Дурак

      Как он и рассчитывал, по обыкновению, и так шумная школа в первый день недели, когда весь город ещё дремал, стояла на ушах. Протискиваясь у гардероба сквозь толпу, такую же взбудораженную, как и он сам, Дима слышал одно и то же: «умер», «да, тот самый», «и с кем теперь спать?». Всё было, как обычно: старшеклассники тайком курили за углом, младшие едва ли не сносили их с ног. Но только они все: и четвероклашки и выпускной класс – обсуждали одну единственную тему. Смерть Антона. Но Дима был уверен: пройдет день-другой и про неё забудут, будто и не было никакой вечеринки в пятницу, будто комната коттеджа Кузнецовой не горела.       Его тело нашли уже обгорелым. Пока вся толпа стремительно выбегала из дома, Ирина, как его хозяйка, вооружившись всего одним несчастным ведром воды, семенила по ступеням вверх. Стены покрылись копотью. Ковер полыхал пламенем. Казалось, будто в этой комнате проводили жертвоприношение. Ира пошатнулась от накрывшей её паники и, врезавшись спиной в дверной косяк, выкрикнула в опустевший коридор:       — Пожарников вызывайте!       Его хоронили сегодня утром. Может быть, даже в этот момент, когда школа сотрясалась от возбужденного шепота. Из каждого угла доносилось его имя. Дима был уверен, что никакая похоронная процессия не намечается: если повезет, на похороны придет отец. Больше было некому. Антон  в одиночестве прожил пятнадцать лет, так же в одиночестве и ушёл.       Одноклассников почему-то видно не было. Наверное, потому, что первым стояла литература. Её постоянно все игнорировали, и сегодняшний день не исключение. Конечно, такая скукота утром в понедельник! Для Репной будет колоссальное счастье, если в кабинете будет целиком занят хотя бы один ряд парт. Взгляд наконец зацепился за знакомые фигуры: Ляйсан, как обычно, стояла в компании Паши – длинного, худого парня. Дима поздоровался без особого желания. Бросил на деревянный подоконник портфель, туда же неуклюже взобрался и сам. Скрестил ноги и стал слушать.       — Говорят, он обдолбанным был, — поморщившись, проговорил Паша. Ляйсан состроила такую же недовольную гримасу: спинка её аккуратного носика поморщилась, а глаза осуждающе закатились.       — Ты-то откуда знаешь? — фыркнул Дима. Ему вовсе не хотелось быть как все и участвовать в этом бессмысленном обсуждении. Но фраза будто сама собой сорвалась с языка.       — Он вообще не соображал…       — Да когда он в последний раз соображал? — с усмешкой перебила Ляйсан.       — Мой брат видел его незадолго до… Ну, вы поняли.       — Незадолго до суицида. Говори уж, как есть, — с внезапной пылкостью отозвался Дима. Он открыл было рот, чтобы продолжить, но голос, зазвучавший как будто из глубины, оборвал его:       — Дмитрий, это что ещё такое! — Галина Евгеньевна стояла у кабинета с ключом в руке. — Ты же мужчина. Немедленно слезь с подоконника!       Не желая спорить, Дима молча спрыгнул на пол и, подождав, пока за учительницей закроется дверь, продолжил:       — Ты думаешь, он из-за наркоты с собой покончил?       — Эй? — лицо Ляйсан стало совсем пасмурным.       — Ну, наверное… Мозг окончательно поплыл, и он даже не понял, что делает, — зато физиономия Паши оставалась по-прежнему беззаботной. — Не знаю, я, короче.       — А о том, что ему кто-то на груди слово «шлюха» процарапал, ты знаешь? Может, твой брат это и сделал.       — Дим, ты чего? — Ляйсан хотела было коснуться его плеча, но Паша перехватил руку девушки.       — Не обращай внимания, он просто излишне впечатлительный.       — Да ничего! Просто Шаст… он таким же, как и мы, был. Ему просто надо было помочь.       Лицо, обычно спокойное и доброжелательное, словно маска, треснуло, обнажив бурю эмоций. Глаза, по обыкновению. полные энергии, устало закрылись, а губы, всегда растянутые в улыбке, искривились в горькой усмешке. Дима больше не мог слушать этот бесконечный поток слухов, насмешек и обсуждений. Каждая фраза, пропитанная иронией, – словно удар ножом в собственную душу.       — Как мы? Ты серьезно? Не знаю как ты, но я не сплю со всеми подряд, — внутри появлялась волна непонимания. Ляйсан заглянула Диме в лицо: может, и он что-то употребил с горя?       — Вот именно! Не может мальчишка с тринадцати лет начать просто так раздвигать ноги перед кем попало. У него что-то случилось… А он просто об этом не рассказывал.       Ляйсан и Паша переглянулись в недоумении. Казалось, будто Дима говорил с ними на неизвестном языке, иначе почему они не понимали ни слова?       — Ему надо было просто помочь, — он начал чувствовать, как глаза болезненно защипало. Чтобы не разреветься здесь и сейчас, Позов стиснул в пальцах лямку портфеля. — А вместо этого каждый из вас посчитал должным посмеяться над его проблемами. И вот, к чему это привело. Потому что, если у тебя в жизни всё хорошо, ты не станешь поджигать себя.       Голос задрожал – Дима поспешно отвернулся. Взгляд его уставился куда-то вглубь коридора, где хлопали двери. До урока оставалось минут пять.       — Ему так больно было…       Как обычно, кто-то опаздывал – школьный двор ещё был полон учеников. Как обычно, кто-то получал выговор от учителя: сейчас же только утро понедельника, когда успели? Кто-то бесцельно бродил по коридору. Кто-то – с целью выследить того самого подонка-старшеклассника. Дима узнавал свою школу, та никак не изменилась за выходные. Она всё так же продолжала выживать в ожидании осенних каникул. Дима даже мог безошибочно определить, кто из его знакомых чем занят сейчас. Потому что всё осталось на своих местах. Потому что, если умрет один пятнадцатилетний парень, в мире ничего не изменится.       — Ну, извините, я не психолог, чтобы помогать заблудившимся в жизни шлюхам, — Паша поднял руки в примирительном жесте. Кажется, он говорил что-то ещё, но Дима банально его не слушал.       — Не называй его так! — выкрикнул он и вдруг понял, что всё-таки заплакал.       Ляйсан прильнула к его плечу:       — Но ты ведь пытался помочь, а он, я смотрю, этому не особо рад был, — но Дима лишь оттолкнул её. Он обхватил портфель и, как будто под чьим-то напором, побрел в противоположную сторону.       Ляйсан кричала ему вслед:       — А когда ты его бросил, я подумала, что ты наконец-то нормальным стал! Он ведь действительно настоящий паразит. Дим, ты у себя на шее пригрел змею, — она невольно зашагала вслед, игнорируя Пашины просьбы остановиться. — Змею, которая медленно душила тебя и забирала твои нервы, деньги и время. Дурак! Да ты успокойся и представь, каково ему было бы, если у него таких тушек стало бы в разы больше. Он нас всех передушил бы!       — А так его задушили мы. Несколько сотен на одного. Превосходно, — буркнул под нос Дима.       Ляйсан остановилась лишь тогда, когда Паша наконец схватил её за руку:       — Оставь. Пусть успокоится.       Вдруг остановившись, Дима обернулся.       — Да и я как-то неправильно помогал. Я ему квартиру, деньги… А он ведь не в этом на самом деле нуждался. Его надо было просто обнять.  

