Напряжение

Упрямое стремление к равновесию породило то, против чего боролось. Каэдэхара по своей натуре был мягок и нежен, не привык питать беспочвенное недоверие к окружающим и видеть в любой подозрительной личности врага, но после встречи со Странником привычки, увы, пришлось изменить. Он возник из ниоткуда, словно и не было его никогда в этом мире. Впервые они встретились в довольно необычном месте. Вернее, место было самое обычное — дворик Академии в Сумеру, но обстоятельства… Кадзуха просто любовался цветами в одной из пустующих ротонд, а Странник, этот несносный юноша в чудаковатой шляпе, окликнул его с верхушки дерева, словно давнего знакомого. Не для чего-то важного, нет — ради короткого зрительного контакта и какого-то детского паясничества. Показав язык и скорчив рожицу, он исчез. Вторая встреча произошла в Фонтейне, куда команда Алькора отправилась спонтанно из-за внезапного торгового предложения. Сделка прошла на ура, поэтому счастливая и довольная Бэй Доу расщедрилась, позвав всю команду отпраздновать успех в какой-то местный ресторанчик. Всё шло превосходно: в стаканах блестела Фонта, напарники много разговаривали и смеялись, а местная кухня пришлась по душе каждому и казалась не чем иным, как благословением после долгих недель в плаваниях, где вокруг лишь солёная вода да рыба, такая же солёная и уже надоевшая до смерти. Рассказы капитана захватывали дух, а атмосфера в заведении призывала расслабиться, насладиться вкусной едой и приятной компанией. В какой-то момент грудь потревожило необъяснимое чувство тревоги, возрастающее с каждой секундой. Стоит ли описывать, как удивительно было заметить знакомую шляпу в помещении? Странник сидел за дальним столиком и улыбался с хитрым прищуром, болтая ногами под столом. Кажется, он планировал прожечь в Кадзухе дыру своим внимательным взглядом, потому что даже когда рядом со столиком возник официант со стаканом, судя по схожему цвету, Фонты, он продолжал неотрывно смотреть. Похоже, озадаченное лицо самурая изрядно веселило Странника, но стоило ему потянуть напиток через трубочку, как улыбки и след простыл. Сморщив нос, он с громким стуком отставил стакан в сторону и буркнул что-то себе под нос. «Гадость сахарная», — догадался тогда Кадзуха по движению губ. Ну а третий раз они столкнулись уже в Инадзуме. Требовалось решить кое-какие вопросы по поводу имущества клана, да и тоска по родине давала о себе знать, поэтому путешествие было воспринято с особой радостью. Кадзуха навестил старых друзей, побывал на нескольких островах и в целом отлично провёл время, если не брать во внимание один странный факт — за ним всюду по пятам следовал этот самый Странник. Порой ему приспичивало поиграть в гляделки или безобидно разыграть спутника с помощью силы глаза бога, но ничего большего. За две недели Кадзуха не услышал ни единого слова из чужих уст и не застал ни одной его трапезы, хотя ежедневно, готовя еду самому себе, предлагал и своему новоиспечённому спутнику. Ранним утром, когда лучи солнца пробивались из-за горизонта, а пушистые облака белели на фоне медового рассвета, Странника можно было застать таким же молчаливым, как и всегда. В такие моменты он нередко впадал в глубокую задумчивость, из которой его было совсем не легко вывести. Поначалу Кадзухе казалось, что подобным поведением его терпение и выдержку попросту испытывают. О чём таком занимательном можно раздумывать, когда даже прямые обращения не с первого раза долетают до слуха? И хоть Кадзуха имел безусловное право воспользоваться одной из таких ситуаций, чтобы ускользнуть прочь от ни с того ни с сего увязавшегося за ним чудака (грубовато, но чужое поведение и вся ситуация в целом были очень странными), каждый раз всё заканчивалось тем, что он окликал Странника, тот приходил в себя и они вдвоём встречали новый день. Так они и провели несколько недель, путешествуя по Инадзуме. Молчаливые прогулки стали неотъемлимой частью дня, — хотя, наверное, вернее будет сказать, что только так все дни и проходили. Странник никогда ничего не говорил, в любых ситуациях оставался безучастным, а все попытки Кадзухи сблизиться пресекал на корню, тем самым вызывая лишь больше вопросов, на которые, похоже, не собирался давать ответы. Но однажды Странник наконец заговорил. Голос у него оказался малость надменным, но бархатистым и приятным. Кадзуха вслушивался, завороженно смотрел на двигающиеся губы, а сердце отчего-то млело, не зная покоя. Однако слова, вылетевшие из чужих уст… Страдания нескольких поколений, упадок клана, потеря гордого имени. Неужели причиной всему этому был… он? Верилось с трудом. История казалась неправдоподобной, а может, дело было в том, что Кадзухе просто не хотелось в такое верить. В любом случае он предпочёл бы забыть, а лучше