Симфония твоей души

Пытки Портовой Мафии во все времена славились своей жестокостью. Далеко не каждому “счастливчику”, попадавшему в руки восемнадцатилетнего Осаму Дазая, удавалось хотя бы остаться парализованным инвалидом на всю оставшуюся жизнь.  Из раза в раз, прокручивая это у себя в уме, Акутагава, измученный новой порцией коварно-тактических ударов, от которых слегка звенело в ушах, умывался ледяной водой из под крана.  В  туалете подвала Портовой Мафии всегда было сыро, грязно и холодно, потому по коже парня то и дело проходились мурашки, иногда пробивающие до жгучей боли, они заставляли парня судорожно выгибаться, дабы прекратить эти бесполезные пытки. Элегантный черный плащ, когда-то любезно подаренный Дазаем, висел на одном из ржавых крючков поодаль от раковины, на дорогую ткань то и дело приземлялись брызги холодной воды в перемешку с кровью эспера. Ему не впервой впитывать в себя эти жидкости, оба владельца стирали его не один раз, но кровь страдающих людей, всё равно была одним из его основных материалов. Рядом висящей рубашке повезло чуть больше, до нее долетела всего пара капель,  белая ткань слишком выделялась на фоне происходящего.  Парень, не жалея оставшихся сил, нагнувшись к маленькой раковине в углу небольшого туалета, умывал лицо водой и щедро обливал ей же свой торс, отмывая его от кровяных подтеков, попутно пытаясь избавиться от надоедливо ноющей и стреляющей боли под ребрами. Точнее, не избавиться, избавиться от нее попросту невозможно, мазать мазью он не станет, это запрещено, и даже не Дазаем, а самим Акутагавой, его принципы. Ведь если Дазай считает, что Акутагаву нужно ударить именно по этому месту, значит так тому и быть. Значит, логично, он ведь знает, что эспер не в силах отбить такой продуманный удар, но хочет, чтоб ученик ощущал боль именно в этом месте.  Ледяная вода уже обжигала тонкие, словно впитавшие в себя кровь, пальцы, но он всё стоял как вкопанный, наблюдая за тем, как вода приобретает новый цвет. Иногда Рюноске представлял себя художником, видя вместо ладоней измазанную краской палитру. Красные мазки медленно смешиваются с водой, утекая в почерневшую от времени сетку давно облупившейся раковины.  Сегодня всё прошло как обычно. Как обычно больно. Дазай хоть и не применял в последнее время особых жестокостей, но это не мешало Акутагаве чувствовать свеже пропущенные удары по всему телу и моральную истощенность. Он чувствовал, что больнее всего ему было далеко не от физической боли, не от ран.  Да, их было гораздо меньше чем обычно, это очень удивляло парня, но их сила.. Дазай не жалел их и точечно наносил мощные удары по самым чувствительным связкам нервов Акутагавы, о которых знал только он.  Парень не плохо дрался, нет, каждый знает, что он страшно силён, но по сравнению с Дазаем , рядом с которым он ощущал гремучую смесь эмоций, его мастерство неумолимо блекло. Рядом с ним всегда было спокойно, эта искусственная безопасность каждый раз сильно давила на Акутагаву, заставляя и без того беспокойное сердце, стучать в разы быстрее. Дазай—искусный манипулятор, что давным давно пустил острые корни частиц своей неутешительной сути, в хрупкое до чувств, сердце Акутагавы. Они скрупулезно и решительно разъедали его нежную душу, заставляя каждый раз отдаваться «безопасности» и получать порции безжалостных ударов. Дазая забавлял этот феномен, ведь как бы он жестоко не обращался с без того импульсивным подчиненным,  тот, максимум, что мог противопоставить— это слова, за страхом которых, также следовали удары.  В последнее время, Рюноске признали самым лучшим одаренным, в рядах Портовой Мафии. Да ещё бы, ведь Акутагава из кожи вон лезет, выполняя каждое новое поручение идеально, тренируя и оттачивая навыки своего тела и Расёмона до предела. Парень уже две недели жертвовал своим сном и едой во имя кучи идеально исполненных заданий, что кстати, было по нему прекрасно видно. Слегка выпирающие сквозь одежду ребра с ключицами и костяшки пальцев, ярко выраженные скулы и большие глаза.. ноющее нёбо от постоянно произносимого «Расёмон».  Но для чего ему этот титул? Почему нельзя было просто оставить всё как есть, на «отлично» выполнять одно задание в день и продолжать тренироваться с Дазаем ?  Всему виной острое желание показать Дазаю, чего он стоит, чтобы он наконец признал его силу, чтобы он наконец-то… похвалил.. а может и подарил желанный многозначный взгляд. Может быть, стань он лучшим эспером, перестанет ощущать страх рядом с тем, кого так безукоризненно любил.  Честно говоря, Рюноске уже готов был вытерпеть даже самые страшные пытки Дазая, только бы он подарил ему пару ласковых слов или прикосновений, которые греют тело и душу сильнее раскаленного ночного душа. Все его старания.. Всё это для него, для Дазая, для самого авторитетного и любимого человека в его жизни.  О желанном внимании или даже об адекватном диалоге и речи не шло, этого Акутагава боялся и стыдился даже представить, дабы не отогнать витающую в воздухе «возможность». Ну а вдруг? Вдруг, если он посмеет подумать о чем-то настолько желанном, то это навсегда останется в списке «фантазии слабака-Рюноске»?   Все эти мысли уже осточертели, они, как старый большой вагон, ржавыми продавленными колесами ходят по давно сгнившим рельсам,  туда-сюда,туда-сюда, так и не давая желанного покоя парню. Они скрипят везде и всюду, стоит только посмотреть вслед куда-то идущему силуэту Дазая или даже  осмелиться взглянуть в его вновь куда-то в сторону смотрящие глаза... Они куда-то смотрят, да вот только  «куда-то»— это не на него.  