Дурак

      Юра за стенкой слишком громко гремел ложками — от этого Антон и проснулся. Он никогда бы не подумал, что столь незначительный по сравнению с пьяными возгласами звук сможет потревожить его. На часах было только шесть утра. Переборов лень и всю ненависть к этому месту, Антон решил, что в школе сегодня всё-таки появится. Оставалось всего ничего: несколько заключительных рывков, и он наконец забудет про ненавистную шарагу. Только вот в ней, вероятно, еще долго будут вспоминать и обсуждать его. Но Антону, впрочем, это было по барабану.       — Привет, — сонно пробубнил он, одной рукой протерев глаза, другой поправив спавшую лямку майки.       Юра ничего не ответил, так и остался стоить спиной к двери. На нём по-прежнему были серые шорты и такого же цвета футболка, а челка фейерверком лежала на макушке — видимо, встал не так давно. Но этого времени было достаточно, чтобы приготовить завтрак: на столе дымились омлет и кофе со сливками. Антону стало казаться, что все вокруг только это и умеют готовить: просыпаясь в квартире Арса, он постоянно наблюдал за тем, как тот воюет с попавшей на сковороду скорлупой.       — Ты зачем соврал?       Антон недовольно закатил глаза: начинать день с разборок не хотелось, но Юра не оставил выбора. Тот повернулся к плите спиной и облокотился об неё руками. Но, почувствовав жар, исходящий от сковородки, тут же отпрянул.       — А что мне надо было сказать? — Антон нервно усмехнулся, когда Юра подтолкнул в его сторону кружку. В первый раз хотелось отказаться от завтрака. — Вика меня терпеть не может, но, несмотря на всё, я хочу с ней встретиться. Так?       Юра, приложив указательный палец к губам, зашипел:       — Будь тише. Разбудишь…       — Она уже успела наговорить, какой я плохой, да? —Антон отвел взгляд и заметил, что на улице значительно похолодало. Ранние прохожие набросили куртки, кто-то нес под мышкой зонт. Он понял, что после школы придется забежать домой, захватить верхнюю одежду: в одной рубашке не протянет. — Что я жизнь ей испортил? Но только вот чем, блин? Я же не виноват в том, что родился.       Пальцы плотно сжимали чашку с огненными боками, но Антон совсем не чувствовал боли.       — Может, я действительно что-то делаю не так, но… если бы меня любили чуточку больше, я бы вырос, ну, более-менее нормальным. Прям как вы все.       Одиночество — чувство ужасное, пожирающее изнутри. Оно преследовало Антона с самого детства. Тотбезрезультатно бился в попытках его прогнать, хватаясь за чьи-то руки, пытаясь отнять у этих рук то, чего ему так не хватало: помощи и внимания. Но они лишь толкали, не желая брать на себя ответственность разгребать все проблемы и травмы, что только накопились за пятнадцать лет в дурной голове.       — А от Вики ты что хочешь?       — Проклятие! — нервно выругался Антон, наконец оттолкнув чашку, — кофе выкарабкалось за края. — Да чтобы она меня хотя бы сейчас приняла! Я уже миллион раз слышал о том, что я ошибка… Но что-нибудь ещё она скажет?       — Вряд ли, — без особого желания буркнул Юра и услышал, как в комнате зашуршало одеяло. Ему вовсе не хотелось, чтобы Вика с самого утра слушала эти нелепые разборки.       — Я и сам понимаю, что вряд ли. Но блин. Один раз. Хотя бы один раз мне кто-нибудь сказал бы, что любит меня, — подобной фразы Антон так ни от кого и не дождётся. — Неужели это так сложно?       — Знаешь… Вику тоже понять можно: она ведь только с тобой и возилась, и детства как-такового у неё не было.       — А у меня было! У меня зато всё, блин, было, — Антон сдерживал себя из последних сил, чтобы не плеснуть кофе Юре прямо в лицо.       — Не ори, — он делал паузы между фразами, прислушиваясь. Хотя был почти убежден в том, что Вика уже проснулась. — Она тебя буквально на ноги поставила, так что ты ей ещё «спасибо» сказать должен.       — Спасибо… — саркастично улыбнулся Антон. И, нервно сдунув со лба кудряшку, добавил: — И ничего я никому не должен.       — Оставь сестру в покое. Она вчера сама не своя была. Я её такой подавленной ни разу не видел.       — Ты понимаешь, что, кроме неё, у меня нет никого? И ты единственный, кто может вставить ей мозги на место. Но вместо того, чтобы попытаться что-то изменить, ты встаешь на её сторону. Каблук безмозглый!       — Тох, успокаивайся. Завтракай, покуй свои вещи и уходи.       — Чего? — глаза Шастуна в этот момент стали едва ли не стеклянными. — Как уходить? Прям насовсем?       — Прямо насовсем.       — Но… мне некуда, — все надежды вмиг разбились. Антон с надеждой взглянул на Юру: может, тот передумает? — Вот реально. Хоть тресни, я домой не вернусь.       — Ну-у, есть много достойных мест в городе: подъезды, вокзал, круглосуточные магазины — выбирай, не хочу.       — Достойных чего?       — Достойных тебя.       Всё внутри на мгновение потухло. И вновь запылало — на этот раз от злости. Не в силах больше контролировать и сдерживать эмоции Антон схватился за чашку. Кофе залил Юре перед футболки и попал даже на лицо.       — Да ты чокнутый! — выкрикнул он. Руки инстинктивно стали смахивать влагу с ткани, как будто это помогло бы ей высохнуть моментально. А в следующую секунду его голос заглушился звоном: чашка, врезавшись в край раковины, керамическими брызгами разлетелись по кухне.       Вчера Юра по рассеянности бросил рубашку, усыпанную маленькими мопсами, прямо в коридоре — недолго думая, уходя, Антон прихватил её и бросил в шоппер. Пополнение гардероба, такого скромного и угрюмого, всегда кстати. Нервный хлопок дверью обозначил его уход.       А переодеваться в новую краденную рубашку пришлось прямо в подъезде. Спрятавшись за мусоропроводом, Антон пробежался пальцами по ряду пуговиц. Рубашка мешком повисла на плечах. Низ он спрятал под поясом брюк, рукава подвернул. Смотрелось довольно неплохо, и Антон чувствовал себя защищенным: ни одна складочка рубашки не заставляла прохожих невольно засматриваться на его тело.       Пару пролётов пробежал, пару проехал на перилах — правда, с одного чуть ли не слетел в пропасть лестничного пролета — и наконец попал в объятия сентябрьского промозглого утра. На улицах танцевал холодный ветер, поднимая в воздух недавно опавшие листья. Тяжелые облака, что, казалось, были готовы обрушиться на голову, лениво плыли по свинцовому небу. Антон среди прохожих действительно выглядел странно: те кутались в шарфы, пряча под ними угрюмое выражение лиц, а он мерз от каждого проникновения под тонкую ткань рубашки холодных пальцев ветра.       Вот дурак! Надо было пальто Юры стырить!       В подобное время всё выглядело печальным и замедленным — Антон едва ли не засыпал. Блуждая по однотипным, но довольно ухоженным дворам, он пыталсянайти остановку. В противном случае будет оправдание, почему он опоздал на урок. Правда, немного глуповатое, зато правдивое. Но остановка всё же нашлась, и приехавший, на удивление, без опоздания автобус увёз Антона прямиком в школу.