и вовсе никогда не испытывать смесь отчаянного негодования, злости и других эмоций, болезненно пронзивших что-то внутри в тот момент. Он не помнит, что сказал тогда, и что ему ответили. Не помнит взволнованного взгляда, пытающегося проникнуть в самую душу, и не знает, как тяжело вздымалась чужая грудь после его ухода. Странник отступил. У Каэдэхары было время побыть в одиночестве, чтобы всё хорошенько обдумать и разобраться в ситуации. И когда первичный шок поутих, на смену ему пришло обыкновенное спокойствие. Какие бы махинации с Ирминсулем там ни проводились и кем бы на самом деле ни являлся этот парень, возникший из ниоткуда, исход событий изменить не удалось. А тот факт, что Странник, выяснив всю правду о ложном убеждении в предательстве, преследовавшем его долгие годы, был готов сделать это ценой собственной жизни, уже говорил о многом. Кадзуха неустанно думал. Он путешествует по самым разным местам, знакомится с новыми культурами и встречает замечательных людей, а искусство Иссин подлежит возрождению благодаря его стараниям. Так разве ему плохо живётся? Разве может он жаловаться, когда в душе гармония, а весь мир стал его домом? И пусть по переписанному сценарию версия о произошедшем много лет назад была немного другой, Странник считал, что вина всё ещё всецело лежит на нём. Даже после неудачной попытки изменить ход событий он не отступил, а искал встречи с ним, искренне желая искупить грехи. И, честно, Каэдэхара предпочёл бы видеть, как он признаёт свои ошибки и исправляет их, нежели получает наказание, продиктованное слепой местью. В конце концов, ему тоже пришлось нелегко. Именно это он и сказал Страннику при их следующей встрече. На него тогда посмотрели удивлённо, а в глазах читалось явное недоверие, отчего в голове пронеслась пугающая мысль, что теперь, получив прощение, Странник исчезнет так же внезапно, как и появился. Да, именно «пугающая». Было странно признавать, но Кадзуху тянуло к нему, причём почти в той же мере, что к свободе и странствиям. Даже после раскрытия всех карт. Даже при таком строптивом характере. Даже если он не знал его настоящего имени. И именно поэтому Кадзуха предложил путешествовать вместе и поначалу был уверен в своём решении, но, увы, дела шли не так гладко, как хотелось бы. Напряжение. Пожалуй, именно это слово как нельзя лучше описывало всё то, что происходило между ними. Напряжённые взгляды, напряжённые касания, напряжённые ситуации. Даже воздух порой казался напряжённым, и они оба задыхались всем этим неперевариваемым напряжением. Кадзуха всё пытался найти причину такой перемены, но она ускользала от него так же быстро, как Странник отводил глаза, когда его внимательный взгляд начинал ощущаться чуть ли не физически; как краснели собственные щёки, когда случалось поймать себя на странного рода мыслях; как они отдёргивали руки, стоило им случайно соприкоснуться пальцами. Однако Кадзуха не промах, и поэтому, когда до отбытия из Инадзумы остаётся всего ничего, находит выход из ситуации. Вернее, он находится сам, когда до слуха долетает случайный разговор прохожих, но ведь так даже лучше, правда? Получается, сама судьба позаботилась об их отношениях. Потому что, ну, какое место подходит для снятия напряжения больше, чем горячие источники? Распинаясь перед Странником о том, каким огромным упущением было бы покинуть Инадзуму, так и не опробовав то, чем она славится, и наблюдая за чужой реакцией, Кадзухе начало казаться, что идея изначально являлась не самой удачной. Он переживал, долго и тщательно подбирал слова, однако ответ — на удивление, положительный — был получен и все сомнения как рукой сняло. И вернулись они, эти сомнения, только сейчас, когда Кадзуха понял, что для того, чтобы залезть в воду, придётся раздеться. Разумеется, это не было великим открытием. Просто он не учёл, что может чувствовать себя так… неловко? Он не стеснялся своего тела — напротив, как и полагалось наследнику известного клана и обученному самураю, он был в довольно хорошей форме. И всё же не каждый день приходится оголяться перед посторонними, пусть и невероятно привлекательными. Хотя, пожалуй, в этом и была вся проблема. Что же касалось Странника, то он не видел причин церемониться. Без колебаний сбросив с себя одежду и ничем не прикрываясь, он стоял у ступенек к источнику, всматриваясь в водную гладь. Изгибы изящного тела завораживали, заставляли кулаки то сжиматься, то разжиматься, а глаза бегать туда-сюда, и Каэдэхара не понимал, что с ним творится. Вернее нет, он всё прекрасно понимал, но было неясно, почему это происходит. Что он, подросток в самом разгаре пубертата, что ли? Странник вдруг оборачивается и ловит чужой взгляд, самодовольно хмыкая. — В чём дело? Стесняешься? Кадзуха вздрагивает и тушуется. Слабо