Если подумать логически, Осаму должен быть очень рад тому, что его самый выдающийся ученик превзошел все ожидания учителя, и даже принес нехилую надбавку к его заработной плате. Но всё не так.. нет, ну, он, конечно, им очень доволен, но…Сказать, что Осаму опешил, когда почувствовал гнетущее покалывание где-то внутри на радостные комплименты Мори, направленные к Акутагаве— это ничего не сказать. Что это за чувство? Дазай всегда контролировал всё вокруг, он просчитывал множество многолетних планов, которых придерживался, но о которых известно было лишь ему, а тут.. здесь такой пустяк, который должен его не на шутку обрадовать хотя бы внешне, как и говорится в одном из планов, но видимо, чего-то эксцентричный гений не сумел предугадать.  Это было чувство ревности? Но ревности к чему, ко скорым покойникам, с которыми Акутагава отныне проводил большую часть своего времени?  Или в целом, к самому факту того, что его ученик отныне самостоятельная единица и в принципе уже не нуждается в его уроках?  Акутагава ещё не научился убивать спокойно, с каждым новым заданием, крови на его руках становилось в разы больше. Парень сходил с ума, но ему это нравилось, очередное массовое убийство в молодой вооруженной организации, зачастую пробивало его на истерический, но искренний смех. Сплошное безумие.  Даже если Дазай и захочет как раньше излишне поучать Акутагаву, то ему никто не помешает этого сделать , нужен только повод, ведь избить просто так или в сотый раз объяснять одно и то же, что и так соблюдается учеником— это не совсем в стиле Дазая. Каждый раз, когда Акутагава выполнял задание, Дазай находил в его исполнении тот самый нюанс , цепляясь за который, оно из «идеального» превращалось в «так себе» и понеслась; он внушал тому слабость и никчемность, мог легко позволить себе распускать руки в ударах и не жалеть сил, но… ему больше нечего сказать… ведь он стал выполнять их настолько идеально, что бил все рекорды по убийствам и преумножению капитала Портовой Мафии. Мори чуть ли не каждый день нахваливал его Дазаю, называя того лучшим исполнительным эспером всего существования Портовой Мафии. Каждый, кто видел нового Акутагаву хотел ему чем-либо помочь. Мори предлагал большое количество выходных, от чего эспер наотрез отказался еще в самом начале этого кровавого испытания. Хигучи, в свою очередь, донимала его предложениями и навязчивыми просьбами заменить, чтобы тот отдохнул, но увы, механизм уже запущен и останавливать его никто пока явно не собирался.  Что касается учителя.. Смотря на измученное недосыпом и ранами тело, Дазай лишь ждал, когда этот упрямый болван наконец-то сдастся, перестанет прыгать выше своей головы, когда он сломается и не сможет даже встать после очередной тренировки или задания, когда он покажет ему свое ранимое и шаткое нутро, при этом тихо скуля на ушко отчаянные мольбы о пощаде.  Дазай уже давно сам для себя понял, что отчаянный вид  Акутагавы и в принципе, его дрожащие от боли брови домиком, приносят ему удовольствие и становятся частой темой для вечерней разрядки, он попросту не мог устоять перед его хрупким и смазливым, но в то же время мужественным и безразличным ко всему происходящему видом. Хотелось разбить весь этот образ «сильнейшего эспера», который они оба строили так долго. Дазай не хотел ломать образ для всех вокруг тоже, неет, он лишь хотел, чтобы его послушный ученик был откровенен с ним, чтобы все его карты лежали рубахой вниз перед Дазаем, чтобы Акутагава даже не пытался что-то задумать или утаить, чтоб у него не было ни намека на секретные мотивы, хоть Дазай и знал содержание каждого. Сердце неконтролируемо пропускало удар , когда Дазай представлял Акутагаву, шепотом рассказывающего все свои планы, мечты и грязные фантазии, хотя два последних пункта, по доводам Дазая,  имели одинаковое содержание. Хотелось смотреть, как от острой боли из глаз парня польются слезы, смотреть на его дрожь в теле от убийственных ударов, каких обычные люди не в силах пережить. Хотелось услышать его мольбы о прекращении, обращенные к себе, хотелось услышать его искреннее признание того, что весь этот цирк идеалов лишь для него и его похвалы, а после смотреть, как приняв желанные, а то и непристойные слова, он будет держать ломающуюся маску безразличия с ликующими глазами, вновь демонстрируя свою полную зависимость от любого пустякового решения Дазая.  «Им обоим как воздух нужно своеобразное внимание друг друга,но…» Раз побить сверх положенного он больше не мог, оставался самый действенный и жестокий вариант, тот, который будет каждую минуту подводить Акутагаву к пику, к нервному срыву, решительно уничтожать эспера изнутри.  Дазай знает, чего добивается его ученик, но так просто он желаемое не получит. Точнее, как сказать «просто».. не просто, но это не то условие. Он хочет прокатить и подсадить Акутагаву на самые сладкие эмоциональные качели в его жизни. Сначала давать даже меньше, чем ничего, а потом дать всё и сразу, чтобы ученик, задыхаясь в экстазе, с открытыми в шоке  глазами, сдерживал протяжные стоны и унимал разгоряченное тело.  Рюноске жаждет как  прекращения сверх ожесточенного насилия, так и  одобрения  и поощрения своих действий именно от него. Что ж, Дазаю пришлось отказаться только от первого, да и то неполностью, ведь ему известны самые болезненные точки тела ученика.. а второе осталось жестоко деформировать. Урезать и без того мизерное количество ласковых слов, оставив только приветствие и «неплохо» раз в месяц. Такой номер сломает Акутагаву быстрее, чем только можно представить, ведь кроме самых болезненных физических точек, он знал все эмоциональные триггеры и даже фетиши эспера. Акутагава сам начал эту игру, а кто такой Дазай, чтобы ему в этом отказать?                    