но удовольствие жрать еду с отравой все равно было сомнительным, да и вкус у блюд зачастую становился просто ужасным. Ему повезло, что однажды, убегая от новой волны гарриненавистников, и пускаемых ими вслед проклятий, он случайно нашел вход на Хогвартскую кухню. С того времени Гарри часто прятался там, — если кто-то из учеников и забредал в вотчину эльфов, спрятаться среди многочисленных столов и огромных кастрюль было очень просто — а домовые эльфы обычно соглашались поделиться с ним тем, что оставалось после приемов пищи. Пожалуй, он бы даже мог назвать этих существ самыми добросердечными обитателями замка. Те порой смотрели на него со столь искренним сочувствием, что у Гарри невольно выступали на глазах слезы. Но какими бы добрыми ни были бы эльфы, их возможности были ограничены, они никак не могли вмешиваться в дела или взаимоотношения учеников. Но зато те с радостью каждый раз чистили и чинили его одежду, когда она из-за очередного «инцидента» приходила в негодность, или очищали от пыли и грязи классы, в которых Гарри решал заночевать. В своей комнате, в гриффиндорской башне, он не спал уже очень давно. С того времени, как его кровать превратилась в любимое место для испытания порошков разного уровня вредоносности. Да и спать в окружении людей, которые в любой момент могут запустить в тебя проклятие, тоже — так себе идея. Теперь Гарри старался избегать коридоров, в которых легко устроить засаду, стал часто забредать в подземелья, особенно в их нежилые коридоры и комнаты. В подземной части замка, в принципе, сложно встретить кого-то, кроме слизеринцев, но те, к его большому удивлению и облегчению, участия в издевательствах над Избранным почти не принимали. Даже Драко Малфой в последние месяцы предпочитал просто игнорировать его, а не цепляться с претензиями или насмешками, как все прошедшие годы. Также Гарри стал часто посещать Тайную комнату и Запретный лес, а вот территорию вокруг озера он старался избегать, после того, как на помосте громко хохочущие гриффиндорцы при поддержке и участии нескольких хаффлпафцев столкнули его в воду и он чуть не утонул. Но самая большая ирония была в том, что на берег уже синеватого от холодной воды Гарри вытолкала русалка. Та самая, которая во время второго испытания турнира злобно шипела на него, когда он как истинный «герой» решил забрать более одного заложника. Гарри снова хихикнул. Теперь все это казалось смешным. Например то, что он снова начал воровать. Только если в детстве он в основном воровал еду с кухни тети Петуньи, или реже из каких-нибудь передвижных ларьков в округе, то теперь это были зелья из больничного крыла. Хотя Гарри был почти уверен, что мадам Помфри известно, кто регулярно подчищает ее запасы. Даже если судить только по тому, как большинство воруемых им зелий всегда стоят на видных местах, а порой и с запасом. Наверное то, что медиведьма позволяла ему это, мальчик даже мог бы счесть за доброту… если бы только, зная о ситуации Гарри, она попыталась бы хоть что-то сделать, кроме как неловко отводить глаза на его кражи. Ведьма знала, сколько костероста, рябинового отвара и заживляющих мазей он умыкнул из ее шкафов… но продолжала молчать. За последние месяцы Гарри ломал кости больше раз, чем за всю свою жизнь до этого, что само по себе было удивительно с его-то биографией. О рваных ранах, синяках, гематомах и множественных последствиях разномастных проклятий же и вовсе заикаться не стоит. Он уже не мог вспомнить дня, когда бы у него ничего не болело. К россыпи старых шрамов прибавилось огромное множество новых, и «милый» шрам-надпись, которым Гарри одарила Амбридж и ее кровавое перо, был еще далеко не самым худшим или болезненным. Раны, которые наносило перо, пусть жутко жглись и чесались, а со временем стали несводимыми, но все же были поверхностными и болели обычно не так уж долго. Конечно, только в сравнении. Ему приходилось сталкиваться с куда худшим. Например, падение с лестницы. Исключая толчок в холодные воды Черного озера, пинок в спину при спуске по движущейся лестнице был самым близким к попытке убийства. И Гарри крупно повезло, что лестница успела встать на место до того, как он полностью скатился вниз. Тогда он сильно ударился головой и сломал по крайней мере несколько костей, а когда пришел в себя после обморока еще долго не мог пошевелится от нестерпимой боли во всем теле.  