качает головой и мычит что-то неразборчивое, берясь за пояс своих хакама, а слух улавливает тихий смешок. Что ж, он и вправду сейчас нелеп — такой неуклюжий и медлительный, а от былого самообладания не осталось и следа. — Да что ты там возишься? — недовольно спрашивает Странник спустя несколько минут ожидания. Кадзуха отважно борется с желанием посмотреть на него снова и лишь слабо улыбается, разбираясь с очередным узлом. — Застёжек много. Можешь не ждать. Но когда, напомните, Странник следовал чужим советам? Верно, никогда. До слуха доносится громкое цоканье, и воображение уже само вырисовывает, как раздражённо закатываются чужие глаза в этот момент — уж слишком часто именно так и происходило. Странник хмурится и подходит близко-близко, почти вплотную, заставляя взгляд в панике цепляться за что угодно, лишь бы не упасть на чужое… ну, наверное, это можно назвать достоинством, раз уж оно такого размера? Каэдэхара мысленно даёт себе пощёчину. Хочется провалиться сквозь землю, когда чужие руки перехватывают его собственные и с определённой резкостью отводят в сторону. — Не стыдно, что в свои-то года с собственной одеждой справиться не можешь? — Странник заглядывает прямо в лицо, вынуждая задержать дыхание. Кадзуха нервно сглатывает, когда понимает, что всего несколько сантиметров и… — Бедный, как же ты сексом занимаешься, м? Пока девушке лифчик расстегнёшь — уже всё упадёт. Кадзуха думает, что ему послышалось. Не то чтобы Странник любил заниматься подбором правильных слов, но такое… Он отшатывается в сторону, прикасаясь к разгоревшимся щекам, а на лице напротив расцветает весёлая усмешка. Проходит ещё несколько секунд, и Странник уже в открытую заливается смехом, театрально вытирая невидимые слёзки с уголков глаз. — Ну-ну, Каэдэхара, только не говори, что… — Нет, конечно! — восклицает он вдруг, уже не справляясь с поднявшейся в сердце бурей. Взгляд так и норовит вновь скользнуть ниже, и он всеми силами удерживает его на чужих плечах, груди, шее, — что тоже не особо хорошо, если честно, потому что эти части тела не отличаются меньшей привлекательностью, — но посмотреть в глаза Страннику сейчас кажется чем-то невозможным. Легче достать катану из ножен и отрубить себе руку. Ну или кое-что другое, да. Странник не скупится на очередную усмешку и в задумчивой манере накручивает на палец прядь волос. — Ну раз не девственник, то вперёд. Он разворачивается и ступает обратно к воде, и в каждом его шаге, каждом движении и слове, брошенном легко и необдуманно, чувствуется что-то грациозное, божественное. Неудивительно, если учитывать все особенности его происхождения. В любом случае факт остаётся фактом: Странник чертовски горяч. И Кадзуха понятия не имеет, что с этим делать. Он тушуется и хочет спросить, какое значение это имеет и какая здесь вообще присутствует связь, но понимает, что нормального ответа не получит, а потому просто возвращается к своей одежде и старается побыстрее справиться со всеми уже порядком надоевшими узелками, пуговицами и застёжками. Благо, Странник оставляет его в покое и даже не пилит взглядом, отдав предпочтение разглядыванию интерьера. Зона, которую они выбрали, была лаконично и приятно обставлена в традиционном инадзумском стиле. Бордовые азалии молчаливо переливались в свете луны, а круглые кусты мискантуса, обложенные камнями, едва слышно шелестели от лёгкого ветерка. Над невысоким забором возвышался клён, отпустивший несколько своих листьев на волю. Приземлившись на водную гладь, они образовали секундную рябь, после чего замерли. На крупных камнях по бокам от спуска расположились искусные бонсаи, резные деревянные фигурки бакэ-дануки и подносы с пиалами под сакэ. Заприметив одну из таких, Странник незаметно улыбается сам себе. Дразнить самурая было весело. Казалось, даже слепой увидит краснеющие на ровном месте щёки, глухой услышит тяжёлые вздохи, а немой с радостью посмеётся над смешными оговорками во время внезапных приступов смущения. Кадзуха был глуп, если полагал, что прячет свои чувства достаточно хорошо. Возможно, для такой же молодой и наивно влюблённой девицы — да, но не для Странника, который видел всего Каэдэхару насквозь. Ежедневные убеждения в том, что на него не держат зла или обиды, сделали своё дело, и он наконец принял тот факт, что никому ничего не должен. Кадзуха, кажется, был счастлив просто быть рядом. Он мирился с нелёгким характером и стойко выдерживал даже какие-то резкие словечки, никогда не требуя измениться. Поначалу с трудом верилось, что существо настолько мягкое и доброе способно действительно наслаждаться подобной компанией. Странник не понимал, что приятного в том, чтобы путешествовать с куклой презираемого архонта, убившего дорогого друга и лишившего стольких людей родных и