Проект "Химера"

— …и вот так мы здесь оказались, — Виолетта закончила свой рассказ и, даже не заметив этого, привычно присела на корточки на плоском камне, подобно птице, устраивающейся на насесте. Ее малиновые глаза, всё ещё светящиеся внутренним птичьим светом, рассеянно скользнули по лицу Матвея, но казалось, смотрят сквозь него — она была слишком поглощена процессом вычищения перьев на предплечье, приводя оперение в порядок после долгого перехода. Матвей моргнул, пытаясь переварить услышанное. Его взгляд метался от одной фигуры к другой: пернатые силуэты, когтистые лапы, сложенные крылья — и посреди всего этого он, обычный парень с гитарой за спиной, чувствовал себя персонажем, случайно провалившимся в чужой сон. — Так… — он замялся, подбирая слова, — это… тут… того… — В ЭССИИ! — рявкнул Конри, теряя терпение. Его голос эхом разнесся под каменными сводами разрушенного зала. Схватив с земли небольшой камень, он с раздражением швырнул его в стену. Тот с глухим стуком отскочил и покатился по щебню. Карина, сидевшая на обломке колонны по правую руку от Матвея, резко вскинула голову. Ее перья на затылке взъерошились, придавая ей сходство с рассерженной совой. — Не дави на него! — огрызнулась она, сверкнув зелеными глазами. — Видишь же, человеку трудно всё это переварить! Ещё вчера он в школе на гитаре бренчал, а сегодня — здравствуй, Эссия, пернатые подруги и древние пророчества! Конри только скрипнул зубами и отвернулся, уставившись в темноту тоннеля, откуда они пришли. Его ладонь непроизвольно легла на рукоять ножа на поясе — привычный жест, выдававший напряжение. Ирина, до этого молча ковырявшая когтем известку в трещине стены, встрепенулась и, сияя, повернулась к Матвею: — Короче, если по-простому, — она театрально развела руками, — мы курочки-мутанты-подростки! — и закончила фразу, явно ожидая реакции. Тирана, стоявшая чуть поодаль, молниеносно приблизилась и отвесила Ирине подзатыльник — легкий, почти символический, но тот, кто знал Тиру, понял бы: ей просто передалось настроение. — Ай! — возмутилась Ирина, потирая затылок. — Ну я ж по-дружески! — По-дружески молчать надо, — буркнула Тирана, пряча усмешку в уголках губ. Матвей переводил взгляд с одной на другую, и вдруг до него начало доходить. Страх медленно отпускал, уступая место чему-то вроде облегчения. Он выдохнул — шумно, с присвистом, как воздушный шарик. — Хорошо… — пробормотал он, вытирая вспотевший лоб рукавом куртки. — А то я уж думал… ну, знаете… что вы какие-то монстры из Бездны. Повисла тишина. Такая, знаете, когда все слова разом застревают в горле. Виолетта, до этого невозмутимо вычесывавшая перья, слегка осунулась. Ее рука замерла на полпути к крылу. В малиновых глазах мелькнула тень — то ли боли, то ли обиды. Она резко дернула головой, пряча взгляд. Хаулэ, стоявшая ближе всех к Матвею, мягко коснулась его плеча. Ее голос, обычно звонкий и быстрый, сейчас звучал тихо и серьезно: — И что ты будешь делать с этой информацией теперь? Матвей открыл рот, но не успел ответить. Ирина, не унимаясь, подмигнула ему и совершенно серьезным тоном заявила: — Учитывай, друг: за неправильный ответ мы тебя съедим. Она даже замерла в ожидании, изобразив на лице максимально убедительное выражение хищницы, на которое только была способна. Перья на ее загривке встали дыбом. Тирана, наблюдавшая за этим представлением, не выдержала. Из ее груди вырвался хриплый, гортанный смех — так редко слышанный, что Хаулэ даже обернулась на звук. Тирана тряхнула головой, ее дреды хлестнули по плечам, и, уже откровенно улыбаясь, отвесила Ирине новый подзатыльник — на этот раз более увесистый. — Ай, ну Тир! — возопила Ирина, отскакивая в сторону. — Совсем с ума сошла?! Я ж образ создавала! — Образ у нее, — фыркнула Тирана, отворачиваясь, но все еще смеясь. — Сиди уже, артистка. Матвей смотрел на них — перепалку, смех, легкие тычки, эти странные, почти родные переглядки, — и чувствовал, как где-то в груди отпускает последний ледяной комок страха. Они не были чудовищами. Они были… просто девчонками. Девчонками, которым выпала жуткая судьба, но которые не разучились смеяться и бесить друг друга. Он перевел взгляд на Виолетту. Та сидела на своем камне, все еще пряча глаза, и медленно, словно успокаивая себя, проводила пальцами по маховым перьям сложенного крыла. — Эй, — тихо позвал он. Виолетта подняла голову. Матвей улыбнулся — кривовато, по-своему, как умел только он. — Я ничего никому не скажу… — он на мгновение запнулся, подбирая слова. Виолетта моргнула, и в ее глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление. — Ладно, — Конри, до этого молча наблюдавший за сценой, шагнул вперед. Его голос снова стал твердым, как камень. — Сказки кончились. У нас есть проблемы. И свидетель, — он кивнул на Матвея, — теперь одна из них. — Он не проблема, — отрезала Карина, вставая и отряхивая колени. — Он наш. Идет с нами. — Что?! — Конри резко обернулся. — А что ты предлагаешь? — парировала Карина. — Оставить его здесь? Одного? Чтобы он либо заблудился, либо его сожрали, либо княжеские ищейки нашли и выпытали всё, что он видел? — Она шагнула к Конри, и в ее глазах горел вызов. — Он будет под присмотром. И точка. Матвей переводил взгляд с одного лица на другое, чувствуя, как судьба снова делает крутой поворот. Ирина, потирая затылок, подошла и дружески хлопнула его по плечу — с такой силой, что он чуть не упал. — Добро пожаловать в команду, сталкер. Кормить будем редко, бить — часто, но зато весело! Матвей обвел взглядом развалины, пернатых девушек, хмурого воина и маленького лягушонка, который вдруг высунул голову из-за камня и одобрительно квакнул. Он вздохнул. — А гитару мне оставят? Хаулэ рассмеялась — звонко, по-настоящему. — Оставим. Может, хоть научишь нас чему-то приличному, а не тому, что вы с пацанами в актовом зале горланите. Матвей улыбнулся в ответ. Впервые за этот долгий, безумный вечер — искренне. — Договорились.

***

Ближе к вечеру новоиспеченный отряд добрался до старой таверны на окраине Каменграда — место, которое Конри знал еще с тех времен, когда мятежники использовали его как перевалочный пункт. Хозяин, старый знакомый с вечно прищуренным глазом и клюкой в руке, молча кивнул, принял монеты и исчез в подсобке, не задавая лишних вопросов. Комната на втором этаже встретила их запахом сухого дерева и пыли. Пол был выложен грубыми, нестругаными досками, которые скрипели при каждом шаге, а стены, бревенчатые, с темными разводами от старости, хранили тепло прошедшего дня. В углах, под самым потолком, где сходились массивные балки перекрытия, висели клочья паутины — седые, многолетние, они колыхались от малейшего сквозняка. Где-то внизу, под полом, слышался тихий шорох — мыши, обжившие норы в старом фундаменте, вели свою невидимую жизнь. На двух широких кроватях, застеленных грубым хлопковым бельем, когда-то белым, а теперь посеревшим от множества стирок, разместились девушки. Карина, Хаулэ и Тирана сидели на одной, тесно прижавшись друг к другу — не столько от тесноты, сколько от той невысказанной близости, что рождается после пережитого ужаса. На другой кровати устроились Зяблик, Виолетта и Ирина. Лягушонок, скинув свой неизменный оранжевый дождевик, свернулся калачиком в ногах, его большие глаза были полуприкрыты, но он чутко дремал, готовый в любой момент проснуться. Конри стоял у стены, рядом с узким окном. Он то и дело бросал взгляды на темнеющую улицу, на редкие силуэты прохожих, на