Ржавый кран с треском закрутился, останавливая бурный поток жгучей от холода воды, оставляя после себя редко и звонко капающие капли с кончика металла . Серые уставшие глаза рвано скользили по отражению собственного тела, то и дело находя в нем известные изъяны. Худой, бледный мышечный торс, с живо стекающими по нему каплями, местами алой кристальной воды, вызывал у владельца навязанное годами отвращение. Иногда его ум озаряли светлые мысли вроде этой. Ведь он и сам не понимал, что именно ему не нравится, точнее не ему, а Дазаю. Тот, иногда, бросал едкие комментарии в сторону тела Рюноске, что-то по поводу его чрезмерной худобы или сутулости, хотя, на деле, тому всё нравилось, но ученик не понимал этого, по правде, он это запоминал, молча воспринимая за истину каждый комментарий такого же по комплекции учителя. Стройность его тела компенсировалась животной силой Расёмона, да и без нее он мог «сложить» любого заказного в два счета, но эти мысли, словно новая электричка, проносились мимо, не задерживаясь даже на полминуты в голове парня.   С того момента прошла уже неделя, а режим Акутагавы ни капли не изменился, парень всё также спал по три, а то и по два часа в сутки, пренебрегал нормальным питанием и идеально, с нервным протяжным смехом, выполнял самые тяжелые поручения. Одно он заметил точно: его состояние ухудшалось с каждым днём. Сонливость не покидала парня ни на секунду, концентрирование внимания на важных вещах давалось с трудом, пальцы иногда были не в силах справиться даже со шнурками, а убийства становились все изощреннее из-за нервозности.  Одни ночные фантазии остались неизменными, все часы, предоставленные для сна, уходили на долгие представления. Ведь если похвалу и диалоги представлять было запрещено, то что-то архи плотское, оставляющее от реалистичности море остро-болезненных мурашек, синяков и царапин на теле парня— можно.  Этим вечером, у него по плану стояла тренировка с Дазаем, на которые ходить в последнее время хотелось еще сильнее, он надеялся и добивался похвалы, ведь учитель вёл себя несвойственно, слишком безразлично по отношению к нему, не даря Акутагаве никаких слов, кроме приветствия и прощания, не было никаких оскорблений, не говоря уже о похвале.  Томно шагая по пустующей набережной Йокогамы, Рюноске только об этом и думал, прерывая свои мысли приятным цоканьем черных туфель. Скорее, не просто шагая, он собирал все свои последние силы, чтобы дойти до главного здания мафии не упав. Ему было трудно это признавать, но с новой нагрузкой было куда тяжелее справляться. С виду то он справлялся на ура, да вот только его тело.. оно уже отказывало, физическое истощение мышц вопило о себе, заставляя тело Рюноске содрогаться всё сильнее с каждым новым шагом,  раны не затягивались, только появлялись, а душа… казалось, она болит пуще прежнего , он так старается, а Дазай не сказал ему ни слова за все эти три с половиной недели самоорганизованного ада. Деньги, конечно, приумножались с каждым новым заданием, но.. это не тот стимул, который день за днем мотивирует парня идти нещадно убивать.  Ему нужно внимание Дазая, только оно и ничего больше, но он не получал его.  Поведение Дазая, почему он так резко поменялся в отношении к нему? Почему он перестал даже смотреть ему в глаза, не проявлял никаких эмоций, не хвалил, не оскорблял и даже не ехидничал, когда Акутагава, получая свой самый болезненный удар под ребра, скрючиваясь падал перед ним на колени, с расширенными глазами успокаивая острый приступ кровавого кашля? В это время он элегантно поворачивался на носках и уходил, просто бросая напоследок сухое и спокойное «До пятницы». Создавалось впечатление, будто ученик туда приходит безрезультатно  помахать Расёмоном, получить свои самые болезненные удары и поползти обратно выполнять недетские задания, в полном моральном и физическом изнеможении , попутно перебирая пальцами опору в виде стены. Липкое ощущение того, что он загнал сам себя в угол, не покидало сердце Акутагавы. Он больше не мог отступить, ему нельзя сдавать обороты «лучшего» в глазах всей этой кровавой конторы. Если он снова станет выполнять задания на «отлично» или не дай бог, в ней появятся ошибки, то что на это скажет Дазай? А что подумает Огай, когда «самый мощный одаренный» приползет весь избитый, и будет слезно умолять его вернуть раннее так жестко им же отвергнутые, подарочные выходные? Он, конечно, внешне мило посмеется, вернет выходные, но столь старательно взращиваемый образ сильно пошатнется, а этого Акутагаве точно не надо, ему нужно, чтобы все и даже босс в тайне его опасались, знали о его непоколебимости, статности  и умопомрачительной силе. По правде говоря, оно уже так и было.  А вот если Дазай увидит этот позор.. Акутагава думал об этом уже далеко не в первый раз.. учитель до конца разочаруется в нём, перестанет даже здороваться с ним, может и вовсе откажется от него или убьет, а что еще хуже, будет игнорировать его примерно также, как делал это сейчас. У Рюноске просто нет выбора, кроме как продолжать работать в бешеном темпе до изнеможения, да вот только… сколько еще он протянет? Эти увечья не сопоставимы с нормальным состоянием и даже ни капли не напоминают его, он убивает себя каждый день и не получает того, ради чего все это делает. В масштабе месяца, эти три недели ничего не стоят, спроси любого жителя Йокогамы, но для Акутагавы..каждая минута, проведенная на задании или тренировке, где нужно постоянно смотреть в оба и контролировать всё и вся, ощущались вечностью, самой глупой каторгой, которую устроил он сам. Душа и мысли ныли так, словно он не семнадцатилетний парень, а десятилетний мальчик, что заработал высший балл на экзамене и не получил желанной похвалы от учителя.  Эти мысли заставили Рюноске вновь ощутить себя полным идиотом, позволив липким путам страха сковать свое сердце, понять, что для него, единственный и достойный выход из ситуации— смерть, и то не факт, ведь в зависимости от причины смерти, его могут посчитать как последним идиотом, так и героем. Но все упиралось в элементарное нежелание умирать так просто, да и в целом.. Акутагава опосался смерти как таковой, вдруг, после нее ничего нет и он целую вечность будет упрекать себя за упрямый характер и необдуманные действия? Неужели отсутствие тривиальных слов смогло так сильно на него повлиять? Как же убого, это глупое решение быть идеалом в чужих глазах не то, чтоб ни к чему не привело, оно вовсе лишило его сна и всего того, чего он так долго добивался..