близких, желаний и смысла существования во время Охоты и войны. А как насчёт того, что сам Странник из прошлого этому раздору и поспособствовал? И, конечно, его ошибки, из-за которых известные кланы лишились своих чистых и безупречных имён, а ещё… В общем, список его прегрешений длинный, можно долго перечислять. Однако время доказало обратное. Ему всецело доверяли и не желали возмездия, а потому вечное недоверие и ожидание подвоха сменились обыкновенным интересом. Сердца у него хоть и не было, но из раза в раз мягкая улыбка выстреливала как будто именно туда, заставляя тёплое чувство разливаться в груди, а шестерёнки в голове крутиться так, что улыбаться хотелось самому. Странник мог бы убедить себя, что не знает причину таких ощущений, игнорировать их или вовсе подавить. Но ради чего? Судьба была жестока к ним обоим, так разве имеет ли она право осуждать жажду такой необходимой любви и желание подарить её в ответ? Вот и Странник считает, что нет, не имеет. Давным-давно сумерские учёные выделили основные виды любви, существующие независимо друг от друга. И очевидно, что между двумя юношами, сгорающими изнутри от необъяснимого влечения друг к другу, местечко по соседству с платонической любовью делит кое-что гораздо, гораздо интереснее. Странник тянется за пиалой, чтобы налить немного сакэ. Он особенно сильно выгибается в спине и, чувствуя на себе внимательный, в какой-то мере даже голодный взгляд, не сдерживает победной ухмылки. Он знал, что поднятие непристойных тем и решительные действия раззадорят чужой дух, так что его слова и маленькая шалость оказали как раз нужный эффект. И всё же, Кадзухе терпения не занимать, а потому придётся постараться. В любом случае, это только начало игры, в которой победители — они вдвоём. Кадзуха нервно сглатывает, наблюдая за происходящим. Ведал ли Странник, что творит, когда принимал такую откровенную позу? Сумасшествие какое-то… Он глубоко вздыхает и укладывает одежду, с которой наконец удалось разобраться, на один из крупных камней близ воды, после чего наконец ступает вперёд. Странник оборачивается на тихий всплеск и, не отнимая пиалы от губ, окидывает Каэдэхару оценивающим взглядом, от которого очень хочется съёжиться. Он держится и не делает этого только потому, что будет странно объяснять, как в горячей воде к нему якобы подступился озноб. Желание посмотреть, увидеть хотя бы ещё разок навязчиво крутится в голове, и Кадзуха, сам того не осознавая, бросает быстрый взгляд в сторону своего спутника. Странник весь такой распалённый, с малость поалевшими плечами и щеками, влажными волосами и туманным взглядом. Дышит глубоко, и грудь равномерно вздымается, а острые ключицы так и просятся, чтобы по ним провели пальцами, коснулись губами и… Ну уж нет, он сильнее своего члена. Кадзуха останавливается настолько далеко, насколько позволяют размеры источника. Он опирается на руки по бокам от себя и закрывает глаза, пытаясь полностью игнорировать чужое присутствие. Вода прозрачная, и Странник может беспрепятственно рассмотреть всего его так же, как сам Кадзуха рассматривал чужое тело каких-то пару минут назад. Если бы тогда ему сказали, что испытываемое в моменте смущение — и близко не предельное, он бы просто развернулся и ушёл. Потому что разыгравшаяся внутри буря не на шутку пугает, будоражит сознание, почти физически мешает и… О нет. Нет-нет-нет. Только не это. Проигрыш. Мгновенная смерть. В теле зарождается знакомое ощущение, и Каэдэхара готов убить себя собственноручно, лишь бы избежать такого позора. Он скрещивает ноги и пытается расслабленно вздохнуть, хотя никаким расслаблением в данной ситуации и не пахнет — наоборот, только напряжением в низу живота и безысходным положением дел. Молясь всем семерым Архонтам сразу, он приоткрывает один глаз и, к величайшему своему облегчению, обнаруживает, что Странник вообще смотрит куда-то в сторону, а значит, ничего не увидел. Но стоило первичному беспокойству утихнуть, как нагрянуло новое, захлёстывая взбудораженную душу неизбежной волной. Буквально. Странник взмахивает рукой и, пока Каэдэхара пытается оправиться от внезапного нападения и жмурится от попавших в глаза брызг, в один рывок преодолевает расстояние между ними. Кадзуха ничего не понимает и не видит, но прекрасно чувствует чужое присутствие, потому что оно очень явно и настойчиво даёт знать о себе через одно короткое мгновение. Губы Странника, обычно покусанные и малость шершавые, сейчас кажутся до того мягкими и нежными, что чуть позже, когда в голове появится хоть капля ясности, Кадзуха обязательно придумает красивое поэтическое сравнение. Но целует он настойчиво, с заметным напором и налегает на ослабленное шквалом неожиданностей тело, упершись в скользкие от влаги бортики за чужой спиной, а когда