***

      Стоило лишь Антону зайти в школу, как он тут же почувствовал на себе десятки косых взглядов. Парни, большинство которых были даже младше него, походили на гиен, голодных и жадных. С их губ, исказившихся в самодовольной ухмылке, едва ли не капала густая слюна, глаза горели высокомерием и отвращением. Шастун закусил щеку изнутри. С этими людьми у него были взаимные чувства: они ненавидели его, он — их. Хотя бы где-то была гармония.       Антон прошел мимо кабинета литературы. Было слышно, как звонкий голосок отличницы Маринки чеканит стих: видимо, готовится к очередному конкурсу. Интонация выучено-торжественная, на особый ученический манер. Слов не разобрать из-за шума младшеклассников, у которых энергия никогда не заканчивалась. Но Антон особо и не хотел понимать, поэтому, взяв в охапку шоппер, толкнул дверь соседнего кабинета плечом.       Всё, как обычно: на первых партах зубрят параграф, с задних доносится приглушенная музыка, из окон летят самолетики — к счастью, всего лишь самолетики, а не портфели или чего хуже швабры — в воздухе стоял приторный запах девчачих духов. Всё, как обычно, но только вот…       — Ты чё тут? — Антон рассеянно моргнул, заметив Диму, на этот раз сидящего рядом с Ляйсан, красавицей и спортсменкой класса, а не на последней парте, как это бывало всегда. Встав рядом с третьей партой, Антон понял, что это духи Утяшевой пропитали каждый миллиметр кабинета. Стало подташнивать от запаха свежих фруктов — Антон задышал через рот. — Пойдем, иначе ты подохнешь в этих тропиках.       Он дошел до последней парты, ставшей за девять лет обучения такой родной, бросил на стул шоппер, на столешницу — сотовый. Дима по-прежнему сидел на месте.       — Эй! Я с тобой, между прочим, разговариваю, — но тот не обратил внимания на друга и сейчас.       Закатив глаза, Антон нехотя прошелся между рядами и остановился всё у той же третей парты.       — Земля вызывает Поза! — он пощелкал пальцами перед Диминым лицом — тот лишь поднял взгляд. Но также быстро его и опустил.       Тяжело вздохнув, Антон уперся руками об столешницу:       — Так, ясно… — и обратился на этот раз уже к Ляйсан: — А ну, брысь!       — Чего? — та удивленно хлопнула длинными густо накрашенными ресницами. Она со звоном захлопнула блеск и спрятала его в пенал: кажется, там вместо канцелярии хранилась сплошная косметика.       — Брысь, говорю. Или у всего твоего лица будет естественный румянец.       Ляйсан, цокнув языком, нехотя поднялась с места, куда тут же уселся Антон.       — Ну, ты чё?       — Ничё, — передразнив чужую интонацию, буркнул Дима. Попытавшись побороть раздражение, Антон стиснул в руках чужую стеклянную баночку красных чернил. Все давно перешли на обыкновенные синие или черные, и лишь Ляйсан носила с собой едва ли не всю палитру — если её работы были и не всегда удачными, зато выглядели каждый раз потрясающе, впрочем, как и она сама.       — Дим, чё за цирк?       — Цирк — это твоё отношение ко мне, — смотреть на Антона не было никакого желания — Дима отвернулся к окну, в которое метал стрелы осенний дождь. — Ты, видимо, хочешь из меня собачку дрессированную сделать. Хочешь, чтобы я потакал всем твоим желаниям.       Антон сильнее стиснул пальцы. Черт возьми, так отвратительно свой день он давно не начинал…       — Мало того что ты тянешь меня на дно, так ты ещё и отнимаешь у меня нервы, время и вторую половину кровати.       — Успокойся ты уже наконец.       — Я спокоен, — Дима дернул руками, заметив, как к ним потянулись пальцы Антона. Рукава его рубашки были настолько широкими, что даже не умещались на крошечном клочке парты — пришлось опустить их на колени. — Мне просто всё это надоело. Мне бы со своими проблемами справиться, а тут ты ещё своих добавляешь, — голос был до краев полон горечи. Дима наконец повернулся к Антону. — Ты же меня даже не любишь совсем.       — Люблю! — слово кинжалом ударило в сердце. Антон не мог вспомнить, когда и при каких обстоятельствах его произносил в последний раз. И произносил ли вообще. Он едва слышно прошептал: — Кроме тебя, у меня нет никого…       — Люблю твои деньги и квартиру. Ты уж договаривай.       — Дурак, да кого ты возомнил из себя! Кто тобой пользуется?       — Ты. Тебе всё это и надо. Надо, даже не спорь.       Антона стало раздражать отсутствие козырей против Диминых слов. Тот, как обычно, был прав. И, как обычно, это выводило Антона из себя. Но и само Димино присутствие в жизни было ему необходимо: без него Антон наверняка забудет, каково это, коммуницировать в обществе.       — И что ты предлагаешь?       — Оставить друг друга в покое, — Антону показалось, что Дима выглядит чересчур по-взрослому для него. Шастун стал отчетливо слышать, как учащается его сердцебиение. Обида, раздражение и проклятое одиночество сжали его со всех сторон. От этих эмоций закладывало уши, а зубы начинали невольно скрипеть.       — Ну, и катись, актёришка! Чтоб тебя занавесом придавило! — Антон подорвался со стула, но руки сами собой схватились за край парты и удержали его на месте. — Ты думаешь, что я к тебе плохо отношусь? Ты ещё не знаешь, как я ненавидеть умею.       Пальцы схватились за тушь. Дима ничего не успел понять. А в следующую секунду по его макушке стекло что-то жидко-красное. Одна дорожка скатилась на щеку, другая каплями осталась на идеально выглаженных белых брюках.       — Эй, ты нормальный? — Антона небрежно толкнули. Подлетевшая Ляйсан выхватила у него уже опустевшую баночку и быстро утерла с Диминых щек красную влажную дорожку, заметив, что его глаза стали такими же. Красными и влажными.       — Знал бы я, — однако лицо его было лишено эмоций, — что всё так закончится, не пустил бы тебя даже на крыльцо.       Дима пытался увернуться от руки, вооруженной салфеткой, что настойчиво пыталась коснуться его лица. Поджав губы, Ляйсан фыркнула вполголоса:       — Да сиди же ты спокойно… — и, наконец утерев тушь, добавила гораздо громче: — Правильно! Чего ты с ним вообще возишься? Может, он вообще… спидозный.       По задним партам пробежались насмешки. Едва ли не каждый решил, что обязан повторить это колкое, отвратительное слово. Спидозный. Антон подхватил свои вещи.       — Эй, манда, ты за языком следи, — он спрятал кисти рук в карманы. В противном случае не справится с собой и обязательно поработает над безупречной прической Ляйсан. — Твоей туши мне на всех хватит.       Он толкнул дверь ногой и едва ли не разбил бровь Марине, подошедшей к порогу. Почувствовав, как краска отлила от лица, та лишь нервно сглотнула и попятилась, выпуская Антона из кабинета.       — Ненавижу вас всех! — на прощание выкрикнул Шастун.       По-прежнему придерживая Диму за подбородок, Ляйсан махнула свободной рукой:       — Мы тебя тоже! — и, когда за Кузнецовой тихо притворилась дверь, прошипела сквозь зубы: — Будь ты десять раз проклят…       Звонок прозвенел почти сразу, как только Антон выбежал из кабинета. Коридоры тут же стремительно опустели. Нервно пнув оставленную кем-то пустую жестяную банку из-под газировки, он запрыгнул на скамейку, а оттуда — на широкий, высокий подоконник, разрешающий поместиться на себе даже с ногами.       Закурив, почувствовал, как нечто стало грызть его изнутри. Взгляд устремился в потолок, откуда сыпалась побелка. В голове не было ни одной мысли. Невыносимо пусто. И в коридоре, и на душе. За окном сорванные листья уносили вслед за собой остатки надежды. Услышав за углом шаркающие шаги, Антон инстинктивно спрятал сигарету обратно в карман и опустил ноги на скамейку, готовый вот-вот куда-то спрятаться. Но вдруг понял, что никто из учителей так не ходит: за годы прогулянных уроков Антон, кажется, успел научиться узнавать каждого по походке.       Сначала в коридоре появились запах сигарет и сизый дым, после — и сам парень. Эд был долговязым худым десятиклассником — такие остаются в школе, так и не придумав, куда можно сбежать после девятого класса. За глаза вся школа звала его дрочером. Эд, шмыгнув носом, расчесал зататуированными пальцами короткие торчащие вверх волосы.       — О, а ты чего тут? — прохрипел прокуренный голос, и с сухих, искусанных губ сорвался клуб дыма.       — Ты обалдел? — усмехнулся Антон, качнув головой. — Твоими сигаретами за километр несет.       — А сам-то, — Эдуард выпустил дым ему прямо в лицо, заставив поморщиться. — Куришь свою девчачую сладкую хрень.       