внимания Дазая.  Понимая, что официально и красиво дойти до офиса не выйдет, Акутагава ускорившись и стиснув зубы от разрывающей боли,  свернул в темную подворотню, где тело взяло верх над волей. Колени предательски дрогнули, а тело вовсе перестало принимать мозговые сигналы. Падая, парень успел ухватиться за старую тумбу в груде хлама, и кое-как сев на неё, стал в ужасе задыхаться.  Сердце стучало всё быстрее и быстрее, появившаяся дрожь в теле только усиливалась, все его опасения и страхи в один момент  сложились в большой неутешительный пазл. Холодный пот катился по абсолютно побелевшей коже. Ноги не слушались, он их не ощущал вовсе. Чувство безысходности, отчаяния и страха смерти нахлынули разом.  Казалось, что весь этот кошмар происходит во сне, что это не реальность. Может быть, это ему снится? Так старательно взращиваемые все эти недели уверенность и сила, с треском разрушились, даже без присутствия Дазая, превращаясь в результате в тихие горькие и болезненные постанывания, в какой-то Богом забытой подворотне. Горячие слезы больно хлынули из глаз, а руки не успевали их вытирать. Тело содрогалось от количества  боли, а всё внутри словно разрывалась на куски от эмоциональной перенагрузки. Перед глазами возникали образы коллег, что с разочарованием смотрят на него, образ Мори, что упрекает его за ошибки и.. Дазай. Учитель, что говорит ему до боли простое «убожество» и ничего больше, просто медленно уходя, оставляя его одного упиваться слезами в темном подвале.  В ушах больно звенело, в опухших, горячих глазах засияли звездочки, тело стало ватным, а руки все также предательски дрожали. Осторожно вставая, при этом  помогая себе руками, цепляясь за другой мусор, он кое-как встал и двинулся дальше, вяло, но целенаправленно озираясь, не видел ли кто его звездного триумфа. Адреналин сделал свое дело, боль как рукой сняло, походка выровнялась, но сил не прибавилось, оттого, сдерживая тяжелые веки и осанку, он двинулся в сторону Портовой Мафии. Проходя улицу за улицей, парень, сунув руку в карман, достал черный аккуратный телефон, чтобы поправить свой внешний вид. Чего уж он точно не хотел, так это чужих догадок и сплетен насчет его внешнего вида.  С экрана на него глядело бледное лицо, с покрасневшими глазами и губами. Волосы живущие своей жизнью, воротник плаща, перекосившийся как только мог, и мелкие слезинки в уголках глаз. — Сколько?— не сумев сдержать приступ возмущения, завопил Акутагава. Он смотрел на мелкие циферки  экрана слева наверху. Они предательски сообщали о том, что он опаздывает и через 5 минут уже начнется тренировка.  —Расёмон.— приказ с болью вырвался из уст Акутагавы, следом из плаща вырвались черные путы в перемешку с алыми, электрическими щупальцами.    Судорожно поправляя на лету то, что только можно было исправить, он летел вперед, поглядывая под ноги и назад, быстро проскальзывая квартал за кварталом. Вскоре, впереди показался выход на главную улицу, и проходя весь оставшийся путь уже бего-шагом, он морально готовил себя к тренировке. Зайдя и строго поздоровавшись с вахтером и уборщицей,  эспер быстро проскользнул в темный коридор, к тихому подвалу тренировок. У всех остальных ,они проводились в первой половине дня, в довольно светлых местах, и только у Акутагавы с Дазаем они были чуть ли не ночью, в сыром, холодном, пропитанном болью подвале . Видимо, кто-то либо много спит, либо много работает.  Спокойные голоса и приятная музыка сменились гробовой тишиной, слышно было лишь умиротворенное цоканье туфель с гудящими офисными лампами. Грызя щеки и прикусывая губы до крови, Акутагава судорожно подбирал в уме всевозможные оправдания своего опоздания, но вдруг По вискам словно чем-то сильно ударили, в глазах  потемнело, в ушах раздался звон в перемешку с собственным учащенным сердцебиением, тело почувствовало ужасную боль с невыносимой усталостью. Не думая о достоинстве, аккуратно сползая на колени, а позже облокотившись уже и на руки, Акутагава вновь задыхался. Звон в ушах усилился, заставляя одну из ладоней уже отпрянуть от пола и потянуться к лицу, дабы привести себя в чувства. Но всё тщетно, веки предательски начали опускаться, игнорируя все мозговые импульсы, локти подкосились, а плечи поддались вперед. Он потерял контроль и упав всем телом на пол, отключился.   Это было похоже на эффект наркоза, что вводят пациентам перед хирургической операцией. Все звуки постепенно угасают, но кое-что он всё-же услышал отчетливо. Знакомые шаги из темноты коридора, а после, до мурашек приятный, спокойный, с ноткой ликования, голос:  —Акутагава-кун, ты опоздал.  Открыв глаза, эспер ничего не увидел. Кромешная тьма, давящая на глаза, сразу вызвала опасения в душе Акутагавы. Где он? Что это за место? По лбу снова предательски потекла капелька ледяного пота, а сердце пропустило удар. Здесь было достаточно холодно, но не душно. Прохладный воздух ласкал легкие, на удивление не вызывая приступа. Рано радовался, вдохнув холодок полной грудью еще раз, попутно быстро моргая, дабы глаза быстрее привыкли к темноте, как легкие предательски надрывно зачесались, провоцируя грубый звонкий кашель, сдержать который было невозможно. Попытавшись по привычке прикрыть рот рукой, он понял, что к запястьям прикованы тяжелые кандалы, от них куда-то в темноту уходила добротная цепь. Руками можно было двигать, но во-первых, это требовало слишком много усилий, а во-вторых, до лица, с данной длиной цепей, дотронуться было невозможно. Кончиками пальцев максимум можно было дотянуться до острого тканевого  плеча плаща. Ему оставалось только продолжать лежать в необычной позе, где его руки были раскинуты в стороны, а ноги, на удивление, не соединены вплотную, а вольно нешироко раскинуты.  —Чёрт..— шепотом вылетело из уст эспера. Громче шепота он ничего не мог себе позволить из-за сухости. Что он тут делает? По какой причине?  Вспоминая последние мгновения, он вдруг открыл рот в немом шоке. Это Дазай? Дазай его сюда принес и сковал? Неужели он хочет убить его за весь этот цирк? Получается, что это игнорирование заслуг ученика, было негласным предупреждением о скором убийстве эспера? Что, в конце концов, ему делать? Лежать и ждать своей участи или пытаться сбежать и после до конца жизни избегать всё, с чем связана Портовая Мафия? А связана она ой как много с чем. Портовая Мафия контролирует все предприятия страны, экспорт/импорт контрабанды и даже политические решения. Тут, если постараешься, может что-то да получится, но не в случае с Дазаем, ох, этот коварный гений из под земли его достанет, можно даже не пытаться сбежать.  Резко согнув ноги в коленях, эспер отчаянно осознал, что голени, точно также, как и запястья, были насильно сомкнуты в узких кольцах свинцовых кандалов. Колени, разумеется, до конца тоже не получилось согнуть, максимально допустимый угол выходил в примерно восемьдесят градусов, дальше никак не получалось.  Одежда на теле Акутагавы осталась неизменной, что одновременно очень радовало и слегка разочаровывало. Было ясно, как день, что здесь он не просто так, и судя по всему, далеко не для разговоров по душам.  Обреченно выдохнув и зажмурившись, Акутагава было успокоил сердце, как вдруг, послышался едва уловимый звук выключателя, после чего, в стороне ног, Акутагава заметил, очерченный тусклым светом, силуэт двери. Кто-то за ней включил свет? Кто там? По тональности цоканья, явно премиальных туфель, эсперу сразу стало понятно, кто пришел по его душу. Это был Дазай, его походку он узнает, даже будучи глухим.  В железную дверь звонко и с первого раза вставили такой же железный ключ, шустро прокручивая его в замке. Дыхание Акутагавы сбилось, превращаясь в хаотичные спертые вздохи задерживаемого дыхания. Он решил притвориться спящим, хотя бы попытаться избежать неминуемо фатальный диалог.  Увесистая дверь со скрипом приоткрылась, позволяя струйке и без того тусклого света, пробраться внутрь. С закрытыми глазами было труднее анализировать происходящее, но было ясно, что через мгновение, в эту щель с легкостью прошмыгнула статная фигура, закрывая за собой дверь на замок.  Отчеканивающие шаги приблизились к эсперу. Он ощущал этот лаконичный одеколон и роковую ауру Дазая, от чего сердце, от периодически  резкого напоминания личности пришедшего, то и дело пропускало удары. Рюноске всеми силами старался унять поток мыслей, постараться отключить мозг и не думать ни о чем, правдоподобно изображая безмятежно спящего.  Захотелось встать и убежать прочь, куда угодно, когда Дазай остановился справа возле его лица и сев на корточки, замер.  Через мгновение, Акутагава почувствовал, как чужие теплые и тонкие пальцы, предательски приятно, пускаются в его волосы, слегка приподнимая от пола, поворачивая к себе. Сердце рухнуло в пятки окончательно, когда его глаз насильно открыли, придерживая веки.  —На актера ты не потянешь— холодно сказанная издёвка словно разрезала пространство комнаты, Дазай смотрел ровно в беснующийся зрачок серого глаза Акутагавы.  Судя по всему, стены этой комнаты покрыты изолирующим поролоном, который,  обычно, крепят в студиях звукозаписи. Оттого любой неровный вздох Акутагавы, раздавался чуть ли не эхом в этой злополучной комнате пыток.  — Дазай-сан... что происходит?— испуганно, но довольно спокойно вырвалось из уст Акутагавы, он тратил все силы и остатки рассудка на вразумительный диалог.  —Акутагава-кун, я рад, что ты спросил!— воодушевленно, но также с нотками коварства сказал Дазай, отпуская руки от глаза и волос скованного. — У нас здесь штрафная викторина, ответишь неправильно— получишь пулю в лоб.  Акутагава не верил ушам. Чего? Штрафная.. типо как за его опоздание? За неправильный ответ— пулю? А если он и вправду не знает правильного ответа? между прочим, он не был гением вроде  самой молодой главы.  Не сумев сдержать спокойное лицо, Акутагава скривился в немом взволнованном вопросе. Неужели это ради  этого бреда он тут лежит скованный за все части тела? Ради каких-то викторинных вопросов? Некое разочарование, вперемешку с сильной тревогой, остро кольнуло сердце парня, опуская все эксцентричные фантазии на второй план. Видимо, придется ему несладко. — Дазай-сан, для чего эти формальности, Вы ведь мой Босс, я не имею права Вам врать.— томно, скрывая страх, сказал эспер.  — Уууумм… Акутагава, какой ты скуучный.—театрально заныл Дазай, заставляя Акутагаву удивляться ещё больше, таким он его уже давно не видел. Что это? Он специально его расслабляет, чтобы нанести удар неожиданно и снова поглумиться над его доверчивостью? — Так неинтересно. Ну что-ж, пора.—резко перекидывая ногу через торс лежачего, и садясь на его живот сверху, сказал Дазай. Его, как назло, горячие руки, скрестившись в предплечьях легли на грудь Акутагавы. Дурацкая, но такая любимая ухмылка и глаз, полный многозначности, уставились чуть ли не вплотную к лицу черноволосого.  Виски запульсировали с новой силой, Дазай сидит на нём? Что вообще происходит? Он сейчас начнет эго избивать? Пальцы невольно охватила предательская дрожь, унять которую, у него всё никак не выходило. Такое нестандартное внимание, после полного его отсутствия, сводили Акутагаву с ума от страха, и в то же время радовали до смерти, будоража что-то приятное внизу живота. Румянец подступил к щекам, маска безразличия трещала по швам, рот непроизвольно приоткрылся, глаза расширились, а брови не знали куда деться. Оставалось лишь надеяться на то, что наставник этого не заметил. Разум вопил от шока зрительного контакта, побуждая конечности рефлекторно сгибаться, чего они себе позволить не могли, воспроизводя грустный лязг тяжелых цепей.  — Итак, мой первый вопрос: Акутагава, неужели ты больше не нуждаешься во мне, как в своем наставнике?  Мир в глазах пошатнулся. Что? Самый дорогой человек, чьего внимания он так старательно добивается каждый день, спрашивает его, нужен ли он ему?  Глаза раскрылись донельзя, рот сжался в тонкую полоску, брови изогнулись. Его лицо показывало все грани непонимания и страха, что очень играло на руку Дазаю.  — С чего Вы это взяли?— еле как спокойно спросил эспер.— Нет, я нуждаюсь в Вас, не смогу тренироваться с другим наставником. — частично умоляя, продолжил речь Акутагава.  Выпрямившись на ладонях, что упирались в грудь скованного,  Дазай словно помрачнел в несколько сотен раз. Этот вид заставил Акутагаву нервно сглотнуть. Его глаз больше не излучал наигранного света, что был виден даже при таком темном освещении. Сейчас же, все было наоборот, его взгляд был холоднее арктического льда, словно проецируя все ужасы всадников апокалипсиса.  — Второй вопрос,— мрачно, словно зачитывая приговор, говорил Дазай,— как ты объяснишь весь этот цирк идеалов? Для чего это вдруг, ты решил стать самым лучшим эспером всей Портовой Мафии?  И как ему на это ответить? В глазах подростка-Акутагавы, просто сказать, что всё это для него и для его похвалы— это унизительно. И тем более, откуда ему знать о его чувствах ? Он всегда так страшно безразличен к нему, а тут вдруг спрашивает такое. Полминуты прошло, а Акутагава так и не подобрал нужных слов, что вообще ему говорить. Ком страха застрял в горле, мешая даже дышать. Его полная растерянность плавала в глазах, а значит, как на ладони для Дазая.  Он, заметив дрожь и быстрый поток крови, вытянул руку к трясущейся ладони эспера и накрыв своей, зачарованным шёпотом спросил: —Акутагава-кун, ты боишься меня?— плавно создавая из их рук замок,— не переживай, ты ведь не станешь врать своему наставнику,— с издевкой процедил мафиози, приставляя в шее Акутагавы холодный пистолет. Серебристый металл в аккуратной, перебинтованной руке Дазая, смотрелся очень гармонично, да и сам его вид, со стороны Акутагавы был слишком горячим. Холодное оружие украшало Дазая, уверенно влияя на что-то внутри подчинённого. Дазай знал фетиши ученика больше, чем он сам, оттого Рюноске не верил сам себе, почему этот вид Дазая, с холодным, прижимающимся к его шее пистолетом, опьяняет его разум и заставляет сжиматься комок внизу живота? — Я.. мгх.. я хотел купить сигареты симфонии, но.. у меня не было денег, чтобы купить их. Я узнал, что выдающимся платят гораздо больше и…я бы мог на них накопить. — выпалил первое попавшееся, что пришло на ум, Акутагава.  — Ты куришь?— разочарованно спросил Дазай, на что последовало молчаливое кивание собеседника.  Сигареты «Marlboro: The Last symphony» являются одной из главных визитных карточек элиты Портовой Мафии. Эта лимитированная версия являлась следствием их симбиоза с компанией Marlboro. От обычных сигарет фирмы её отличал премиальный табак и красная полоска, отделяющая фильтр. Купить их— было сродни покупке лимитированных часов “Rolex” или браслетов-гвоздиков “Cartier”. Позволить их себе могли самые состоятельные люди организации и все те, кто с ней сотрудничал, включая политиков. Рюноске знал об этом, копить на одну пачку из двенадцати сигарет, ему пришлось бы примерно год, с учетом отказа от всех коммунальных услуг, пищи и при условии идеального выполнения всех самых тяжелых задач.  Дазай всё также смотрел в глаза Акутагаве, но уже отстраненно. Он всё думал, как такая глупая ложь, могла вырваться из уст его лучшего ученика? Как он, со своим туберкулёзом, вообще додумался сказать именно это? Завершать бойней эту, на удивление, интересную игру, не хотелось, внутри зашевелился азарт, заставляющий Дазая смотреть, до чего доведет Акутагаву его собственное вранье . Сказать, что он был удивлен и даже ошарашен— это ничего не сказать, поэтому, он молча положил пистолет на грудь Акутагавы, а сам зачем-то потянулся во внутренний карман чёрного пиджака.  Каково было удивление эспера, когда комнату на секунду осветила вспышка от зажигалки и последующее тусклое, красное свечение кончика сигареты. По аромату насыщенного табачного дыма, сразу стало ясно, что за сигарету держит в руке Дазай, это была та самая элитная серия, что заставило Акутагаву лишний раз припомнить себе, что за парень сейчас сидит на нём, не собираясь слазить.  Положив одну ладонь на грудь Акутагавы, словно поглаживая её, Дазай звонко затянулся дымом сигареты, вытягиваясь в пояснице и поднимая голову в никотиновом экстазе.  Акутагава был готов вечно смотреть на эту картину, даже в темноте и под одеждой, было видно все прекрасные черты утонченного тела Дазая, хотелось щупать его за всё, за что только можно и нельзя, но цепи и страх не позволяли этого сделать. — Ты хочешь сделать со мной «цыганочку»? — также смотря куда-то вверх, задумчиво и расслабленно спросил Дазай. — раз ты куришь, то знаешь, что это такое. —Да…я хочу.— снова показушно спокойно, дрожащим голосом, лгал Акутагава, он ничего не смыслил в этом, о чем вообще речь? Что и отражалось в его глазах, заставляя на первый взгляд спокойного, как скала, Дазая, смеяться в голос в душе.  —Тогда выдыхай.— Дазай сделал долгую затяжку. Выкинув целую сигарету куда-то за спину и смотря прямо в душу эсперу, стал опускаться вплотную к его лицу, вальяжно заводя руки за его шею.  Акутагава не успел даже подумать, теплые предплечья Дазая, словно загнали его в самый сладкий плен, не давая даже возможности двинуться в сторону. Сердце заныло от страха неверия и предвкушения. Чем ближе был Дазай, тем сильнее дурманило разум Акутагаве, он чувствовал опьяняющий аромат одеколона, в перемешку с вяжущим запахом элитного табака, чувствовал, как постепенно, его тело, приятным теплым давлением прижимают к холодному полу, он чувствовал, что прямо здесь и сейчас, Дазай бесцеремонно вторгается в его душу, липкими путами будоражив все его тайны.  