вспоминает, что ёмкость лёгких обычного человека имеет значительные ограничения, отстраняется. Кадзуха вбирает воздух ртом и смотрит туманно, едва ли осознавая, что только что произошло. Он откашливается от попавшей внутрь воды и собирается что-то сказать, но Странник не упускает момент и повторяет свои действия вновь, на этот раз пуская в ход язык. Кадзуха вжимается в каменную стенку позади себя и не отдаёт себе отчёт, когда открывает рот шире и отвечает на поцелуй. Он тянется рукой к чужой щеке, но её резко перехватывают на пару со второй и сжимают почти до боли, отчего из груди вырывается что-то между мычанием и стоном. А в следующую секунду происходит то, что в одно мгновение выбивает из него все остатки самосознания и выдержки. Странник встревает коленом между ног, разводя их в стороны, и решительно тянется свободной рукой ниже, вынуждая запрокинуть голову назад и дать дрожащему голосу разрезать ночную тишину. Кадзуха искренне надеется, что прямо сейчас они единственные посетители этого заведения. Он широко раскрывает глаза, когда ему не дают ни секунды, чтобы опомниться, а с губ слетает новый звук, стоит руке внизу сжаться плотнее и быстро провести несколько раз по всей длине. Странник не скупится на смешок и склоняет голову набок, неотрывно наблюдая за чужой реакцией. — Неужели это твой предел, самурай? Думал, твоя выдержка покажет себя с лучшей стороны. В шею приходится несколько влажных поцелуев, и Кадзуха рвано выдыхает, качая головой, хотя половину слов вообще не услышал и понятия не имел, на что отвечает. До чего же там, внизу, горячо, до невозможности приятно… Внезапно рука останавливается на основании, крепко сжав его, и сам Странник тоже замирает. Он выжидает нужный момент и демонстрирует свой прямолинейный нрав в наиболее доходчивой манере, когда льнёт ближе и опаляет и так раскрасневшееся ухо горячим дыханием. — Что, хочешь трахнуть меня? — шепчет он негромко, но эти слова оказывают обратный, оглушительный эффект. Потому что после такого в голове у Кадзухи остаётся целое ни-че-го. Странник отстраняется и вызывающе улыбается, поднимая подбородок выше. Он сжимает руку крепче, когда не получает ответа так быстро, как хотелось бы, и, видя, как отчаянно заламываются светлые брови, довольно усмехается. — Ну же, скажи и не разочаровывай меня, Кадзу. Свободной рукой он тянется к чужому лицу, заправляет несколько светлых прядей за ухо и оглаживает линию челюсти, примеряя место для следующего поцелуя, а Каэдэхара готов поклясться, что звёзды видит от такого обращения, нарочно произнесённого столь ласково и нежно, что верится в услышанное с трудом. Но что гораздо сложнее, так это удерживать себя в сознании прямо сейчас, ведь чувств и эмоций становится до такой степени много, что это представляется едва возможным. Странник расслабляет хватку на чужих запястьях и сам становится словно бы мягче, отдаваясь процессу. Он тянется за новым поцелуем, а Кадзухе приходится приложить огромные усилия, чтобы собрать остатки воли в кулак. Он размещает ладонь между их лицами с намерением сделать паузу, однако сам же с огорчением вздыхает, когда хватка внизу ослабевает. Желание дотронуться до возбуждения хотя бы самому с трудом, но подавляется, потому что, увы, это желание только мешает и так еле как найденной концентрации. — Постой, всё это слишком… — Быстро? А разве это важно? — порывисто перебивает Странник, выгибая бровь. Он скрещивает руки на груди, но совсем скоро переносит их на чужие плечи, чтобы как бы невзначай огладить. — Ты отвратительно скрываешь свои чувства. Мне хватило пары дней, чтобы понять. Кадзуха открывает рот, но вдруг понимает, что не может выдавить и слова. Так значит, все его попытки быть сдержанным и незаметным оказались напрасны? Но он же… Он ведь не единственный, кто странно себя вёл! — А ещё ты тормоз. Все мои намёки — мимо. Чужое колено между ног мешает здраво мыслить, и Кадзуха ёрзает, чтобы отвоевать себе хоть каплю личного пространства. Безуспешно. Ах, так вот оно что. Прямолинейность Странника неоднократно давала сбой, а он не заметил? Что ж, тогда, видимо, правда тормоз. Он чувствует, как руки на плечах сжимаются, после чего скользят ниже, к груди. Вздрагивает, когда на контрасте с ленивыми поглаживаниями его щипают за сосок, а к щекам приливает жар, хотя, казалось бы, запас смущения организма уже давным-давно исчерпан. — Уж прости, но ты вынудил меня взять всё в свои руки. Буквально, раз уж на то пошёл разговор. Кадзуха нервно усмехается и отводит взгляд, но понимает, что долго так продолжаться не может. Он тянется ближе, глуша остатки неуверенности внутри, и, кажется, видит своё отражение в глазах напротив. Такой же разгорячённый и отчаянно желающий, как и Странник перед ним. Впрочем, любуется таким он недолго, потому