Адреналин

      — Это страшно?       — Что?       — Кататься на байке.       Эндрю — самая безбашенная девушка, которую Кевин только встречала. И нет, Эндрю достаточно рассудительна и умна, чтобы понимать грань между чем-то смертельным и не очень. Проблема заключалась в том, что она испытывала свой страх.       Стараясь вывести себя хоть на какие-то эмоции, Эндрю начала кататься на чертовом байке! Может, себя на эмоции она не выводила, но вот Кевин? Еще как.       Кевин, наверное, была чересчур правильной и умеренной в этом, потому что, ну, ей хватило американских горок в жизни, куда еще больше-то? Тем более, что во время игры в экси у нее навалом этого экстрима.       А вот Эндрю... Кевин иногда совсем ее не понимает, но очень хочет.       Хочет, чтобы та раскрыла свою душу и позволила рассмотреть каждую мелочь под лупой; чтобы разрешила залезть под кожу и прочувствовать все мурашки до одной; чтобы дала согласие быть тоже рядом и никогда не отпускать, как когда-то пообещала это сама Эндрю. Так хотелось, а все равно просить язык не поворачивался.       Эндрю была чем-то недосягаемым, хотя и находилась всегда на расстоянии вытянутой руки: в поле зрения, чтобы чувствовать безопасность, но никогда рядом, чтобы насытиться. Словно Кевин не имела права просить о большем, когда ей уже давали чересчур много, чего не получает никто, кроме нее. И это заставляет ощущать себя особенной, пусть и кажется неправильным и выдуманным, как детские сказки про принцев и принцесс.       Эндрю была стеной — стойкой и надежной, которую невозможно пробить. Будто она всегда носила железобетонный щит, не позволяющий сделать ни малейшей трещины. С ней Кевин могла расслабиться, могла не переживать за себя и свою жизнь, ведь та уже безоговорочно находилась в мертвой хватке Эндрю.       Но кто даст защиту самой Эндрю?       Она не раз упоминала, что склонна к саморазрушению, и это было заметно: если бы Эндрю поставили ультиматум, что ее близкие будут в безопасности только в том случае, если ей придется пожертвовать собой, Эндрю, не колеблясь, согласилась бы.       И ее спрятанные под повязками шрамы на предплечьях, оставленные, очевидно, ею же, говорили о многом.       Поэтому Кевин хотелось стать опорой и для нее. А чтобы сделать это, необходимо хоть немного понять Эндрю.       И первым шагом стал байк, который Кевин терпеть не могла. Но это не мешало ей любоваться Эндрю, играющейся с собственной жизнью и нервами Кевин.       Она неопределенно жмет плечами и выуживает сигарету из кармана рваных джинс, выдыхая кольца едкого дыма за спину. Как бы Кевин ни бесила эта тупая привычка, на Эндрю все равно хотелось смотреть часами; смотреть, как она выкуривает одну сигарету за другой, пока ветер с нежностью перебирает ее неряшливый маллет.       — Тебе — скорее всего, — просто отвечает Эндрю, зажимая сигарету меж зубов. — Мне — нет.       Кевин хочет возмутиться, но вовремя одергивает себя, понимая, что, да, вообще-то, так и есть. И она скорее прыгнет с парашютом, чем прокатится на гребанном байке.       В голове проскакивает мысль об отступлении, но она решает, что уже поздно сбегать от своих целей и желаний.       Хотя просить о чем-либо все еще страшно. Она привыкла, что Эндрю часто говорит в ее сторону «нет», даже если и оправдывает это тем, что ей нравится видеть кипящее от злости лицо Кевин. И теперь уже подсознательно она всячески изгибается, стараясь обойти постоянный отказ.       Головой же понимает, что нормально получать отказ, но понимать — одно дело, а получать его в свой адрес — совсем другое. И после этого мысленно стыдит себя, будто можно было предугадать ответ и не спрашивать очередную глупость.       И она мнется, не совсем уверенная, что может спросить. Теребит рукав своей оранжевой толстовки, чувствует, как потеют ее ладони, и буравит взглядом то землю, то байк, ощущая на себе эту пристальную, изучающую пару ореховых глаз.       — Слова, Кевин. Чего ты хочешь? — Эндрю, как и всегда, действует напролом. Слишком беспощадно, слишком очевидно.       И Кевин ведь уверена, что Эндрю не просто догадывается, а давно в курсе, чего она хочет, но специально вынуждает говорить, просить, зная, как Кевин с трудом это дается.       