Антон невольно чихнул, когда мутный дым вновь коснулся кончика его носа.       — Баклан… Ещё раз так сделаешь, затушу сигарету тебе об лоб!       Ухмыльнувшись, Выграновский сам затушил её — но не об лицо, а об подоконник — и бросил окурок за батарею. Это место обходил веник уборщицы, поэтому там можно было найти, кажется, всё: начиная от непригодившейся шпаргалки, заканчивая использованным презервативом.       — А вообще хорошо, что я тебя встретил, — Эд уперся локтями в подоконник и вполоборота взглянул на Антона: — Слышь, Тох… не поможешь?       — Чем?       — Давай по-быстрому, а? — Антон лишь тяжело вздохнул. Конечно, чем же ещё он может помочь? — Я просто шел по первому этажу, а там дверь у девчонок в раздевалку не заперта была…       — У-у-у… Реально дрочер!       — Ты издеваться будешь или помогать?       — Помогать… Где? На подоконнике, что ли?       — Зачем на подоконнике? В туалете.       — Ты прикалываешься, что ли, надо мной? — Антон смирил Эда скептическим взглядом. Он был готов ко всему. Например, к тому, что Выграновский вложит ему в ладони украденный с вахты ключ от какого-то кабинета. Или же сообщит о том, что библиотека на ближайшие сорок пять минут свободна. Ну, или хотя бы предложит сбежать прямо с первого урока.       — Я серьезно… Ну, так что?       — Сколько?       — Бля, Тох, грабишь. Последнюю двойку отдаю.       Пожав плечами, Шастун всё же спрыгнул с подоконника.       — Сам захотел, — ручки шоппера обвили его запястье. Он обернулся через плечо: — Идёшь?       Две пары ног на одну кабинку, холодный, потрескавшийся кафель, откупоренная зубами пачка презерватива. Рубашка неприятно топорщилась, обнажая тело. Закольцованные пальцы цепляли её пуговицы. Непривычно горячие ладони Эда забрались под ткань, пальцы прошлись по рёбрам. Застыли под самой грудью — Антон подавился воздухом, пропитанным дешевой химией, и запрокинул голову. Эд закинул его ноги себе на бёдра. Движения резкие, размазанные. И почему его только называют дрочером?       Задушенный, надломившийся треском стекла голос, перемешанный со сбившимся дыханием, резал по ушам.       — Если нас услышат… — рука Эда прикрыла губы напротив, пока он сам наращивал темп, — войдем в историю шараги.       — Твоя идея, — голос Антона пробился сквозь пальцы. Он ту же понял, что на бедрах синяки точно останутся: они уже наливались багряным цветом. Хотя прошлые ещё до конца не сошли.       Пальцы безошибочно прошлись по чувствительным зонам. Губы, касающиеся щек, шеи и груди, пускали электрический разряд через каждую клеточку тела. Антон упирался руками в тощие плечи, пока спину обжигал холод кафеля, пробирающийся через тонкую ткань расстегнутой рубашки.       Толчки срывались на более быстрые и мокрые. Его ногти болезненно впились Эду в кожу — тот на это, кажется, никак не отреагировал и лишь прикрыл глаза.       Сохранить звенящую тишину, что обычно царит в крыле начальных классов во время занятий, так и не получилось. Впрочем, это было и неважно.       — А у моих сейчас скучная история.              Они стояли на запасной лестнице: ту в школе открыли лишь недавно, и то под угрозой проверок. Учителя и младшие классы сюда не совались — это место полностью принадлежало старшим.       Карман брюк приятно согревали две купюры. Антон думал, на что их потратить. Но был полностью убежден, что за электронные сигареты больше не возьмется: дорогое это развлечение. Прошло всего два дня, а та уже просила «заправки». Антон не понимал, кого кормить: себя или эту треклятую сигарету.       — Будешь? — словно прочитав чужие мысли, Эд протянул ему красную упаковку «Marlboro» и сам закурил. И сразу на лестнице стало нечем дышать. Вонь возникла такая, словно загорелся мусорный бак с пластиковыми отходами. Стало неимоверно разить какой-то удушливой кислятиной — Антон поспешил открыть форточку. В противном случае на этот запах сбежится полшколы. Но всё-таки принял и сигарету, и зажигалку. Вкус был такой же отвратный. После каждой затяжки возникало ощущение, будто бы куришь горелый кетчуп. — Покури что-то нормальное, а не свою гомосятину.       — Нормальное… — усмехнулся Антон. — Моя гомосятина хотя бы не заставляет людей задыхаться!