что находятся дела поважнее. Чужие губы манят, а касания заставляют хотеть больше. Странник сам по себе весь такой — сводящий с ума, притягивающий, как магнит. Кадзуха принимает более-менее устойчивое положение и кладёт руки на его талию, несильно сжимая на пробу. Ответом на это становится тихое мычание в поцелуй, и, честно, от этого сносит крышу настолько, что ноги подкашиваются. Его просят не медлить, но Кадзуха, отстранившись на секунду, качает головой. Даже в таком мучительном возбуждении проглядывалось искреннее беспокойство за чужое состояние и он опасался причинить боль своей поспешностью. — Смазка, — твердит он между поцелуями, и Странник закатывает глаза, обречённо вздыхая. — Кажется, ты забыл, что я не человек. Я выдерживал боль и мучения, малейшую часть которых не выдержит ни одно человеческое тело. Мне не занимать выдержки. Используй меня, как пожелаешь. Считай, что я весь — твой. Кадзуха застывает. Внутри что-то болезненно сжимается, и он на несколько секунд впадает в ступор, прежде чем находит в себе силы что-либо сделать. Ласково, насколько только способен, он проводит пальцами по чужой щеке и со всей присущей моменту сердечностью вглядывается в часто моргающие глаза. А Странник либо очень хорошо притворяется, либо действительно не понимает, в чём дело. Он выгибает бровь, и Кадзуха предугадывает вопрос, прежде чем тот успевает сорваться с дрогнувших уст. — Те события в прошлом, и я не хочу, чтобы тебе хоть однажды пришлось испытывать подобное снова. Рядом со мной тебе не должно быть больно или неприятно, понимаешь? Странник отводит взгляд и незаметно для себя сжимает чужие плечи сильнее, а Кадзуха продолжает с надеждой ждать. Он приближается и аккуратно, почти невесомо касается губами сначала щеки, а потом кончика носа, заставляя Странника вновь закатить глаза и цокнуть. Однако в противовес напускному раздражению он всё-таки кивает и подставляется под ласки, в глубине души надеясь больше не возвращаться к этой теме. Он создаёт много брызг, когда внезапно подпрыгивает и обхватывает крепкий торс ногами, выбивая из Каэдэхары удивлённый вздох. Тянется куда-то к камням и растениям за его спиной и выуживает оттуда что-то маленькое. Кадзуха молча следит за чужими действиями и изумлённо хлопает глазами, не до конца понимая, что к чему. — Что? — насмешливо начинает Странник. — Ты нравишься мне, и я знаю, что нравлюсь тебе. По-моему, было очевидно, что здесь произойдёт что-то интересное. Он невозмутимо подносит флакон с бесцветной жидкостью ко рту и открывает его зубами. Не разрывая зрительного контакта, выливает несколько капель на пальцы и заводит руку назад. — В воде проблематично, — шепчет он, прикрыв один глаз. — Но этой смазки должно хватить надолго, она специ… Голос срывает тихое шипение, и Кадзуха подрывается, протягивая руки вперёд. — Больно? Давай я? Странник мотает головой и чуть морщится. — Не торопись, — просит тихо-тихо, всё ещё сомневаясь в том, как будет лучше. Кадзуха целует в уголок губ и заправляет за ухо несколько тёмных прядей, прилипших к лицу из-за постоянно поднимающегося от воды пара. Он добавил бы бесконечное множество убеждений по типу тех, что и так звучали из его уст каждый день, — в конце концов, они здесь ради удовольствия, а не мучений, а значит, комфорт друг друга важнее чего-либо ещё, — но по одному лишь взгляду понимает, что всё это уже прекрасно известно Страннику. Он может быть груб с окружающими, но никогда не пожелает зла на пустом месте. Привык прикрываться безразличием и казаться малодушным, но без раздумий поможет в трудной ситуации, ничего не потребовав в ответ. Он редко считается с собственным «я», относится к себе с пренебрежением и подавляет эмоции из-за болезненного опыта в прошлом, однако в глубине души, ранимой и чувственной, до сих пор теплится простое желание, свойственное каждому живому существу — быть нужным и любимым. Странник может считать, что не достоин лучшего, и в этом его главная ошибка, над которой Каэдэхара упорно работает. Эта работа проявляется во всём: во внимательных взглядах, правильно подобранных словах и незначительных, как может поначалу показаться, действиях. Поэтому даже если Страннику понадобится ещё много времени, чтобы убедиться в том, что чужая забота — не что-то пустое и фальшивое, ему в этом обязательно помогут. Кадзуха встряхивает головой, чтобы сфокусироваться на реальности. Странник, такой раскованный и трепетный перед ним, слегка прогибается в спине для удобства и оборачивается, чтобы лучше контролировать весь процесс. Он ищет опору, и Кадзуха с радостью предоставляет её, нежно, но крепко обвивая стройную талию руками. Он целует тёмную макушку и шепчет что-то ободряющее, чтобы отвлечь от неприятных ощущений, раз уж ему самому не дали возможность