А еще Кевин помнит, что у Эндрю не резиновое терпение, поэтому готовится к тому, что она просто-напросто уйдет.       Но Эндрю ждет. Не торопит и не язвит. Просто продолжает курить, взглядом прожигая множество дырок в ее теле.       — Покатаешь меня? — тараторит она на одном дыхании, уже рассчитывая услышать привычное «нет».       Эндрю какое-то время смотрит-смотрит-смотрит на нее, а после, затушив о мусорный бак дотлевшую до фильтра сигарету, кивает.       Кевин в ступоре, потому что... не ожидала.       — Так просто?       — Ты попросила — я согласилась. Что-то не устраивает?       Прямо, логично, без лишних слов — все в стиле Эндрю. У Кевин не находится ответа на ее слова, поэтому подходит к байку, на который собирается сесть, но ее останавливает шлем, грубо прижатый к груди.       — Настолько осмелела, что без шлема кататься собралась? — Эндрю хмыкает и ловко усаживается на байк. — Всей экипировки нет, ты уж смирись как-нибудь.       Кевин глупо хлопает глазами, не ожидав, что ей дадут шлем: Эндрю всегда каталась без него. Она много раз жаловалась, что это небезопасно, но Эндрю пропускала мимо ушей даже то, что за его отсутствие можно получить штраф. Повезло, раз она все еще не наткнулась на копов.       И Кевин напяливает на себя шлем.       Потом появляется следующий вопрос: как ей сесть? Кевин знала об отношении Эндрю к прикосновениям, поэтому не знала, как усесться так, чтобы ей было комфортно. Это не будет мимолетным касанием, это будет долгая и горячая хватка, которая могла причинить Эндрю сильный дискомфорт.       — Как мне..?       Но Эндрю устало на нее смотрит, и ее глаза так и говорят: «Задашь еще один глупый вопрос — оставлю здесь».       — Садишься сзади, прижимаешься и покрепче хватаешься, — доходчивым языком объясняет она. — Достаточно легко для твоей умной головушки?       — Разве тебе не будет так некомфортно?       — Я не делаю то, чего мне не хочется. Пора бы уже запомнить, Дэй, — безо всякого энтузиазма отвечает Эндрю. — Ты собираешься садиться или нет?       Кевин, смирившись, усаживается позади и неловко обвивает чужую талию, стараясь лишний раз не давить.       Эндрю цокает на это:       — Крепче, Кевин. Если не хочешь свалиться по дороге.       Она закатывает глаза, но стоит услышать громкий рык байка, как Кевин, вскрикнув от неожиданности, сильнее прижимается к спине Эндрю, обнимая крепче. Проходят секунды, а Кевин уже жалеет, что попросилась прокатить ее.       Она чувствует отталкивающий ветер, который лишь раззадоривает нервы и бешеное биение сердца. Кажется, что еще секунда, проведенная на байке, и оно остановится.       И Кевин даже не пожалуется толком, ведь сам факт того, что сейчас она мертвой хваткой держится за талию Эндрю, пристав к ней как банный лист, абсолютно все компенсирует. Если и умрет, то точно счастливой, приятной смертью.       Еще никогда Кевин не была так близко к Эндрю, что это казалось ей удивительным сном, иллюзией, миражем — чем угодно, но точно не реальностью, о которой Кевин могла только мечтать.       Кевин старается всегда быть бережной и внимательной в каждом своем движении: отчетливо помнит, что перед ней не кто-то там, а сама Эндрю — хрупкая, как хрусталь, пусть и не смеющая ни под каким предлогом показывать это другим.       Не было цепких объятий, как с Ники, или звонких пятюний, как с Нил, но зато были поддерживающие пальцы на ее подбородке, когда Кевин находилась на грани панической атаки, поэтому Эндрю опускала ее голову, чтобы та смотрела в успокаивающие медовые глаза; были убедительные хватки за ее локти, когда Кевин снова забывалась во время тренировки, из-за чего приходилось ее оттаскивать и толкать на скамью, чтобы дать себе передышку.       Эндрю куда-то выруливает и заметно набирает скорость — Кевин надеется, что ни одной души поблизости нет, иначе им, как достаточно узнаваемым спортсменкам, будет не очень хорошо. Особенно — после напутствий Ваймака, который смирился с тем, что у Эндрю слишком уж часто иссякает в крови запас необходимого адреналина, напоминающий, что она все еще жива.       