***

      Сколько сейчас времени? Часы показывали 16:32, но вроде бы десять минут назад Дима тем же движением закатывал рукав, и было 16:30. Время на кладбище всегда тянулось медленно и бесконечно. Время тут будто остановилось ещё давно: опоздать куда-то было уже нереально. Холодный ветер забирался под одежду. Найти именно его могилу среди таких же серых каменных плит казалось невозможным. И Дима бы сдался после получаса скитания по кладбищу, если бы глаза не зацепились за спину парня, сидящего на корточках совсем близко к плите.       Дима боялся, что могилу банально разгромят. И ведь никто этого не остановит: не будет же он сам изо дня в день стынуть на осеннем ветру, защищая остатки того, кого не мог уберечь при жизни. Дима до крови прикусил губу, заметив, что его уже кто-то опередил. Кто-то раньше нашел могилу и, не жалея краски, белым поверх имени написал треклятое слово «дура». Сидящий перед плитой парень концом шарфа уже почти оттер первую букву и оставшееся «ура» выглядело на могиле ещё более неуместно и ужасно.       — Когда же его оставят в покое… — Дима не заметил, как заговорил. Он присел на изношенную скамейку, и та противно скрипнула. Замершие пальцы так и сжимали две красных гвоздики.       Поднявшись с колен, брюнет обернулся. Его затекшая спина отозвалась болью.       — Ты Дима, верно?       Позов в ответ заторможенно кивнул, как будто сомневаясь, действительно ли его так зовут.       — Он про тебя часто рассказывал.       — Про тебя тоже, Арс, — Дима заставил себя через силу улыбнуться. Он не знал, как именно выглядит Попов, хотя действительно не раз о нем слышал. Но был уверен, что никто больше не придет Антону на могилу.       Арсений присел рядом, и стало совсем тесно. Из-под рукава доносился тихий писк часов. Звук этот заставлял отчитывать секунды жизни. Он парализовал и напоминал, что однажды и они лягут так же, на этом же кладбище. Что однажды и с их плит колкое, неприятное слово сможет стечь белой краской.       — Я ведь тоже там был, но почти сразу потерял его из виду. Он в принципе не любил, когда я его опекаю, поэтому этой ночью я даже не старался из-за углов приглядывать за ним.       Сердце бешено колотилось, почти заглушая тиканье часов. Руки еле заметно дрожали, взгляд судорожно бегал по голым деревьям и могилам, могилам, могилам. Дима, не дыша, слушал.       — Его изнасиловали. Какие-то трое пьяных парней с гордостью горланили на всю улицу о том, что «взяли шлюху». Говорили, что тот что-то употребил – я даже не знаю, где он наркотики нашёл – поэтому «всё протекло легко», — Арсений тяжело вздохнул, и глаза его покрылись влагой. Было видно, что он не раз мысленно переносился в ту ночь. Заставлял себя вспоминать и винить. Винить и вспоминать.       С осторожностью, будто боясь чего-то, он признался:       — В тот момент я даже искать его не пошел. Не знаю, почему. Вот честно. Перепил, наверное. А потом комната загорелась. И было уже поздно. Но я, едва ли не пересчитав носом ступеньки, бросился наверх. Там Ирка стоит, такая глупая, рассеянная и испуганная… И он.       Арсений вдруг замолчал – Диме говорить тоже не хотелось. Попов поднялся со скамейки и продолжил оттирать краску.       — Я выхватил у неё ведро, — продолжил он, сев к Диме спиной. — Воды, конечно, не хватило – огонь стал перебираться и на кровать. Но её было достаточно, чтобы сбить огонь с того, что осталось от простыни, и с тела. Я оттащил его в коридор и, только когда огонь ужалил меня в щиколотку, заметил, что джинсы мои тоже горят. Но это было неважно. Вообще не важно. У него на груди было…       — Я знаю, — перебив, прошептал Дима. Глаза его были полны горечи, голос – тоже.       Арсений повернулся к нему. Почему-то, говоря это, ему было важно смотреть в лицо собеседнику.       — А я любил его. Не знаю, за что и почему, но любил.       — Ты говорил ему об этом? — Дима же на него не смотрел и лишь аккуратно поглаживал нежные красные лепестки.       — Нет… Он не раз давал понять, что я, впрочем, как и другие, ему безразличен.       Дима поднял на него глаза, где застыли слёзы.       — Идиот! — внезапно выкрикнул он. — Ты серьезно испугался невзаимной любви, испугался отказа? Срать на отношения. Дурак, да, кроме тебя, ему бы никто об этом не сказал!       Арсений вновь обернулся к плите, откуда на него смотрела черно-белая фотография Антона. Даже на ней он выглядел печально, устало и не улыбался.       Сморгнув слёзы и закрыв глаза, он прошептал:       — Тош… Я. Тебя. Люблю, — но было уже слишком поздно.