дрожащие огоньки свечей в окнах домов напротив. Рука его привычно лежала на поясе, где покоился нож. Даже здесь, в относительной безопасности, он не позволял себе расслабиться. В комнате горело несколько свечей — толстых, оплывших, воткнутых в грубые железные подсвечники. Их дрожащий свет метал по стенам причудливые тени, заставляя паутину на потолке казаться движущейся, живой. И только Матвей сидел в углу, на шаткой деревянной табуретке, которую сам же и придвинул к стене, подальше от кроватей. Он чувствовал это — явное, хоть и совершенно ненамеренное отстранение. Его никто не гнал, не косился, но он был здесь лишним. И это было понятно. Он не видел того, что видели они. Не чувствовал запаха крови в канализации, не слышал рева ящера, не знал, каково это — терять сознание в лапах чудовища и просыпаться в незнакомом мире. Он был наблюдателем, случайно провалившимся в чужую войну. Но внутри него, где-то глубоко, уже начал работать тот самый механизм, который заставил его когда-то взять в руки гитару и петь на школьной сцене, не боясь косых взглядов. Механизм упрямства. «Я хочу разобраться, — мысленно твердил он, сжимая пальцами край табуретки. — Хотя бы для себя. Что это за мир? Почему они такие? И почему я... почему меня это зацепило?» Он смотрел на девушек — на то, как Карина поправляет перо на плече Хаулэ, как Виолетта рассеянно гладит Зяблика по голове, как Ирина, уже успевшая задремать, тихо посапывает, уткнувшись носом в подушку. Они были чужими. Но в то же время — такими живыми, такими настоящими, что это завораживало. Матвей поерзал на табуретке. В комнате было душно — смесь запахов разгоряченных тел, воска и старого дерева давила на виски. Ему отчаянно захотелось глотнуть свежего воздуха, пусть даже эссийского, пропахшего пылью и далекими кострами. Он тихо поднялся, стараясь не скрипеть половицами. Никто не обратил на него внимания — все были погружены в свои мысли, в свою усталость. Конри мельком глянул в его сторону, но, убедившись, что парень не ломится в окно, отвернулся обратно к улице. Матвей вышел в коридор. Здесь было еще темнее, чем в комнате — единственный источник света, чадящий масляный светильник на стене, давно погас, оставив после себя лишь запах гари. Он нащупал лестницу, ведущую вниз, и, держась за перила, начал спускаться. Внизу, в общем зале, было пусто. Хозяин, видимо, ушел в подсобку или вовсе покинул таверну на ночь. Несколько грубых деревянных столов, скамьи вдоль стен, остывший очаг с золой — все это выглядело заброшенным, словно сюда давно не заглядывали гости. Матвей толкнул тяжелую дверь черного хода и вышел во двор. Ночной воздух ударил в лицо — прохладный, чуть влажный, пахнущий сеном и лошадьми. Где-то вдалеке брехали собаки. Матвей сделал несколько шагов по утоптанной земле, запрокинул голову к небу, усыпанному непривычно крупными, яркими звездами, и глубоко вздохнул. — Красиво, — прошептал он сам себе. — Совсем не так, как дома... Он стоял так несколько минут, просто вдыхая и выдыхая, пытаясь уложить в голове весь этот безумный день. А потом услышал шаги. Несколько человек — судя по звуку, трое или четверо — приближались к таверне со стороны леса. Матвей инстинктивно вжался в стену, спрятавшись за углом. Сердце забилось чаще. Из темноты вынырнули фигуры. Все в темных плащах, с капюшонами, надвинутыми на лица. Они двигались быстро, но осторожно, явно зная дорогу. Один из них, высокий и широкоплечий, подошел к двери черного хода и трижды постучал — коротко, длинно, коротко. Матвей затаил дыхание. Стук явно был условным сигналом. Дверь приоткрылась — Матвей даже не заметил, как хозяин таверны оказался там. Старик выглянул наружу, вгляделся в лица пришедших и коротко кивнул: — Проходите. Ваш