сделать всё максимально медленно и осторожно. Странник ничего не отвечает, лишь улыбается краешком губ, а спустя время как-то особенно томно вздыхает, внезапно вздрогнув в чужих объятиях. Вот оно. Странник выпрямляется, смотрит внимательно-внимательно и дышит тяжело, рвано. Он предупреждающе поднимается на носочки но, прежде чем Каэдэхара догадывается, что от него хотят, сам располагает чужие руки, как требуется, и подпрыгивает вверх. Снова обвивает торс ногами, и снова Кадзуха вздыхает удивлённо, как впервые. Странник снисходительно улыбается, протягивая руку вниз, и только тогда собственное возбуждение, о котором на время забыли из-за необходимых приготовлений, ощущается в полной мере. Кадзуха думал, что видел звёзды недавно, стоило Страннику назвать его так ласково, как никто и никогда ещё не называл. Но теперь, когда там, внизу, становится настолько горячо и влажно, — хотя он и так всё это время находился в горячей воде, она в сравнение не идёт, — что перехватывает дыхание, ему кажется, что он не видит вообще ничего. В глазах темнеет от стольких ощущений сразу, и он приоткрывает рот в исступлении. В точности как и Странник, который, видимо, не ожидал, что несколько пальцев не сравнятся с настоящим размером. Проходит несколько секунд, и он сильнее напирает на Кадзуху, который выходит из первичного ступора и спешит помочь. Он призывает расслабиться, гладит большим пальцем кожу на бёдрах и напоминает, что не нужно торопиться. Странник вроде бы кивает, но всё равно продолжает насаживаться, не давая телу привыкнуть должным образом, и тогда приходится в спешке перенять инициативу на себя. Кадзуха поднимает обмякшее тело чуть выше, чтобы бёдра оказались над уровнем воды, и осторожно выходит. Подавленный всхлип из чужих уст отзывается в сердце ноющей болью, и он в утешающей манере касается дрогнувших губ своими, параллельно нащупывая где-то сбоку уже открытый флакон со смазкой. Просит Странника держаться крепко и, выдавив немного на пальцы, даёт жидкости время согреться. Один палец входит с лёгкостью, как и второй, а вот с третьим приходится повозиться. Рваное дыхание греет шею, а мокрые руки зарываются в такие же мокрые волосы. Странник перебирает светлые пряди, изредка задерживаясь на алой и сжимая её особенно крепко, но совсем не больно, а Кадзуха отслеживает, как сжимаются стенки вокруг пальцев, иногда раздвигая их внутри для лучшего эффекта. Не проходит и пары минут, прежде чем чужое тело в его руках полностью расслабляется, а дыхание выравнивается, отчего радостная улыбка сама по себе расцветает на лице. Кадзуха вынимает пальцы, когда чувствует, как на них начинают насаживаться самостоятельно. Рядом с ухом раздаётся разочарованное мычание, и он с каким-то необъяснимым удовольствием подмечает у себя в мыслях, что они поменялись ролями. — Теперь готов? — учтиво спрашивает он, внимая реакции на свои слова. Странник бросает на него нечитаемый взгляд, в котором, впрочем, всё же прослеживается что-то предвкушающее. Он слегка приподнимается, чтобы было удобнее начать, и кивает, давая знак продолжать. На этот раз всё происходит быстрее и намного более плавно. Боли нет совсем — только секундное замешательство, за которым следует приятное чувство заполненности. Они оба замирают, когда член входит до самого основания, и выжидают немного, не отрывая глаз друг от друга. Странник решается первый. Он приподнимается и опускается обратно, звучно выдыхая. Повторяет свои действия несколько раз, покрепче сжав чужие плечи, и откидывает голову назад, постепенно давая голосу больше воли. У Кадзухи внутри всё скручивается, сворачивается в неведомый кокон, из которого выпархивают, кажется, сотни бабочек, стоит услышать сладкие, словно тягучий мёд, стоны. Они ласкают слух, а напряжение внизу то ли растёт, то ли утихает от долгожданной стимуляции. Непонятно, что из этого, но одно ясно точно — всё это до невозможности приятно. Всплески воды, тяжёлые вздохи и тихие всхлипы наполняют пространство, затуманивая разум. Каэдэхара перенимает инициативу на себя и толкается вперёд, поддерживая покладистое тело, а Странник так же продолжает насаживаться самостоятельно, изрядно помогая процессу. Он незначительно возвышается, и всё же такое положение имеет явное преимущество, так как обсыпать чужое лицо поцелуями становится как никогда удобно. Удивляясь внезапному порыву нежности, он прикасается к закрытым векам и нахмуренному лбу, сцеловывает капли воды с висков и добирается до волос, тут же решая заняться и ими тоже. Вдыхает знакомый аромат, такой любимый и кажущийся уже родным, с наслаждением зарывается в мягкие прядки пальцами и несильно оттягивает их, выдыхая что-то неразборчивое. В голове вдруг возникает тоскливая мысль, что он может беспрепятственно выстанывать