Теплые и влажные губы накрыли сухие губы эспера. Акутагава не верил себе, от неожиданности до боли теплых и нежных ощущений, он не успел сдержать подступивший к горлу стон, больше напоминающий писк. Он тут же вырвался прямо в губы Дазая. Того это только радовало, прижимая Акутагаву руками ещё ближе к себе, он выдыхал табачный дым прямо в чужие лёгкие. Пряный табак медленно оседал на больных альвеолах, неприятно касаясь их, но кашлять было нельзя, тело эспера нахлынула волна эйфории, оно приятно расслаблялось, а разум плыл окончательно .  Постепенно отстраняясь от Акутагавы, Дазай восполнял запасы кислорода в лёгких, безразличием рассматривая кашляющего в приступе Акутагаву. Ему нечем было закрыть рот, оттого он вытянулся в шее, шокированно кашляя в сторону.  —Понравилось? Одурманенный никотином Акутагава, был не в силах больше сдерживать свои эмоции и в край сбитое дыхание. Покрасневшее от происходящего лицо, такое же с трудом сдерживаемое безразличие, а глаза… глаза, что говорили лишь о чистом страхе и сильном желании, об искренней привязанности и больной любви к Дазаю. Всё это он мог замечать в его глазах на любой тренировке, но чтобы вот так, здесь и сейчас, да так ярко, когда ничего не помешает дожать его. Собрать все его фетиши в одном месте и заставить его задыхаться от стонов.  Акутагава никогда не заканчивал «дело» до конца. Его личные прелюдия всегда ограничивались парой касаний, он из раза в раз представлял именно Дазая, но  всё тщетно. Его тело всегда ныло и просило большего, но эспер каждый раз ему отказывал, обделяя молодое, жаждущее тело, драгоценной и желанной лаской. Именно эти сожаления посещали ум Акутагавы в тот момент, ведь внизу уже не просто приятно отдавалось, а становилось по-настоящему тесно. Дазай догадывался о таком образе поведения ученика, ведь тот, кто загоняет себя в такие жестокие рамки снаружи, зачастую ставит такие же жестокие внутри. Другое дело, когда можно кому-то выговориться и оставить лишь внешние рамки, но у Рюноске и в помине не было такого человека, сестра есть сестра, это он должен ее оберегать, не будет же он плакаться ей о том, как не взаимные чувства и отсутствие внимания Дазая, разрушают его изнутри?  Видя состояние Акутагавы и его чем-то резко отчаявшийся взгляд, чувствуя, как напрягается его живот от ног, что по звукам, судорожно пытались согнуться поближе, слыша звяканье цепей и тяжелое, неровное дыхание,  Дазай сразу всё понял.  —Скажи-ка, Рюноске,—резко сказал Дазай, как пантера, осторожно спускаясь на предплечья скованного,не уводя взгляда от его так явно просящих глаз,— чего ты обычно касаешься, представляя, будто это делаю я? — на контрасте протяжно и развязно, шепотом продолжил Дазай.   Акутагаве всегда было достаточно просто представить наставника, чтоб дойти до пика ощущений и эмоций. Он касался себя очень редко. Почему? Это было чем-то вроде поощрения. Дазай похвалил,—а значит сегодня можно, он заслужил награду. За последние три недели, он не прикасался к себе, ведь никаких похвал или даже намеков на них не было, потому-то его тело, почувствовав то, чего желает, быстро отреагировало, не вовремя давая о себе знать.  Но как говорится,—редко, но метко. Для своих фантазий, Рюноске выбирал самые грязные прикосновения, не жалея сил, нещадно царапая и оставляя синяки на своей бледной коже, для одной лишь реалистичности. Делал он всё это под одеялом, под большим и тяжелым одеялом, под которым с трудом можно было дышать, под ним всегда было темно и очень душно. Рюноске осознанно доводил себя до потери сознания, дабы усилить эффект галлюцинации в виде наставника.   В таких делах ему нравилось чувствовать себя загнанным в угол, без возможности отступления, но прочувствовать всё это в красках, он, по понятным причинам, не мог.. до одного момента.  Застыв в повернутом в сторону положении, глаза распахнулись, в шоке смотря в прищурившийся от проницательной ухмылки, коньячный глаз Дазая.  Как он  узнал? Кто ему рассказал? Ответ он и так знал, ведь Дазай— чертов гений, но принимать этот факт, касаемо прочтения его самого, как незаурядной раскрытой книжки, явно никогда не хотелось, что и вылилось в итоге в беснующиеся зрачки разбитой маски безразличия и отчаянные прерывистые вздохи, когда лицо Дазая было уже слишком близко.  —Ях..я так..хх..я так не делаю.— испуганно лепетал Акутагава, медленно поворачиваясь лицом к лицу к боссу, пытаясь задержать свой взгляд на чем угодно, кроме его глаза.  Тяжелые вздохи наполнили комнату, в которой постепенно становилось на удивление жарко.  — Мм, надо же, — проводя рукой снизу вверх по груди эспера, на которой все это время покорно лежал пистолет, и взяв его в руки, провоцируя этим тяжелый вздох Акутагавы, картаво мурчал Дазай,— ты снова врёшь мне, помнишь, какое наказание следует за ложь?—наклонившись, жарко выдыхая в шею эспера слова и прижимая холодный пистолет к другой её стороне, шептал наставник.  — Помню, простите.. Дазай с-сан—выгибаясь в шее от жаркого дыхания главы Портовой Мафии, на звонком выдохе, прерывисто звучал Акутагава. Одним движением выпрямившись на торсе Акутагавы, Дазай вытянул руку в сторону лба и нажал на курок. Хлопок. «Расёмон» и ярко красная вспышка щита, озарила всю комнату пыток. В этом алом свете, Дазай выглядел слишком горячо, ровно таким он его себе и представлял, в самых жарких фантазиях. Этот пугающий всех и возбуждающий его одного вид, поражал своей красотой каждый раз. Под звонкий надрывистый кашель, на бетонный пол упала пуля, медленно катившись куда-то во тьму.  — Думаешь, я правда не вижу странного рода синяки, на твоей шее и запястьях?— откладывая в сторону пистолет, дипломатично спросил Дазай,— или у тебя такая бурная половая жизнь? — хитро смеясь дополнил он, наблюдая за реакцией ученика. —ЧТО?!