Старый гость

Неприятное ощущение холода, словно ледяная ладонь, медленно скользнуло по спине, вызывая целый табун мурашек, побежавших по всему телу. Горло снова пересохло, ощущаясь как наждачная бумага. Сколько он уже так лежит? Неужели он снова потерял сознание? Неужели время растворилось, оставив его наедине с этой давящей пустотой? Сколько времени прошло с того момента, как он тут очутился? Руки болят. Каждая костяшка руки пульсирует, отзываясь тупой болью, а кровь уже взялась тёмной, жёсткой корочкой на тыльной стороне ладони, неприятно прилипнув к коже, словно засохшая печать пережитого кошмара. Мысли метались, словно стайка испуганных птиц, отчаянно пытаясь собрать разрозненные осколки в единую картину, расставить события в хоть какой-то хронологический порядок. Что-то случилось, что-то неуловимое, но тяжелое, что не давало ему покоя, шепча на краю сознания. Он снова что-то забыл. Он был в этом абсолютно уверен, почти физически ощущая зияющую пустоту там, где должна была быть важная информация. Что-то вылетело из головы, словно камень из пращи, и совершенно не хотело в неё возвращаться, оставляя за собой лишь липкое чувство тревоги. Глаза медленно, словно нехотя, приоткрылись, и перед ним предстали переплетенные ветви того самого дерева. Теперь, при слабом свете утренней зари, он убедился, что это был старый, могучий дуб. На его шершавой, морщинистой коре отчетливо виднелись темные, запекшиеся следы собственной крови, оставленные им ранее, как безмолвное свидетельство ночной агонии. Приняв сидячее положение, он невольно поёжился, пытаясь хоть немного согреться в утренней прохладе, которая пронизывала до костей. Обычная лёгкая рубашка совершенно не помогала в этом деле, лишь подчёркивая зябкость. Взгляд его потупился куда-то вдаль, бесцельно скользя по пейзажу, но так и не мог зацепиться за что-то определённое, словно потеряв фокус. Мысли всё так же путались в голове, которую пронизывала острая, давящая боль, не давая сосредоточиться. Только скрежет карандаша, царапающего бумагу, вывел парня из некого оцепенения, похожего на траур по самому себе, и заставил медленно повернуть голову вправо. На каком-то замшелом пеньке, присев словно лесной дух, сидел человек и что-то сосредоточенно рисовал в своем блокноте, иногда отрываясь и поглядывая на горизонт, где уже во всей красе поднималось восходящее солнце. Казалось, что в рыжих волосах художника заключен осколок самого светила, такой же тёплый и яркий, который сейчас его освещал. Левая рука художника вдруг замерла, прекратив творить на бумаге, и его голова повернулась в сторону… а как его зовут? — О, проснулся, — голос незнакомца был хриплым и сухим, словно он только что пережил долгую ночь без воды, а на его лице теперь можно было разглядеть несколько свежих ссадин и глубокий порез на щеке. — Видно ты не пьянь, так что уже что-то, — синие глаза, яркие, как сапфиры (откуда он знает что такое сапфиры?) на фоне бледной кожи, устремились на парня и, немного задержав на нём оценивающий взгляд, незнакомец покопался в своей сумке и небрежно кинул ему, вроде как, флягу, после чего начал аккуратно складывать всё остальное в ту же сумку и поднялся с пня. — Домой давай возвращайся, а то обворуют тут и нитки в руках не оставят. И чем ты думал, засыпая в лесу без какой-либо защиты... — Нет у меня дома, — ответил парень, открывая флягу с опаской. Он поднес ее к губам, отпив совсем немного воды, ожидая подвоха, но на вкус она оказалась обычной, чистой и прохладной. Убедившись в отсутствии странностей, он начал пить более уверенно, жадно глотая, пока незнакомец смотрел на него с легким недоумением, его брови чуть приподнялись. До его ушей донесся