Проект "Химера"

Тронная зала княжьего терема встречала раннее утро золотым сиянием. Солнце только поднялось над горизонтом, и его косые лучи лились сквозь высокие узорчатые окна, расписывая старый паркетный пол причудливыми световыми узорами. Пол, некогда ровный и гладкий, теперь шёл волнами у стен — вековые корни, пробившиеся из-под земли, вздыбили доски, словно морскую зыбь. Они же, толстые, узловатые, обвивали колонны, что держали потолок, поднимались по стенам, а наверху, под самым сводом, распускались пышными ветвями с мелкой, тёмно-зелёной листвой. Воздух в зале был странным — пахло не ладаном и воском, как в былые времена, а сырой землёй, прелыми листьями и чем-то древним, лесным. Массивные двустворчатые двери с тяжёлым скрипом распахнулись, и в помещение вошли трое. Первым ступал мужчина средних лет. Длинные светлые волосы были заплетены в тугие косы, спадавшие на плечи и грудь. Тёмная ряса, простая, без украшений, скрывала его фигуру, а в руке он сжимал деревянный посох — не резной, не украшенный, обычный, будто подобранный в лесу. Но каждый, кто видел, как он идёт, понял бы: это правитель. — Годы обошлись тяжело со мной, — проговорил он, и голос его звучал глухо, с хрипотцой. — Чтобы обеспечить Эссии процветание, мне приходится жить бок о бок с этим... — он протянул руку, указывая на корни, оплетающие стены. И корни отозвались. Они потянулись к нему, словно живые, — медленно, почти ласково, коснулись пальцев, обвили запястье. Филимон не отдёрнул руку. Только поморщился, будто от боли, и корни тут же замерли, застыли. Рядом с ним, чуть позади, шла девушка. Те же светлые волосы, что и у него, — но собранные в две тугие косы до самого пояса. На ней было голубоватое платье, простое, но из хорошей ткани, а голову венчал железный обруч — не тяжёлая корона, а скорее намёк на неё. Она ступала неловко, то и дело озираясь по сторонам, разглядывая корни на стенах, свет из окон, трещины в полу. И, несмотря на весь этот монарший антураж, ноги её были босы — ступни, привыкшие к другой земле, к другому миру, осторожно ступали по холодному паркету. — Ваша светлость... — начала она и запнулась, словно пробуя слова на вкус. — Ам... что это? Филимон остановился, обернулся к ней. В его взгляде, усталом и больном, мелькнуло что-то тёплое — или только показалось? — Я же просил, Элина, — он вздохнул, провёл ладонью по короткой бородке, тронутой сединой. — Называй меня братом. Или хотя бы по имени. Элина моргнула. Брат. Слово всё ещё казалось чужим, ненастоящим. Она смотрела на этого человека — измученного, с тёмными кругами под глазами, с пальцами, которые то и дело непроизвольно сжимались в кулаки, — и пыталась найти в нём хоть что-то родное. — Филимон... — повторила она, пробуя имя на вкус. — Брат, что это? Она снова кивнула на корни. Замыкал шествие третий. Мужчина с более насыщенными, золотистыми волосами, стянутыми в тугой хвост на затылке. Та же тёмная мантия, что и у Филимона, но сидела на нём иначе — ладнее, что ли. Он держался на некотором отдалении, словно подчёркивая свою роль: он здесь, но не приближённый, не слуга. Скорее — наблюдатель. Или хранитель. Филимон указал на него посохом, и тот шагнул вперёд, нарушая молчание. — Это ветви Мирового древа, — произнёс он, и голос его звучал ровно, без эмоций, словно он читал лекцию. — Многие века назад по всей Земле семена таких деревьев проросли, породив эти... исполинов. Многие исследователи полагают, что именно им мы обязаны существованием магии. Он говорил спокойно, но в каждом слове чувствовалась уверенность знающего человека. Элина смотрела на него с любопытством — и с опаской. Что-то в этом мужчине было... не так. — Да, Станислав, спасибо, — Филимон кивнул и продолжил сам, пока процессия медленно двигалась к трону. — Эти деревья — как магические реакторы. Они создают магию буквально из ничего, из самой земли, из воздуха. Именно их силой я могу влиять на Эссию. Решать проблемы голода, засухи... — он запнулся. Они подошли к трону. Массивному, деревянному, почти языческому по виду — и полностью оплетённому корнями. Они обвивали подлокотники, поднимались по спинке, тянулись к потолку. Филимон с видимым усилием, кашлянув, опустился на сиденье. Корни тут же ожили, потянулись к нему, коснулись плеч, спины, но он лишь поморщился и продолжил: — Но каждый день... — он перевёл дыхание, — каждый день я борюсь с ним. За контроль над собственным телом. Он замолчал, и в тишине залы было слышно только, как скрипят корни, медленно, неумолимо врастая в плоть трона — и в плоть того, кто на нём сидел. Элина стояла перед ним, босая, в своём простом платье, и смотрела. На брата, которого не знала. На дерево, которое его пожирало. На мужчину с золотыми волосами, который наблюдал за всем этим с холодным спокойствием. — Зачем ты позвал меня? — спросила она тихо. Филимон поднял на неё глаза. В них была