***

      Уроки, наводившие на Антона тоску и даже раздражение, наконец закончились, а вот дождь заканчиваться так и не собирался. Держа шоппер над головой, он без особого желания шёл в сторону дома. Рубашка давно пропиталась влагой — сдавшись, Антон всё же накинул шоппер на плечо и скрестил руки на груди. Ноги мерзли, но продолжали идти по лужам.       Уже будучи дома, Шастун закинул промокшие конверсы на батарею, но тут же понял, что всё это напрасно. Массивные ботинки — вот, в чем можно смело мерить глубину луж и не заботиться больше ни о чем. Бросая на кровать вещи, Антон пытался найти то, что не позволит замерзнуть в конце сентября. Странно, что в этом году осень обозлилась так рано: обычно первые дожди, и то мелкие и кратковременные, бывали в Шатете разве что в середине октября. Пришлось достать даже забытый рюкзак, такой уродливый и старый, но именно он помещал в себя все вещи, которые Антон только мог унести на плечах.       Надев черное пальто, что когда-то стало не по размеру отцу, набросив на плечи рюкзак и шоппер и вооружившись несколькими бутылками пива, что, вероятно, остались с прошлой ночи, Антон вышел из квартиры и даже не удосужился запереть входную дверь.

***

      Первого, кого увидел Арсений, подойдя к подъезду, был Антон. В полураспахнутом пальто он сидел — вернее, пытался удержаться в сидячем положении — на небольшой промокшей насквозь скамейке.       — О-ой, — губы сами собой растянулись в глупой ухмылке. Антон поднял взгляд, когда над его головой завис зонт. Картинка тут же раздвоилась и начала водить хоровод.       — Ты чего тут? — насупившись, недоверчиво хмыкнул Арсений и осмотрел Антона. Последняя, уже путая бутылка с глухим стуком выскользнула у него из рук и разбилась где-то у самых ножек скамейки. Антон откинулся на спинку и прикрыл глаза.       Заметив его рюкзак, по форме которого было ясно, что он до краев наполнен вещами, Арсений с неуместной усмешкой добавил: — Переезжаешь, что ли?       — Ага, типа. К тебе, — Антон открыл глаза. Над головой по-прежнему висел черный зонт, зато волосы Арсения стали мокнуть. — Арс, вот ты же человек хороший? — он попытался встать, но ноги тут же предательски подкосились — пришлось ухватиться за мужские плечи, хотя и сам Попов инстинктивно подхватил Антона под локоть, заметив, насколько неустойчивы егоноги в этот момент. — Приютишь, а?       — На ночь?       — По-хорошему на все десять. Поможешь же?       Поджав губы, Арсений вдруг почему-то отвел взгляд. Уставился на дверь подъезда, что за время его отсутствия уже успела покрыться граффити.       — Арс, — его привело в чувство легкое прикосновение ледяной ладони. Рука Антона коснулась его щеки, и он наконец посмотрел в ответ. — Арс… мне не к кому идти. У меня нет никого, кроме тебя.       — Пойдем. Куда ты денешься? — придерживая одной рукой зонт и чужие вещи, другой — Антона за талию, он шагал к подъезду.       При попытке сделать шаг Шастуна вдруг занесло в сторону так, что он с трудом устоял на ногах. Он едва ли не повис у Арсения на руке, но тот вдруг захлопнул зонт и остановился буквально в полушаге от крыльца.       — Скажи, обязательно надо было столько пить? — его тон был таким же ледяным, как и дождь, что бил по лицу, заставляя Антона постепенно приходить в себя.       — День — дерьмо.       — Да у тебя вся жизнь — дерьмо. И вместо того, чтобы это исправить, ты просто напиваешься. Из раза в раз. Ты только и делаешь, что пьешь и прыгаешь к кому-то в кровать. А этим ты себе не поможешь, — Антон вдруг взглянул на Арсения затравленными глазами. Пошатнувшись, он уперся руками об перила. — И я тебе тоже помочь не смогу, как бы сильно я тебя, дурака такого, не любил.       