тяжелый, обдуманный вздох, а затем незнакомец опустился обратно на пень, поправляя рыжую челку, чтобы она не лезла в синие глаза. В такой неловкой, но не враждебной тишине они просидели добрые минуты три, которые по ощущениям того, кто пил воду, тянулись гораздо дольше. — По виду ты нормальный, что ли, — наконец прервал молчание художник, немного запнувшись, словно подбирая слова. — Буду выглядеть сейчас как идиот, который подпускает к себе первого встречного, но... — он сделал паузу, оценивая сидящего, — можешь пока перекантоваться у меня. Хотя как у меня, не совсем у меня, но я снимаю комнатушку, там почти не бываю, и она стоит пустует. Только там просили не шуметь, потому что и другие постояльцы есть. Я не заставляю, просто предлагаю, если что. Так что решать только тебе. — Я согласен! — быстро взвесив все "за" и "против", парень с окровавленными руками дал положительный ответ, ведь идти ему было совершенно некуда, максимум — снова скитаться по грязным подворотням города и без сил падать в каком-нибудь укромном углу. — Только могут быть проблемки. Я часто много чего забываю. Это ведь не повлияет на твоё предложение? — Незнакомец, чьи синие глаза светились пониманием, лишь легонько мотнул головой, продолжая внимательно слушать того, кто сидел, прислонившись к дубу. — О, тогда хорошо, — в его голосе проскользнула нотка облегчения, почти неведомого. — А можешь сказать своё имя? — Сейчас он совершенно не вспоминал, как следует разговаривать с незнакомцами. Он помнил, что нужно всегда обращаться на "Вы", это, наверное, единственное правило приличия, что крепко засело в его беспокойной памяти. Но сейчас ситуация была какой-то другой, необычно спокойной и даже... безопасной? Скорее всего да. Из-за этого про все чопорные правила приличия можно было немного забыть. — Ю́дзуки. Но имя попрошу не коверкать. Я тебя за такое, конечно, не выгоню никуда, но всё равно давай соблюдать вот такое условие, — теперь уже Юдзуки, чьи рыжие волосы пылали в лучах утреннего солнца, встал с замшелого пенька и потянулся, выгибаясь всем телом. Послышался не совсем приятный, но привычный хруст в суставах, будто старые кости настраивались на новый день, но его это мало как волновало. — Самого-то как зовут? — А. Точно! Я... — слова словно застряли в горле, горло снова пересохло, ощущаясь, будто в нём песок. Шестеренки в голове отчаянно закрутились, пытаясь схватить нужную информацию, но никак не могли её найти, словно она растворилась в утреннем тумане. — Я не помню... Точно, гримуар, — пробормотал он, и в его руках словно из ниоткуда появилась старая, потрепанная книжка. Её обложка была из грубой, потемневшей кожи, украшенной едва различимыми, стертыми от времени символами, выдавленными глубоко внутрь. Застежки были сделаны из таких же истлевших кожаных ремешков, обмотанных вокруг корешка, чтобы держать её страницы вместе. Он потянул за один из них, и кожа тихонько заскрипела, а затем, с едва слышным шорохом, книга раскрылась. Взглянув на строки первой страницы, он немного замялся, его плечи поникли, будто и тут он не нашел своего спасения. Некоторые слова поисчезали со своих мест, оставляя за собой лишь белый лист с пкстотой.