— явно реагируя на последнее, хриплым, дрожащим голосом, завопил Акутагава, открывая рот от глубочайшего шока и выпучивая глаза на учителя. — Ну.. каждый ведь по-разному добивается высот.. может, ты выбрал тако.. — НЕТ— хрипел под ним красный от глубочайшего стыда Акутагава, он не понимал, когда они успели дойти до таких грязных разговоров,— Я САМ И ЦЕЛЕНАПРАВЛЕННО,— пытаясь громко сказать, всё отчаянно хрипел Акутагава.  — Оу.. надо же, так всё-таки специально. А вот с этого момента поподробнее. — низким голосом, с ухмылкой процедил Дазай, подпирая кулаком подбородок, ставя локоть на грудь Акутагавы.  — Я ведь уже отвечал на этот вопрос…—с разбитой надеждой в голосе, отчаянно шептал эспер. — Хочешь сказать, ты гей?— отрезал Дазай. — Что?!— в шоке спросил скованный,— нет.. я не..— вспоминая то, как они считай поцеловались, хоть и без языка и напора, на лице Акутагавы вновь засиял бордовый румянец.  — С твоим то туберкулёзом и так отстойно лгать.. Акутагава-кун, ты даже врать не умеешь, не то, чтобы целоваться. — плетя сети манипуляций, разочарованно пел Дазай.  — Нет! Я умею целоваться. —злобно врал эспер, забывая всё на свете.  — Как же тогда ты докажешь мне, что умеешь целоваться по-взрослому, малыш-Акутагава? Мне придётся выстрелить в тебя уже два раза, за обе лжи.— коварно чеканил Дазай, приставляя пистолет к ледяной шее, понимая, что эспер не в состоянии отбиваться.  «Малыш-Акутагава»? Что? Сердце застучало ещё быстрее. Он был старше всего на год, а такое ощущение, словно на лет двадцать. Пропасть возраста между ними была такой маняще-короткой, но ужасно глубокой, пытаясь перепрыгнуть, оступишься и упадешь во тьму.  — Дазай-сан, я… не смогу две пули..я..— задыхаясь, горячим шёпотом молил Акутагава, ссылаясь на своё физическое переутомление, от которого периодически судорогой сводило все конечности.  Также упираясь локтем в грудь эспера, Дазай подпер кулаком щёку и хитро ухмыльнулся, выжидающе смотря прямо в душу Акутагавы. Этот взгляд говорил сам за себя, он хочет, чтобы его просили.  — Дазай-сан..— стеснительным шепотом разрезал тишину Акутагава, в ответ получив заинтересованное томное мычание,— пожалуйста, давайте поцелуемся,— еще более тихо сказал эспер.  —Повтори, Акутагава-кун, я не расслышал. Что ты хочешь, чтобы я сделал?— подыгрывая ученику, с улыбкой, тихо спрашивал Дазай, постепенно спускаясь к его лицу.  — П-пожалуйста… давайте.. поцелуемся,— также тихо повторил Акутагава, в попытке сохранить ровный тембр. Дазай был слишком близко, он с коварным интересом рассматривал весь спектр эмоций лица эспера, улавливая всё, что тот так отчаянно пытался от него скрыть.  —Не разочаруй меня, эмо-мальчик,— горячо прошептал в губы скованного Дазай, накрывая их своими.  Закрывая глаза, Акутагава отдавался ярким и острым чувствам, что жгучим фонтаном разливались по всему телу, приятно пульсируя внизу живота.  Губы Дазая словно были под низким напряжением, заставляя эспера сладко хныкать в них. Длинный горячий язык, что бесцеремонно вторгся в его рот, щекотно ощупывал нёбо и язык эспера, он жарко прикусывал его нежные губы до сладкой крови. Акутагава пытался не отставать, неумело проводя языком по деснам Дазая, не уступая в силе языка. Воздух кончался, надо было потихоньку отстраняться, но кто он такой, чтобы косвенно отвергать волю Дазая и свою в том числе? Между прочим, это он его так отчаянно упрашивал, так что решать, когда отстраняться, явно не ему. В конце-концов, когда ему ещё доведется так страстно целоваться со своим так жадно и горячо любимым?    Разум поплыл, тело постепенно переставало слушаться, одни лишь ощущения тела Дазая и губ.. пульсация внизу усиливались троекратно. Её импульсы доходили до живота эспера, заставляя его молча молиться на то, что Дазай ничего не почувствует.   С прохладной лёгкостью, рука Дазая плавно скользнула за спину, резко кладя ладонь на чувствительный член Акутагавы. Удивленный громкий стон сорвался в чужие губы, горячо приглушая его. Цепи зашевелились, звонким лязгом проносясь по комнате, волна возбуждения проходилась по всему телу,  заставляя конечности нервно содрогаться.    Отпрянув от скованного на сантиметр, Дазай давал Акутагаве призрачную возможность вдохнуть кислород полной грудью.  Эспер повёлся, но вместо шумного вздоха, по комнате раздался задыхающийся пошлый стон, ведь Дазай подловил его, внезапно сжав пах через одежду. Скованный, зажмурившись, вытянулся в шее, поворачивая лицо в сторону. Он не хотел, чтобы мучитель увидел его эмоции. Брови, не слушаясь владельца, неумолимо ползли всё выше и выше, жаркий румянец не собирался сходить, а губы сжались, пытаясь остановить подступавшие стоны.   — Акутага-а-а-ва,— словно жалея скованного, протянул Дазай, горячей ладонью поворачивая лицо вплотную к своему. — Ты  ведь можешь использовать свой Расёмон и разрушить цепи, так чего же не используешь?—вновь сжав член эспера через брюки, подбивая того на отчаянный, сладкий стон, дурманяще шептал Дазай.  Рассматривая лицо подопечного, душа Дазая ликовала, это было именно то, что он хотел увидеть всё это время.  —Неужели…тебе нравится?—серьезным тоном и с коварной улыбкой во все тридцать два, заключил он, не отводя взгляда от выражения Акутагавы.  — Аарх.. нхх.. нет,— прищурившись, врал эспер, стыдливо смотря на довольного Дазая.  Смех.. Яркий смех был последним, что он услышал. Тело ударило могильная усталость. Он не спал уже слишком долго и его тело попросту не выдерживало напора. В глазах поплыло лицо Дазая. Чувства резко потупились, а по телу словно били мелкими иголками. Снова он. Снова ощущения того самого наркоза, сковало  эспера. В ушах словно застревала вата, мягко приглушая звуки. — Мы продолжим в другой раз, Акутагава-кун, не волнуйся,ты ещё успеешь ответить мне.— эхом в голове, мягко прозвучал любимый голос, словно укутывая скованного в пучину небытия.   Тьма.