Арсений замер, затаив дыхание, и взглянул перед собой: Антону было всё равно. Плевать он хотел на его слова и чувства. Антон давно разошелся в плаче. Он плакал так, как могут плакать разве что пьяные люди: довольно громко и рвано. Он не закрыл ладонями лицо. Наоборот, подставил его под дождь, позволив слезам с ним смешаться.       — Шаст… — Арсова ладонь опустилась ему на плечо.              — Иди ты нахер! — но Антон тут же нервно дернул рукой. — Я думал, ты мне поможешь, а ты такой же как и все. Тупой и бесполезный!       Антон попытался выхватить у Арсения свои вещи, но лишь неуклюже пошатнулся и схватился на этот раз за его руки.       — Отдай.       — Отдам, и куда ты пойдешь тогда?       — Какая тебе разница! Усну где-нибудь, если повезет, проснусь в отрезвителе. Хотя бы какая-то крыша над головой.       — Ты себя слышишь? Ты так жить хочешь?       — А я не знаю, как по-другому. Покажи. Покажи, как надо, как правильно, — шмыгнув носом, Антон утер щеки рукавом пальто. Голос начинал садиться и от слез, и от выпитого алкоголя. Он добавил почти шепотом: — Может, я вообще жить не хочу. Пусти!       — Ну, ты и дурак! — Арсений сгреб Антона за талию, не обратив внимания на его сопротивление, и наконец зашел на крыльцо, а после — и в подъезд. Наконец стало тепло.       А тепло лишь сильнее вводило Антона в тоску. Сидя уже в чужой футболке, он жался к змеевику. Ванная была единственной прогреваемой комнатой в последних числах сентября. С отоплением всегда были какие-то трудности, а в начале осени его ждать было и вовсе бессмысленно. Пахло влагой и мылом. На плечах было наброшено полотенце, которым Антон последние несколько минут сушил кудряшки, но всё же сдался и, сидя с ногами на табуретке, просто пепелил притворенную дверь.       Та вдруг приоткрылась неуверенно, и не пороге показался Арсений с дымящейся картонной глубокой тарелкой в руках. На него тут же уставились подернутые влагой глаза. За истерикой Антон и не заметил, что Арсений ещё на улице подошел к нему с пакетом, полным продуктов. Есть хотелось безумно, но Антон, глотая слюни, делал вид, что не голоден.       — Тебе поесть надо. Ходишь, едва ли не просвечиваешься, — но, несмотря на голод, что заставлял желудок едва ли не сворачиваться в узел, Антон был убежден, что еда сейчас только вызовет тошноту. — Давай, не противься. Не ресторан, конечно, но есть можно.       Заметив, что его слова, кажется, не произвели на Антона никакого впечатления, Арсений тяжело вздохнул и отступил в тень коридора.       — Так и будешь сидеть тут, как зверек дикий? Ну, как хочешь, — запах чего-то химозного и вредного, но, вероятно, и до безумия вкусного игнорировать становилось уже невозможно. И, как только Арсений шагнул в сторону кухни, Антон вдруг вскочил, едва ли не уронив и себя, и табурет, и, облокотившись об стену, поспешил следом.       Он ел, почти не глотая. Залитая кипятком мятая картошка, что пятнадцать минут назад представляла из себя всего лишь порошок, жгла неба. Шастун не обращал на это внимания, и вилка лишь металась от картошки к неумело нарезанному салату и к сковородке с разогретым на огне мясом, приготовленным тем, кто в кулинарии разбирается гораздо лучше Арса.       — Ты как будто из пещеры выбрался, — спустя пять минут молчания хмыкнул он.       Вилка перестала стучать. Антон взглянул исподлобья и облизнул губы.       — Заткнись и ешь, пижон.       