Дыхание тяжелое и рваное, хочется снять шлем, прочувствовать, как ветер обдувает ее наверняка побледневшее лицо, хоть и осознает, что никогда не решилась бы на это. В шлеме, может, Кевин и не ощущает себя в полной безопасности, но с ним — лучше, чем без него.       Тем более, что у нее есть Эндрю, которая до сих пор не скинула ее с байка, а это значит, что Кевин может еще немного насладиться моментом, пока ей позволяют слиться практически в одно целое.       Спустя некоторое время Кевин решается разлепить глаза, которые она зажмурила почти сразу, как байк тронулся с места. Кевин не видит четкие картины, но перед ней расплываются желтые огни, очевидно являющиеся фонарями. Уже, наверное, перевалило за одиннадцать часов.       Она не знает, сколько прошло времени, но ее мышцы успели заметно расслабиться, а Кевин же перестала так сильно сжимать Эндрю, словно собираясь ее задушить. Уже легче воспринимается байк, на котором они катаются, и бешеная скорость, кажущаяся теперь не такой страшной.       Неожиданно для себя Кевин признает, что готова ехать так с Эндрю долго-долго, пока они не врежутся во что-то, или их не поймают копы, которые разозлятся из-за отсутствия шлема на голове Эндрю.       Плевать. Кевин просто хочет, чтобы эта поездка никогда не заканчивалась, и Эндрю оставалась вот так — совсем рядом, прижатая к ее груди. В этом не было ничего такого, ведь Кевин просто позволили держаться за что-то, чтобы не покатиться кубарем с байка, но это не мешало ей, думая об этом, мысленно дрыгать ножками.       Эндрю заворачивает вправо и резко останавливается, ногой упираясь в асфальт. Выбравшись из медвежьих объятий, она слезает с кожаного сидения, тут же доставая из кармана пачку сигарет.       Кевин, еще не до конца отвыкшая от поездки, стягивает с головы шлем; прилипшие к влажным вискам и лбу короткие волосы она убирает назад слегка дрожащей ладонью. Полученный вдоволь адреналин дает о себе знать.       Вздохнув то ли от облегчения, что они остались живы после смертоносной поездочки, то ли от досады, что Эндрю больше не сидит рядом, Кевин обводит ее взглядом.       Ничего нового она не замечает: Эндрю все так же стоит с сигаретой меж зубов, держа в руке черную — под стать ее крашенным ногтям — зажигалку. Только маленький огонек от зажигалки и неподалеку стоящий фонарь помогали Кевин разглядеть привычное равнодушие на лице Эндрю.       Но сейчас на нем скорее отражалось умиротворение, из-за чего Кевин ликовала в глубине души, ведь ей очень нравилось видеть Эндрю расслабленной. Она заслуживала чувствовать себя достаточно в безопасности, чтобы не быть вечно на стороже, готовая достать лезвие из-под повязок.       — Пялишься, — подает голос Эндрю и делает повторную тягу, наслаждаясь резким, но уже привычным вкусом.       Тлеющий дым сигареты по-своему завораживал. Когда в нос ударил противный запах табака, Кевин еле поморщилась, но не предприняла никаких действий, чтобы уклониться от едкости, а наоборот — даже обернулась, устраиваясь на сидении так, что приходится опереться ногами о землю, интересуясь сказанным только что словом.       — Мне перестать?       Эндрю никак не отвечает, чему Кевин ни капельки не удивляется. А если ей не сказали прекратить, значит можно бесстыдно продолжить. Сейчас Кевин как-то не особо парится насчет того, что Эндрю может догадаться об ее потаенных желаниях и мыслях: прижаться своими губами к ее заметно обветренным, несмотря на отвратительный запах и вкус сигарет, ощутить, как мозолистые пальцы снова цепляют ее подбородок, вынуждая опустить голову; Кевин даже не будет сопротивляться, упиваясь надежным прикосновением и знакомым взглядом.       В голове все держатся мысли о том, как хочется взглянуть на Эндрю на фоне рассвета, заката, дождя или снегопада — все равно, где именно. Для Кевин главное, чтобы перед ее глазами мельтешила Эндрю, которая воспринималась уже как искусство: руку протяни — ужалят, что посмела покуситься на столь святое, столь прекрасное и уязвимое.       