наверху. Фигуры скользнули внутрь, и дверь затворилась. Матвей стоял, прижавшись спиной к холодной стене, и пытался переварить увиденное. Он выждал еще минуту, чтобы успокоилось сердце, и только потом, стараясь ступать как можно тише, вернулся в таверну. Поднялся по лестнице, подошел к двери их комнаты... и замер. Из-за двери доносились голоса — взволнованные, перебивающие друг друга. Он узнал голос Конри, резкий и напряженный, и еще несколько незнакомых — низких, мужских, с хрипотцой усталости. Матвей толкнул дверь. В комнате стало тесно. Четверо парней в пыльных плащах стояли у окна, двое сидели на корточках у стены. Девушки все проснулись и теперь смотрели на вошедших с настороженным любопытством. Конри стоял в центре, сжимая плечо одного из мятежников — того самого, высокого, который стучал в дверь. — ...живы, — говорил тот, тяжело дыша. — Все живы, Конри. Князь перебросил стражу к западным рудникам, мы этим и воспользовались... Конри кивнул, и в его глазах Матвей впервые увидел не ледяную решимость, а что-то похожее на облегчение. — Матвей? — голос Карины вывел его из ступора. — Ты где был? Он перевел взгляд на нее, потом снова на мятежников. — Я... вышел подышать. А там... они уже стучали. Все взгляды скрестились на нем. Мятежники смотрели настороженно, косясь на незнакомца в странной одежде. Конри нахмурился, но ничего не сказал. И только тихий, булькающий голос Зяблика, доселе дремавшего в ногах кровати, нарушил тишину: — Свидетель привел... — прошептал лягушонок, глядя на Матвея своими огромными глазами. — Оракул сказал... Свидетель приведет... В комнате повисла тяжелая тишина. Матвей стоял в дверях, чувствуя, как под взглядами этих людей — уставших, опасных, чужих — у него холодеет спина. Он не приводил их. Он просто вышел подышать. Просто оказался там. Просто... «Просто совпадение?» Но в мире, где говорили камни, а девушки превращались в птиц, в совпадения верилось с трудом. — Что странно... — Конри нахмурился, пристально глядя на говорившего. — Князь перебросил стражу... Как вы сбежали? Парень перед ним стянул капюшон. В тусклом свете свечей блеснула гладко выбритая голова — ни единого волоска, только бледная кожа да внимательные глаза. На вид ему было лет пятнадцать, ровесник Конри, но в его взгляде читалось что-то старше — та особая усталость, что появляется у тех, кто слишком долго смотрел в лицо смерти. — Мы долго продумывали план, — начал он, и голос его звучал глухо, но уверенно. — Рассчитывали патрули, запоминали каждый поворот, чертили в головах карты, пока других уводили на допросы... — он перевел дыхание. — И... Инвальд сломал зуб. — Зуб? — Конри удивленно вскинул бровь. — Да! Жуб! — раздалось с пола, где на корточках сидел еще один парнишка, помладше, с таким же отсутствием растительности на голове. Он радостно, почти гордо, продемонстрировал отсутствующий передний верхний зуб, зажатый в пальцах. — Вот он! Ирина, до этого сонно тершая глаза, встрепенулась: — И как это помогло вам сбежать? — в ее голосе звучало неподдельное любопытство. Олм (так раннее он представился девушкам в отсутствие Матвея) усмехнулся: — Дело в том, что зуб он сломал о ключ. Который лежал в куске хлеба, что нам принесли на ужин. — Ключ? — Конри нахмурился, пытаясь осмыслить. — В хлебе? Олм кивнул. — Когда мы выбрались из камеры, пошли по нашей мысленной карте. Долго плутали, но вышли... к этой проклятой канализации. Виолетта, сидевшая на кровати и машинально перебиравшая перья на крыле, тихо, почти обреченно повторила: — Проклятая канализация... — Проклятая, — эхом отозвалась Карина, даже не поднимая головы. — Да уж, проклятая, — в унисон поддержали Хаулэ и Ира, причем последняя сопроводила это выразительным закатыванием