И вновь вилка стала перемещаться по уже заученной траектории: от тарелки к сковородке и обратно.       Желудок, так и не привыкший к такому издевательству над собой, выразил протест и разболелся часа через два. К тянущей боли прибавилось и головокружение, что с каждой минутой только усиливалось. Антон свернулся комочком на дне пустой ванны: нога заброшена на стальной бортик, рука, покоящаяся на животе, пыталась умерить боль. Капли, то и дело стекающие с поржавевшего крана, пытали лоб. Услышав голос за дверью, Антон сначала зажмурился до боли в висках, но после всё же открыл глаза:       — Ну, чё надо-то?       Об дверной косяк легонько постучали, хотя дверь, впрочем, и не была заперта.       — Ты там как?       — Умираю, — не выдержав, Антон перевел надоедливый край на раковину, а тот как на зло вдруг перестал подтекать.       Дверь приоткрылась, и в ванную заглянул Арсений:       — Может, на диване всё-таки будет удобнее умирать?       Перебравшись в комнату, Антон заметил, что за окном уже успело стемнеть. Несмотря на то что на часах было только восемь вечера, небо уже казалось тяжелым и мрачным. Антон же любил поздние закаты, как летом, например. В июне в десять вечера ещё почти светло, лишь небо подернуто ярко-красными и оранжевыми облаками. В такие моменты кажется, что всё только впереди, а сентябрьская дождливая ночь, наступившая чересчур рано, лишь угнетала.       Ворочаясь и сминая в ногах простынь, Шастун не мог понять, что ему так долго мешало заснуть. То ли стук клавиатуры: Арсений уже, кажется, все два часа возился над рефератом. То ли пружины дивана, проступающие через ткань и упирающиеся в бок. То ли выпитый алкоголь, настойчиво напоминающий о себе всё это время. Он бил в ребра, мешая дышать. Оседал в горле, создавая сухость.       — Арс, принеси водички, плиз. Тот без лишних слов поднялся со стула и поплелся на кухню. Оттуда вернулся уже с чашкой в руках. И графином. Продуманный.       Опустевшая за два глотка чашка спряталась под диван, и Антон вновь закрыл глаза.       — Ногу себе не распори, — недовольно и даже устало пробубнил Попов и, судя по звукам, переставил чашку на тумбочку с телевизором.       Перед глазами снова поплыли разноцветные, радужные круги. Антон не понимал, куда пропало то чувство веселья и беззаботности, которое появлялось каждые раз, когда в кровь его попадал алкоголь. А он сам попадал в чьи-то сильные руки. Его пальцы цеплялись за ремень чьих-то джинсов, а губы тянулись к губам напротив. Сейчас же такого не было. Было только сердце, так бешено рвущееся наружу, и голова, что, на удивление, до сих пор не раскололась.       Вторая половина дивана наконец привычно скрипнула. Одеяло поползло в сторону. Антон запутался в счете времени: казалось, прошло ещё какие-то полчаса, а на деле — все полтора.       — Арс, — пробубнил он, почувствовав рядом с собой тепло, источаемое чужим телом, — обними меня.       Попов лишь вздохнул и сильнее стиснул подушку.       — Арс, обними, — уже настойчивее проговорил Антон.       — Шаст, я устал…       — Я сказал обними, а не трахни.       Пропустив очередной усталый вздох, Арсений притянул Антона к себе. Он так давно его не касался вот так, лежа рядом на одном диване, что даже забыл, насколько он худой и легкий. Антон щекой уткнулся ему в грудь и почувствовал такое спокойное и, возможно, даже замедленное сердцебиение. В эту секунду всё будто бы успокоилось и медленно поползло: и время, и ветер за окном, и дыхание над ухом. Никакой гонки и суеты — спокойствие и только спокойствие. Цепляясь пальцами за чужую футболку, Антон наконец начинал проваливаться в сон.