Эндрю, наверное, была для нее всем: опорой, которой Кевин не хватало, чтобы оттолкнуться и взобраться на вершину снова; защитой, позволяющей ей не бояться играть, существовать и быть собой, без которой Кевин банально не выжила бы, сойдя с ума от постоянных истерик и ощущений, что Рико обязательно доберется до нее; причиной жить, ведь Кевин не хотелось оставлять Эндрю одну, зная об обещании и ее глубоко спрятанных чувствах, которые будут давить изнутри, если с Кевин что-то случится.       Но главное — сердцем. Эндрю стала ее частью, стала виновницей, из-за которой Кевин боялась, что у нее тахикардия.       Стала просто обладательницей сердца Кевин. И она была не против, ведь жизнь уже давно находилась в надежных руках Эндрю, так почему же Кевин должна переживать из-за какого-то там сердца?       — Либо ты говоришь, чего ты хочешь, либо перестань так смотреть на меня, — она поправляет рукав своей темной кожанки, словно пытаясь не встретиться с чужим взглядом.       Кевин бы сказала, честное слово, но она сомневается, что Эндрю вообще хочет это услышать. Тем более, она боялась испортить такой момент, когда может со спокойной душой отдыхать, пока ее голова забита переполняющимися чувствами к стоящей рядом Эндрю, которая не сбегала, не отталкивала, а просто курила перед ней.       — Ты не согласишься, — отвечает Кевин, уверенная, что так и есть.       — Согласиться или нет — мне решать, — говорит Эндрю и выбрасывает сигарету. — Я не умею читать мысли, как и ты, Дэй. Поэтому люди и придумали слова, если ты не знала.       Кевин, фыркнув, обдумывает сказанное Эндрю. Она взвешивает все за и против, размышляет, какова вероятность, что ей придется ночевать на улице, далеко от общежития, если сейчас признается Эндрю, а ей это не понравится. Но почти сразу отбрасывает эту идею из головы, потому что Кевин не должна так плохо думать о ней.       Эндрю может отказать холодно, совершенно не щадя, но уж точно не оставит ее здесь, если вдруг разочаруется.       — Я могу... поцеловать тебя? — собравшись с мыслями, Кевин говорит это негромко, с трудом контролируя сейчас свой голос.       — Не знаю, Кевин, — хмыкает Эндрю и приближается к байку, становясь напротив. — А ты можешь?       Ей хочется сделать три вещи одновременно: съязвить, закричать и скатиться с байка, потому что Эндрю издевается. Еще и так близко стоит, но не трогает, что становится совсем дурно.       — Ты можешь нормально ответить? — недовольство, которое она не пытается скрыть, просачивается в голосе, а ее сердце готово прямо сейчас выпрыгнуть из груди и сунуться в руки Эндрю с великодушным: «На, это тебе!»       — Держи руки при себе, — только и отвечает Эндрю, взяв Кевин за кисти, чтобы обхватить свою талию.       А затем, приглашающе наклонившись к ней, целует, пятерней зарываясь в густые влажные волосы, притягивая девушку ближе. Кевин чувствует, как собственное сердце наполняется чем-то животрепещущим, когда то, о чем она долгое время мечтала, сбывается.       Как и ожидалось, Эндрю не была нежной: она целовала Кевин так, словно вот-вот произойдет конец света, и этот поцелуй — последнее, что она может дать, поэтому вкладывает в него все, что не в силах передать словами.       И Кевин это абсолютно устраивает. Губы Эндрю на ее губах ощущались так правильно, так пылко и головокружительно, что Кевин кажется, что она с позором свалится с байка, но Эндрю крепко держит ее за заднюю часть шеи, не позволяя упасть, но достаточно легко, чтобы отстраниться.       Только у Кевин и в мыслях не было, чтобы оторваться от дрянного вкуса сигарет на языке Эндрю, неожиданно оказавшийся для нее таким желанным и таким нуждающимся.       Она не сдвинула руки, обвивающие талию Эндрю, ни на дюйм, наслаждаясь тем, как одна чужая ладонь слабо сжимает ее волосы на затылке, но не оттягивает, а вторая — скользит с плеча до шеи, с шеи до плеча, отчего Кевин потихоньку загорается.       Напоследок прикусив нижнюю губу, Эндрю разрывает поцелуй, но не отстраняется, чтобы холодным кончиком носа провести по линии челюсти Кевин.       — Достаточно спросить, если ты чего-то хочешь, — негромко говорит ей в ухо.       И, не успев дать хоть какой-то ответ, Эндрю ловко напяливает на покрасневшую Кевин шлем, давая понять, что сейчас они поедут назад.       Кевин уверена, что уровень адреналина в ее крови уже давно превышает норму.