имя Кадзухи. Громко, с упоением, без какого-либо стеснения и, вообще, как только пожелает. И в самом этом нет ничего тоскливого — напротив, одно лишь знание этого возбуждало ещё сильнее. Но вот сам Кадзуха, даже если Страннику приходились по душе все те «люблю», «замечательный» и «лучший», беспорядочно вылетавшие из его уст, мог ограничиться только этим. И дело даже не в том, что он не знал настоящего имени своего ненаглядного, а в том, что его и вовсе не было. Когда угол проникновения немного меняется, Странник роняет особенно громкий стон и вытягивается, самозабвенно закрывая глаза. Он треплет и так взъерошенные волосы и наклоняется ниже. — Придумаешь мне потом хорошенькое имя, ладно? — с жаром выдыхает он прямо в приоткрытые губы и тут же коротко целует их. — Заодно проверим твой вкус и… Договорить не получается. Хватка на талии становится крепче и основательнее, а темп сменяется на более быстрый и резкий, отчего голос несдержанно вырывается из груди и отлично дополняет собой картину всех звуков прекрасной лунной ночи. — Разве в моём вкусе можно сомневаться после того, как моё сердце выбрало тебя? Дыхание Каэдэхары тоже сбито, а голос дрожит, но в его словах слышится что-то непоколебимое и прочное, словно сказанное — нечто само собой разумеющееся, непреложная истина и неопровержимый факт, известный всем и каждому. Он подбирается к чужой шее и припадает к ней губами. Одна багровая метка следует за другой, расцветая алыми бутонами на светлой коже. Странник душит в себе блаженный стон и хватает Каэдэхару за подбородок. Наслаждаясь его секундным замешательством, он влезает в приоткрытый рот, а нетерпеливый голос всё-таки достигает своего, находя выход в тихом скулеже. Странник вряд ли когда-нибудь признается, но эти внезапные признания и слова о любви сносят крышу, заставляют краснеть и отнекиваться, даже если хочется услышать больше и больше. А Кадзуха всё это чувствует и понимает. Он продолжает шептать всякий влюблённый бред, стараясь вобрать в лёгкие побольше воздуха между поцелуями. Сделать это тяжело, потому что на него напирают так, что отстраниться совсем не получается, а напряжение внизу всё возрастает и возрастает, прося больше, сильнее и быстрее. Он чуть прикусывает чужую губу, и Странник от такого стонет протяжно, с чувством. Он отстраняется, но в ответ щипается за бок, чтобы всё было честно. Кадзуха смеётся, однако улыбка быстро сходит с его лица, когда та самая необходимость в большем полностью и без остатка завладевает разумом, подчиняя себе и тело. Он сжимает руки надёжнее, но в мыслях проскальзывает беспокойство о возможных синяках, и потому с губ слетает какая-то едва обдуманная просьба. Странник подчиняется и крепче обхватывает торс ногами, вновь опираясь руками на плечи. Он весь трепещет и сжимается, стонет громче прежнего, когда толчки начинают производиться с таким рвением, что даже самому ничего делать не приходится — только держаться получше и оставаться в сознании, что из-за переизбытка чувств и ощущений кажется совсем не лёгкой задачей. Непонятно, как Кадзуха находит в себе силы на очередные нежности. Он примыкает к чужой груди, хочет обсыпать её поцелуями, но Странник на нём внезапно так сильно сжимается, что в глазах темнеет, а ноги подкашиваются. Вместо поцелуев с губ слетает хриплый стон, а брови дрогают и сдвигаются. Он замирает на пару мгновений, но отчаянный голос сверху просит, умоляет продолжить, поэтому ослушаться Кадзуха не смеет. Собрав остатки воли воедино, он с закрытыми глазами толкается ещё несколько раз, выбивая из напряжённого до крайности тела вздохи один за другим. Каждое движение вызывает уйму брызг, приближает к пику, преобразует реальность во что-то невообразимо мнимое. Голоса срываются у обоих, когда очередной, на этот раз уже последний толчок заставляет стенки сжаться особенно сильно. Сгорая в предельной секунде заветного момента, они вдвоём задерживают дыхание, пока их тела наконец не сдаются. Обессиленные, они льнут ближе друг к другу, часто и глубоко дыша, а когда становится чуть легче, сходятся в поцелуе. Не таком, как все прежние — лёгким и отвлечённым, малость ленивым, но всё ещё мягким и нежным. Странник заламывает брови, стоит ощутить уже непривычную пустоту внизу. Он немного ёрзает на месте, но вскоре опускается на затёкшие ноги, выдыхая от такого же непривычного чувства опоры. Обвивает чужую шею, прижимается к часто вздымающейся груди и закрывает глаза, вслушиваясь в шумное биение сердца. Кадзуха медленно водит рукой по мокрой спине и утыкается носом в макушку. Вбирает в лёгкие приятный аромат, пленяющий душу, и расплывается в улыбке, позволяя утомлённым векам опуститься. — Люблю. Водная гладь замирает, ветер тихо колышет листву и летит дальше, обволакивая два уставших тела.