А в следующий раз, встретившись со своими мучителями во время урока трансфигурации, все, что он услышал — это недовольный щелк языком и тихое замечание о том: «как жаль, что не сдох» и «какой грустный несчастный случай чуть не приключился». В тот момент Гарри наконец четко осознал, что никому нет дела до того, умрет он или нет. Даже Дамблдору, который игнорирует его еще с начала этого курса. Или Сириусу, который ни разу не попытался самостоятельно с ним связаться. Или друзьям, которые похоже уже и не друзья вовсе. Гарри один. Один. Короткая иллюзия, во время которой ему начало казаться, что он хоть кому-то нужен, прошла. И теперь он снова один. Но в этот раз дела обстояли хуже, чем это было у Дурслей. Родственники пусть никогда и не любили его, а скорее откровенно недолюбливали, но все же никогда не опускались до того, что порой совершали окружающие Гарри волшебники. Даже Дадли. Он припомнил все злые шуточки кузена, которые теперь в сравнении с происходящим казались лишь детскими шалостями. Да, Дадли был избалованным и злобным ребенком, но даже он был способен увидеть границу, когда издевательства переходят в жестокую травлю. Волшебники, казалось, ее не видели. Или игнорировали. Гарри не знал, какой из этих двух вариантов хуже. Магический мир более, даже отдаленно, не казался ему волшебной сказкой. Это было жуткое место, где в один момент тебя восхваляют и зовут спасителем, а в другой — клеймят убийцей и лгуном, низвергая в пучины ада. Впервые Гарри в полной мере понял высказывание Волдеморта о лицемерии волшебников. Да, маги лицемеры каких еще поискать. Они предпочитают отводить глаза и говорить, что «все в порядке», лишь бы не разрушать свой хрупкий лживый мир. И Гарри сожалел, что понял это так поздно. Жалел, что столько сделал, стольким пожертвовал во благо этого мира и этих людей. Если все то, что с ним происходит, это то, что уготовано их герою, то он не хочет быть этим героем. По правде, никогда и не хотел. И пусть теперь они останутся лицом к лицу с Темным Лордом, которого так боятся. Без героя, на которого смогут переложить ответственность. Пусть увидят все то, от чего так упорно отводили глаза. Впервые за многие месяцы губы Гарри растянулись в улыбке. Он сидел на самом краю парапета Астрономической башни, спиной к пропасти и улыбался. Морозный воздух вперемешку с редкими снежинками хлестал по его телу, но сейчас он не чувствовал холода. Гарри взглянул на свои руки, на красные от мороза пальцы, на грязные от засохшей крови бинты и на россыпь синяков разной степени заживления и давности. Он знал, что на его лице, сейчас не скрытом косметическими чарами, красуется почти такая же картина, что и на руках. Мир Гарри слегка искривлялся с левой стороны из-за треснувшей линзы в очках, которую уже не получалось починить чарами. Его нос и губы были разбиты в кровь, а под глазами пролегли глубокие тени от беспокойных ночей. Любые лечебные зелья, которые у него были — закончились. А на днях он обнаружил на шкафу в лазарете новый магический замок… Гарри взирал на жалкое состояние своего тела и… не чувствовал абсолютно ничего. Ему казалось, что его сознание превратилось в гулкую пустоту, не способную более ни к каким чувствам, кроме… — Устал. Мерлин, я так устал… Это… мой предел… Гарри понимал, что больше так продолжаться не может. Что он слишком устал бороться. Но главное, что он не хотел больше бороться. Гарри до печенок надоел этот цирк, именуемый его жизнью. Но он не желал уходить так просто. Выдохнув на замерзшие пальцы теплый воздух, он полез в карман своей любимой толстовки, которая стараниями других студентов сейчас больше напоминала половую тряпку, но даже так являлась лучшим из того, что у него было. Выудив слегка помятый конверт, Гарри взглянул в сторону. На Хедвиг, которая сидела рядом с ним на парапете и взирала с заметными даже на совиной мордочке осуждением и тревогой. С губ Гарри сорвался невеселый смешок, и, протянув руку, он нежно потрепал белые перья. — Прости, Хедвиг. Но я правда больше так не могу, — он натянуто улыбнулся, передавая ей письмо. — Ты же выполнишь мою последнюю волю? Сова раздраженно тяпнула его клювом за пальцы, от чего Гарри уронил письмо, но тем не менее кивнула. Никогда еще он не видел такой совсем человеческой печали в глазах своей любимицы. Потирая атакованные пальцы, он улыбнулся, но теперь уже искренней улыбкой. Несмотря на свою злость, сова даже не поцарапала его. Подняв письмо, Гарри аккуратно привязал его к лапке Хедвиг, а после нежно обнял не сопротивляющуюся сову. Они оба знали — это прощание. Спустя несколько долгих минут он наконец ослабил объятия. — Лети, красавица моя, ты знаешь, кому нужно доставить это письмо. Хедвиг протяжно ухнула и, стоило Гарри поднять руку, с шумом взмахнула крыльями. Запрокинув голову, он смотрел, как сова набирает высоту, и, протянув ладонь, схватил сброшенное белоснежное перо. Он мягко улыбнулся и, легко оттолкнувшись ногами от пола, завалился спиной назад, погружаясь в ощущение свободного падения. Перо развевалось в его руке. Очки съехали с переносицы, от чего все вокруг немного размылось. Но он все равно видел голубое утреннее небо с парой облачков и белое пятно, в которое превратилась Хедвиг. Губы Гарри растянулись еще шире в улыбке. Ему не было страшно, лишь одна мысль сейчас засела в его голове: «И правда, как же все-таки красиво…» Громкий треск костей и белое перо, окрасившееся кровью, было последним, что он запомнил, прежде чем его сознание поглотила тьма.