— Не понимаю... — выдохнул он, и в его голосе прозвучали нотки отчаяния. — Дашь взглянуть? — собеседник подошёл ближе, почти вплотную, и заглянул в раскрытую книгу, напряженно вчитываясь в витиеватые строки. Он проследил взглядом по символам, затем поднял глаза на сидящего. — И правда странно. Имени и фамилии нет, но есть возраст и дата рождения. Ты ни с кем в последнее время не конфликтовал? Не помнишь? — Нет, — ответил тот, кто был на земле, и ответ этот был слишком быстрым, словно выстрел. — Это значит, не конфликтовал или не помнишь? — уточнил Юдзуки, его взгляд был проницательным. — Не помню. — Ясно. Тогда пока что обойдемся без имени. Со временем вспомнишь, — собеседник встал в полный рост и отошёл на пару шагов, давая ему пространство. — Вставай давай и вещи свои поднимай, а то продолжать сидеть на холодной земле не лучшая идея. Лишь кивнув, парень поднялся с земли. Его колени, затекшие от долгого сидения, неприятно хрустнули. Он стряхнул с себя прилипшую пыль и сухие листья, ощущая, как холод пронизывает тонкую ткань рубашки. Пока он это делал, на его взор упала баночка таблеток. Небольшая, стеклянная, без какой-либо этикетки, она была такой знакомой, но откуда? «Помню лишь то, что надо пить их каждый день. Но вот от чего они — напрочь забыл. И когда это уже закончится?» — в голове снова всплыл этот отчаянный вопрос, и он почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Словно он — это старая книга, из которой вырвали самые важные страницы. Подняв баночку и положив её в карман, он поднял глаза на Юдзуки, который в этот момент уже пошел неспешным, уверенным шагом в сторону города. Парень поспешил за ним, и тут же, споткнувшись о толстый корень дерева, едва не рухнул на землю. Он успел удержаться на своих двоих, но это было так похоже на всю его жизнь — один неверный шаг, и он снова упадет, сломленный и беспомощный. — Не спеши так, только встал же после долгого лежания в такой вот позе, — заметив понурый взгляд парня, устремлённый в землю, и его неуверенную походку, Юдзуки замедлил шаг. Его голос стал немного мягче, потеряв былую сухость, но всё равно оставался хриплым.— Не убегу я никуда, так что иди как удобно. Сейчас я буду подстраиваться под твой темп, так что расслабься и считай, что у тебя длинная прогулка для разминки. Остальную часть пути рыжий парень рассказывал, что им встречалось по дороге. Город постепенно просыпался, наполняя воздух свежим, утренним холодком и шумом работников. То ещё какая-то пекарня, из которой так и шёл душистый, тёплый запах свежей выпечки, то цветочный магазин, хозяин которого перевернул вывеску на "Открыто" и оставил дверь нараспашку, выпуская наружу волны сладковатого аромата. — Зачем ты мне всё это рассказываешь? — парень продолжал идти, но его взгляд, полный глубокого недоверия и недоумения, был устремлён на Юдзуки. Тот, видно, не сильно на него реагировал, продолжая говорить, словно в пустоту. — Всё равно ведь забуду. Смысла в этом нет. — Память — сложная штука. Иногда может показать маленький фрагмент того, что было когда-то, и из-за него можно вспомнить всё остальное. Так что чем больше ты сейчас узнаешь — тем больше шансов в будущем, если что, найти дорогу к твоему временному месту жительства. Вот, смотри, — указательный палец был поднят в сторону обычного дома, стены которого были расписаны яркими, наивными рисунками: нелепые коты, солнце с улыбкой, кривоногие человечки. — Здесь дети как-то нарисовали всё, что только можно. От того это одно из самых ярких мест этого района. Есть рисунки похожие и на других домах, но этот самый большой. Можем позднее прийти и рассмотреть. В будущем он может стать тебе ориентиром. — Вроде как тема и интересная, но голос Юдзуки был такой сухой, бесцветный, интонация совершенно не показывала, что он как-то заинтересован этой темой. Получив лёгкий кивок, Юдзуки опустил руку и продолжил идти, спрятав обе руки в карманы чёрной, плотной куртки. И как ему сейчас не жарко, учитывая, что сейчас только начало осени? Идти пришлось не очень долго. Каждый раз, проходя мимо очередного переулка или лавки, нужно было бороться с собой. То душистый аромат жареного мяса заставлял сглотнуть, то сладкий запах спелых фруктов