усталость. И что-то ещё — может быть, надежда. — Затем, что ты — моя сестра, — ответил он просто. — И затем, что ты — одна из них. Из тех, кого создала Раиса. — Он помолчал. — Ты чувствуешь это дерево, Элина? Чувствуешь, как оно поёт? Элина прислушалась к себе. И вдруг поняла: да. Где-то на грани сознания, едва уловимо, она слышала гул. Древний, глубокий, как биение сердца самой земли. — Что ты хочешь от меня? — спросила она, и в голосе её впервые за всё утро прозвучала твёрдость. Филимон улыбнулся — устало, криво, но искренне. — Пока — просто поговорить. Узнать тебя. А потом... — он перевёл взгляд на Станислава, замершего у колонны. — Потом посмотрим. Корни под потолком тихо шелестели листвой. Солнце поднималось выше, заливая тронный зал золотом. И в этом золоте, среди древней магии и чужой власти, стояла девушка из другого мира, пытаясь понять, кто она теперь. Филимон закашлялся — глухо, надрывно, так, что эхо прокатилось под высокими сводами и затерялось в ветвях Мирового древа. Корни на миг напряглись, будто вторили его боли, но тут же обмякли. Станислав бесшумно приблизился, вложил в его пальцы посох. Странно было видеть: массивный деревянный жезл, коснувшись ладони князя, словно успокоил дрожь. Филимон выдохнул, прикрыл глаза, и напряжение на его лице слегка отпустило. — Но зачем она сделала это? — голос Элины прозвучал тихо, но в этой тишине он отдался от стен, как удар колокола. — Зачем Раиса превратила нас в... это? Она замолчала. Сделала вдох — и позволила себе то, что ещё пару недель назад казалось немыслимым кошмаром. Из-под подола голубоватого платья показались сначала пальцы — неестественно длинные, покрывшиеся гладкой светлой кожей, а затем и вся ступня, трансформировавшаяся в птичью лапу с аккуратными когтями. Склеры её глаз почернели, радужки вспыхнули тем же белым светом, что у Виолетты и остальных, но с иным оттенком — чистым, почти прозрачным, как утренний лёд. Из-под лопаток с тихим шелестом вырвались крылья — огромные, белоснежные, с серебристым отливом на концах маховых перьев. Они распахнулись, заслонив на миг свет из окон, и так же плавно сложились за спиной. Элина сделала это так же естественно, как дышала. Сама. Без ошейника, без боли, без страха. Просто — захотела и стала. Она замерла на мгновение, прислушиваясь к себе, к этому новому, такому привычному уже телу, а затем выдохнула — и трансформация откатила назад. Когти втянулись, ступни обрели человеческую форму, чернота схлынула с глаз, оставив прежнюю голубизну. Крылья с тихим шелестом втянулись под лопатки, исчезая бесследно. Она стояла босая, в простом платье, и с интересом разглядывала свою руку, проводя пальцами по коже, под которую только что втянулись перья. — Интересно, — пробормотала она скорее себе, чем остальным. — Раньше я думала, что это больно. А теперь... словно всегда так было. Филимон смотрел на неё с тенью улыбки — усталой, но тёплой. — Кто знает... — ответил он на её прежний вопрос. — Тогда, много лет назад, я верил в неё. Верил, что она — гений, способный изменить мир к лучшему. — Он сжал посох, и костяшки его пальцев побелели. — Я верил, что Раиса решит проблемы этого мира так же, как сейчас я решаю проблемы Эссии. Он помолчал, глядя куда-то в сторону, сквозь корни и камень, сквозь время. — За десять с небольшим лет моего правления я сделал для этих людей больше, чем все князья до меня за столетия. Я научил их лечить болезни, которые раньше считались смертным приговором. Я принёс им знания, о которых они не смели мечтать. Я дал им безопасность — настоящую, а не ту, что обещают пустыми словами. — Голос его дрогнул, и он замолчал, переводя дыхание. Станислав, стоявший чуть поодаль, у колонны, оплетённой корнями, бесстрастно добавил: — Но многие из них отвечают мятежом. Филимон горько усмехнулся. — Пользуясь светом науки, своими знаниями и советами Оракула, мы со Станиславом решили почти все проблемы этого сказочного мира. — Он обвёл рукой залу, корни, ветви под потолком. — Почти все, кроме одной. Люди не хотят, чтобы их спасали насильно. Они не просили меня становиться их князем. Не просили этого дерева, этой силы, этой цены. — Он снова закашлялся, но на этот раз слабее, будто посох помогал удерживать боль. — И теперь они ненавидят меня за то, что я пытаюсь дать им рай. Элина подошла ближе. Её босые ступни неслышно ступали по паркету, огибая торчащие корни. Она остановилась в нескольких шагах от трона и посмотрела на Филимона в упор. — А ты? — спросила она просто. — Ты сам хотел этого? Филимон поднял на неё глаза. В них плескалась усталость, такая глубокая, что, казалось, её не вычерпать до дна. — Я хотел спасти мир, — ответил он тихо. — А теперь... теперь я сам не знаю, кто я — спаситель или пленник. Корни под потолком тихо шелестели, и в этом шелесте слышалось что-то древнее, нечеловеческое. Может быть, смех. А может — плач.