глаз. Тирана, наблюдавшая за этим синхронным приступом посттравматического единения, лишь закатила глаза, устало потерла переносицу пальцами и покачала головой. Весь ее вид кричал: «Я не с ними. Я вообще мимо. Я просто тут стою». Конри проигнорировал этот небольшой спектакль и снова повернулся к Олму: — На вас напал княжий прихвостень? — Нет, — Олм мотнул головой. — Мы шли по трубам, и вдруг одна из них загудела — так сильно, что стены задрожали. А потом мы услышали голос. Оракул. При этом слове все в комнате замерли. Даже Ирина перестала кривляться. — Он сказал нам идти в старый дом, — продолжил Олм, — и если там нас будет ждать чужак не из здешних — значит, место безопасное. Можно остаться. Он перевел взгляд на Матвея, все еще стоявшего в дверях, и кивнул в его сторону: — Ну, мы подошли, издали увидали этого... вашего... патлатого. — Он слегка скривился, явно пытаясь подобрать приличное слово для шевелюры Матвея, которая в Эссии, с ее тотальным дефицитом волос у повстанцев, выглядела вызывающе. Матвей моргнул. Патлатый? Он? У него же обычная стрижка, ну, чуть длиннее, чем у этих бритых... И тут до него дошло. — Так это... вы из-за меня? — выдавил он. — Я просто вышел подышать, а вы меня увидели и... — И решили, что Оракул не врет, — закончил за него Олм. — Чужак из другого мира, в странной одежде, торчит у черного хода в старую таверну. Что тут непонятного? В комнате повисла пауза. Матвей чувствовал на себе взгляды — девушек, мятежников, Конри. И в каждом из них читалось одно и то же: «Свидетель привел». Он опустился на табуретку, которую сам же и придвинул к стене, и уставился в пол. Голова шла кругом. «Я просто вышел подышать. Просто захотел свежего воздуха. А теперь выходит, что я... выполнил пророчество?» — Ладно, — Конри нарушил тишину первым. — Живы — и хорошо. Остальное потом. Он хлопнул Олма по плечу и впервые за долгое время позволил себе нечто похожее на улыбку. Короткую, едва заметную, но она была. Матвей поднял голову и встретился взглядом с Хаулэ. Та смотрела на него с каким-то новым выражением — не жалости, не насмешки, а... интереса? Она едва заметно кивнула, словно говоря: «Видишь? А ты боялся, что ты лишний». Зяблик, окончательно проснувшийся и выбравшийся из-под одеяла, сидел на краю кровати и смотрел на Матвея своими огромными глазами. В них не было страха — только древнее, мудрое спокойствие существа, которое уже давно поняло: случайностей не бывает. — Так... — Матвей неловко переступил с ноги на ногу, переводя взгляд с Конри на девушек и обратно. — Я теперь в команде? — Нет. Два голоса прозвучали одновременно. Конри — ожидаемо, с его вечной настороженностью к чужакам. Но второй голос заставил всех удивленно обернуться. Виолетта. Она сидела на кровати, все еще машинально перебирая перья на крыле, и даже не подняла головы, когда произнесла это короткое, резкое слово. Но в нем было столько уверенности, что никто не решился переспросить. Конри, кажется, удивился не меньше остальных. Он открыл было рот, чтобы что-то добавить, но, встретившись взглядом с малиновыми глазами Ветты, почему-то передумал. Просто кивнул, подтверждая. — По... почему? — Матвей даже немного растерялся. Он ожидал отказа от Конри, но от Виолетты? Они же вроде нормально общались. Виолетта наконец подняла голову. В ее взгляде читалось что-то странное — смесь усталости, заботы и... страха? Она провела когтистой лапой по затылку, взъерошив и без того торчащие малиновые перья. — Для тебя это слишком опасно, — сказала она просто. — Ты видел, что здесь творится. Мы едва сами справляемся, а если с тобой что-то случится... — она запнулась, подбирая слова. — Лучше ты будешь прикрывать нас там, в школе. Если что. А то в прошлый раз мы попались