вызывал спазмы в пустом желудке. Но нужно было сдерживаться. И так сегодня он уже получил слишком много доброты от парня, с которым они знакомы буквально пару часов. Голод все равно давал о себе знать, а ноги уже начинали ныть от ходьбы, что преследовала его все это время. Он уже было думал что-то сказать, пока Юдзуки не свернул с улицы к двери старого двухэтажного здания и не зашёл в неё. Наспех что-то сказав мужчине средних лет, что сидел у входа, он бросил тому пару монет и мотнул головой, показывая парню идти за ним наверх. — Ключ тебе не дадут, от каждой комнаты там только по одному. Поэтому каждый раз придётся или ждать меня, если оба куда-то пойдем, или сидеть и ждать уже в комнате. Открытой всё равно лучше не оставлять, тут часто ограбления бывают, так что аккуратнее нужно быть, — Юдзуки остановился у двери под номером "11", и за какую-то секунду достал ключ из своей сумки. Это казалось невозможным, учитывая, что та выглядела уж слишком заполненной. Двери открылись с тихим скрипом, и рыжий сначала пропустил своего временного гостя, после чего зашёл сам и закрыл их, снова на ключ, спрятав его в сумке. Комната была и правда простой: одна кровать, на вид приличная, даже со свежим, чистым бельем, стол, что стоял у окна возле неё, стул, даже шторы были, хоть и видно, что довольно старые, ну и небольшая тумбочка у подножья кровати. — Кровать можешь занимать спокойно, тумбочка тоже к этому относится, но стол и стул мои, — сумка с глухим стуком оказалась на столе, а сам Юдзуки присел на стул и облокотился на него и закрыв глаза. — Считай, у каждого некое личное пространство. Парню не пришлось повторять дважды, так что он, как можно тише, опустился на кровать, пытаясь создать как можно меньше шума. К его удивлению, та не скрипнула. Ещё одно небольшое везение за сегодня? Его это не могло не радовать, но боль в желудке от голода давала о себе знать, а наглеть ему не сильно хотелось. Облокотившись о прохладную стену, он невольно закрыл глаза, погружаясь в свои мысли и пытаясь переключить внимание на более важные проблемы в своей жизни, хотя понимал, что и они тоже никуда не денутся. Он просто хотел, чтобы его сознание отключилось, чтобы хотя бы на время перестать чувствовать эту пустоту в голове и боль в теле. Мысли со временем стали улетучиваться, а в самой голове темнеть, и уже через каких-то жалких пять минут он снова спал, пока на него смотрела пара синих глаз, без каких-либо эмоций. Но про это он вряд ли когда-то узнает. Юдзуки посидел ещё немного на стуле, задумчиво глядя на спящего, затем снова открыл сумку, достал оттуда ключ и небольшую горсть монет, после чего закрыл её и оставил лежать на стоде. Выходя из комнаты, он задумался. Слишком много безрассудных действий и мыслей за это утро. Каждое из этих действий могло привести его буквально к смерти, а он все равно помогает какому-то забывчивому пареньку. Его разум понимал, что буквально сейчас его могут взять его и прибить, чтобы избавиться от лишнего груза и попытаться забрать что-то, что могло дать хоть какую-то прибылб, но слушать его совершенно не хотелось. Поворачивая ключ как можно тише, чтобы случайно не разбудить сожителя, он быстрым шагом спустился по лестнице, ещё немного переговорил с мужчиной, сидевшим на старом стуле у входа, одним из немногих, с кем можно было спокойно поговорить, если дело касалось оплаты чего-то. Хоть где-то повезло. Хоть с кем-то. Снова выйдя на улицу, он пошагал к лавкам, которые они проходили раньше. Да, получилось не лучшим образом, ушел в свои мысли и совершенно забыл про поесть. Для него дело это обеденное, но вот если у того парня никаких болячек нет, то лучше и не прививать ему такие же привычки, иначе