И что теперь?

Пашка сразу знал, что так будет. Даже облегчение почувствовал, когда Мымра огласила вердикт, потому что нет никаких «никогда» и «ни за что», а значит, лучше уже с этим столкнуться. И Пашка сидел на жёстком стуле и вертел пуговицу на нагрудном кармашке, пока Мымра отрывисто командовала Георгием по телефону. И дальше сидел, когда Мымра вышла, громко топая, и продолжал сидеть, когда она вернулась, яростно звеня ложечкой в чашке. И в животе у Пашки разливалась липкая бездна, хотя и было всё ожидаемо и понятно. Это только мама ограничивалась нотациями, потому что она была женщина. С Георгием так не будет. Он уже не Гошка, который отомстил воспиталке. Он теперь по ту сторону. Потом пришёл Георгий, с Мымрой коротко поздоровался — и сразу же шагнул к Пашке, наклонился, будто снова собирался спросить, как тогда: «Ты меня помнишь?» Пашка от воспоминаний вздрогнул, и Георгий отдёрнулся, будто воздух вокруг Пашки наэлектризовался тревожным ожиданием, и спросил: — Ты как, цел? Пашка промолчал, Мымра фыркнула: — Что ему сделается! И вроде бы забыла, что уже всё по телефону рассказала, на второй круг пошла, так ожесточённо вертя в чашке ложечкой, будто обязательно хотела увидеть через образовавшуюся воронку дно. И голосом выделяла в обвинительной речи запятые, будто хотела, чтобы Георгий записывал. Георгий не записывал и даже не кивал в такт запятым, как раньше папа. Просто стоял, засунув большие пальцы в шлёвки джинсов, а потом спросил: — Паш, это ты сделал? Пашка помотал головой. — Видите, это не он, — сказал Георгий Мымре. — Вопрос так не стоит! Мымра наконец добилась своего, чай плеснулся через край на стол, на покрытое стеклом расписание. — Он говорит, что не он, значит, не он, — сказал Георгий. — Да мало ли что он скажет, лишь бы не наказывали! — воскликнула Мымра. По её лицу было видно: тоже не верит ни в какие «никогда», даже мысли не допускает. — Предлагаете не верить? — спросил Георгий. Мымра негодующе фыркнула, и брызги чая веером легли на стекло. Георгий едва заметно качнул головой: — Его я знаю уже двенадцать лет, а вас — извините. — Его слово вам дороже моего? — переспросила Мымра, и по голосу было слышно, как её коробит это «вы», как она с радостью бы перешла на «ты», чтобы поставить Георгия на место. Георгий не ответил. — Ну вот как с ним бороться, — вскричала Мымра, — если поддержки из дома никакой?! — С ним не надо бороться, — пожал плечами Георгий. Мымра с жалостью посмотрела на Пашку: — Я не знаю, что из тебя вырастет. И на Георгия тоже зыркнула: — Вас самого ещё воспитывать и воспитывать. Кто вам только доверил… — Мама, — отрезал Георгий. — Пошли, Паш. И когда они вышли, он не переменился, не зашипел, что Пашка его опозорил. Даже по шее не треснул. — И что теперь? — угрюмо спросил Пашка, потому что что-то ещё должно было быть. — Снежки я в неё швырять не буду, и не проси, — очень серьёзно ответил Георгий. — Во-первых, мне теперь по статусу не положено, а во-вторых, где я тебе снег в сентябре найду?