на разных показаниях, директриса чуть не спалила... Она говорила это и вдруг поняла, что звучит почти как... забота? О ком? О патлатом гитаристе, который случайно влез в их безумную жизнь? Она смутилась и отвернулась, сделав вид, что очень занята вычесыванием пера на локте. Матвей моргнул. Переварил. И вдруг неловко усмехнулся: — То бишь я теперь... геройская секретутка? Ира фыркнула, закрывая рот ладонью. Тирана отвернулась к стене, но по ее напряженным плечам было видно — она тоже давит смешок. Матвей устало выдохнул. Разочарование было написано на его лице крупными буквами, но он не стал спорить. В конце концов, кто он такой, чтобы лезть в их войну? — Ладно... — он потер переносицу, собираясь с мыслями. — Значит, мне придумывать отмазки? Рассылать вам алиби на телефоны, чтобы вас не наказали? — он помолчал, и вдруг его глаза расширились. — Кстати, о наказаниях... А ваши родители знают, где вы? Ира, уже успевшая устроиться на подушке поудобнее, радостно отозвалась: — А мои? А мои знают? — передразнила она. — Добро пожаловать в клуб, чувак! Вступительный взнос — домашний арест за побег! — она заливисто рассмеялась, но в смехе этом слышались нотки обреченности. — Да уж, спасибо... — Матвей вздохнул. — Какой дальнейший план? Хоть это скажите. Конри шагнул вперед, и его голос снова стал жестким, командирским: — Никакого. По домам. Он обвел взглядом комнату — девушек, Зяблика, Матвея. — Мятежники на свободе. Ты, — он кивнул на Матвея, — о, герой из пророчества, свою миссию выполнил. Случайно, но выполнил. Дальше мы сами. Олм, до этого молча стоявший у окна, шагнул вперед и начал решительно выпроваживать девушек к двери. — Давайте, давайте, — приговаривал он, мягко, но настойчиво подталкивая Ирину к выходу. — Конри прав, вам здесь больше нельзя. Зяблик, проводишь? Лягушонок, уже нацепивший свой оранжевый дождевик, взял Хаулэ за руку своей перепончатой лапкой и важно зашагал к лестнице, волоча за собой удивленную девушку. Остальные потянулись следом — кто с ворчанием, кто с облегчением. Матвей уже собрался выходить последним, когда тяжелая ладонь опустилась ему на плечо, придерживая. Олм наклонился к его уху — так близко, что Матвей почувствовал запах пыли и пота. Голос лысого парня стал тихим, почти неслышным, но в нем звенела сталь: — С тобой свяжется наш человек. Ни слова об этом. Ни девахам, ни, тем более, Конри. — Он чуть отстранился, встретился взглядом с растерянными глазами Матвея и вдруг широко, почти дружелюбно улыбнулся. Подмигнул. И с силой толкнул парня в плечо, выпроваживая из комнаты так грубо, что Матвей едва не врезался в дверной косяк. — Вали давай, патлатый! — крикнул Олм уже в спину, и его голос снова стал обычным — громким, чуть насмешливым. Матвей вылетел в коридор, где его уже поджидали девушки. Хаулэ обернулась: — Ты чего застрял? — спросила она, но, увидев его лицо, осеклась. — Что он тебе сказал? Матвей открыл рот... и закрыл. «Ни слова об этом». — Да ничего, — выдавил он, чувствуя, как в кармане непривычно тяжело лежит телефон, который здесь, в Эссии, все равно не работал. — Прощались... по-свойски. Хаулэ прищурилась, но ничего не сказала. Только кивнула и отвернулась. А Матвей шел за ними к лестнице, и в голове у него крутилось одно: «Их человек. Со мной свяжется их человек. Что за...» Зяблик внизу уже открывал портал — та самая мерцающая синяя воронка, от вида которой у Матвея до сих пор перехватывало дыхание. — Домой, — коротко сказал лягушонок, пропуская всех вперед. Матвей шагнул в сияние последним, бросив прощальный взгляд на темную лестницу старой таверны. Ему показалось, или наверху, в проеме двери, мелькнула лысая голова Олма? А потом мир схлопнулся и выплюнул их в холодную ночь Котельска.