потом ему же выйдет боком. А по виду ему проблем с памятью хватало. Пришлось купить хоть и не самое дорогое, но за последнее время чуть ли не самое достойное, даже фруктов немного. Прямо в городе мало что росло, а если и было, то уже давно всё оборвали другие помотанные жизнью люди, а за городом ещё поищи чего и не попади в неприятности, если это чьи-то владения. Надо будет потом найти того чудика с розовыми волосами и поблагодарить того за такое хорошее подземелье. Монет там было навалом, так что закинув неизвестное ему их количество, но на глаз оно было солидным, он обеспечил себе нормальную жизнь на месяца два. Нормальную для него, но не для "нормальных" людей. Да, странно сейчас сравнивать себя с кем-то, но как есть. Он снова поднимался по этой клятой лестнице, и каждый шаг отдавался тупой болью в теле. Деньги-то хорошо, но всё равно какой ценой. Без труда не вытащишь и рыбки из пруда? Да, тут как раз это подходило. Снова тихое открытие двери. Парень всё ещё спал, да ещё и в той же самой, неудобной позе, словно его кто-то просто бросил. Поясница невольно заболела, когда он на это смотрел, и Юдзуки поспешил закрыть дверь, чтобы не видеть этого. Еда в бумажных пакетах покоилась на столе, от неё пахло чем-то жареным и вкусным, но есть совершенно не хотелось, так что он мог обойтись лишь парой глотков воды из одной из бутылок, что купил по пути. Парень не забыл ему отдать его флягу по дороге в город. Уже небольшой прогресс, если так можно сказать. Но всё равно пришлось докупить пару стеклянных бутылок с водой, потому что теперь он не один, а у паренька ничего за душой нет. Одежда на вид и приличная, но по остальному было видно, что всё куда хуже, чем у самого Юдзуки. Фляга, как и пакеты, оказалась на столе, а сам рыжий уже в который раз за день откинулся на спинку стула, уставившись в потолок. Этим сейчас делу не поможешь, но что поделать? Сейчас ему мало что поможет. Ждать пробуждения соседа пришлось добрые часа три, если верить часам, которые были недавно отремонтированы. Зато сейчас парень уже уплетал еду за обе щеки, продолжая при этом благодарить, его голос был полным искреннего облегчения и радости . Сам же Юдзуки лишь тихо сидел за столом, снова что-то рисуя в своем блокноте, иногда поглядывая и угукая на благодарность сидящего на кровати. — Кстати, — это заставило рыжего повернуть голову, отрываясь от своих зарисовок, а в глазах парня вспыхнул огонёк, которого раньше не было. — Ты знаешь хоть что-то про экзамен в рыцари? — Знаю. Вступить хочешь туда? — Ага. Пока спал, то немного вспомнил, что там человек, который мне, вроде как, нравится. Она сказала, что мы, возможно, сможем больше общаться, если я вступлю туда, — он говорил это с неловкой улыбкой, словно стесняясь своей романтической причины. Юдзуки отвернулся, но теперь его взгляд был направлен не на блокнот, а на окно, где солнце уже садилось за горизонт, а люди потихоньку уходили с работы домой, становясь крошечными силуэтами на фоне оранжевого неба. — Считай, ты везунчик. Вовремя вспомнил, — всё такой же безразличный тон. — Сегодня у нас четвертое сентября, записаться на экзамен можно только девятого. Итого уже меньше недели. Десятого числа — письменный экзамен, одиннадцатого — практическая часть. Чаще всего именно последний день экзамена решает, кто пройдет, а кто будет пытаться в следующих годах. — И как много проходят вообще? — По-разному. В один год может никто не пройти, в другой — штук двадцать, а то и пятьдесят. Но и разное количество желающих сдать экзамен. В этом году есть слухи, что будет больше пятисот желающих. А чем больше желающих — тем меньше шансов выйти победителем, — с этими словами он с сухим щелчком закрыл блокнот, и этот звук поставил точку в разговоре. И снова Юдзуки собрал все вещи в свою сумку, делая это быстро и привычно, оставляя сожителя в недоумении. Сумка, казалось, поглотила всё, что в неё положили, ничуть не раздуваясь. — Ключ оставляю тебе, советую не терять, иначе ещё и за него платить придётся. Еда, вода есть. С голоду и обезвоживания не помрёшь, — двери уже открылись, и холодный воздух из коридора ворвался в комнату, но голос за спиной заставил рыжего остановиться и повернуть голову. — А когда вернёшься? — спросил парень, и в его голосе проскочила нотка неуверенности. — Это так важно? — прозвучало в ответ, на что Юдзуки лишь увидел кивок. Он вздохнул, но всё-таки ответил: — Скорее всего завтра вечером. Где-то день меня не будет. Не натвори делов только. И ещё, в каком-то пакете несколько монет, может нужно что-то будет, — и двери закрылись с глухим стуком, оставляя парня одного в комнате со своими мыслями. Парень сидел на кроват, сжимая в руке ещё недоеденную булочку. Его внезапная радость от воспоминаний сменилась новым, непонятным чувством. Он был один. В его распоряжении было целых два дня, но что ему делать? Конец его одиночеству пришёл так же быстро, как и закончился, оставляя после себя лишь пустоту и неясные тревоги.

***

Этот холод — не просто низкая температура, он вплетен в саму ткань бытия в этом доме, да и за его пределами. Он неразрывно связан с ним с самого рождения, словно невидимая нить, объединяющая его со всеми членами семьи. Этот холод никогда их не покидал; он пульсировал в их крови, делая каждого из них сильнее, словно постоянное испытание, постоянно доказывая, что с его помощью возможно преодолеть любые преграды, достичь всего, что угодно. Это не недостаток, а суть их природы, источник их силы и непокорности. Но даст ли этот холод такую же всепоглощающую силу и новому поколению? Или даже для него оно станет лишь ненужным изгоем, чьё существование лишь докажет непростительную слабость перед лицом всей этой семьи? — Чего ты тут задумался? Возвращайся в этот мир, а не закрывайся с раздумьями во внутреннем, — голос женщины, резкий, но с едва уловимыми нотками нетерпения, вырвал меня из гнетущих размышлений. Я уже и не помнил точный день, когда эта женщина появилась в нашем доме, словно вихрь из другого мира. Не знал, из-за чего отец согласился ей помочь, не понимал, почему она живет тут, а они каждый день устраивают спарринги, от которых дом содрогался до самых фундаментов, и чуть ли не каждый его житель приходил посмотреть на это зрелище. Я сам тоже был не исключением, но у меня были совершенно иные причины за этим наблюдать. Совершенно не для забавы. — Вставай давай, твоя сейчас очередь себя показывать. Так что давай свою кислую мину прячь, иначе сегодня так и закончим, ничего не начав. — С чего бы вдруг Вам оказывать подобные услуги...мне? Кажется, среди моих братьев и сестер будет побольше достойных кандидатов. Если это из жалости, то мне такое не нужно. Я гордый член семьи Личкальт, и я не должен терпеть унижение! — мой голос звучал резко, но на неё это не произвело абсолютно никакой реакции. Её взгляд был ровным и спокойным, будто она ожидала чего-то подобного и просто наблюдала, как наблюдают за предсказуемым поведением дикого зверька в клетке. Я расправил плечи, пытаясь придать себе более внушительный вид, хотя внутри все сжималось от негодования. — Малой, где в моих словах ты увидел хоть какое-то унижение? — её голос немного смягчился, словно лед тронулся, возможно из-за того, что теперь моё внимание было сосредоточено на ней, или, быть может, была ещё какая-то причина, которую я не мог разгадать. Её истинные мотивы я прочитать полностью не мог. — «Спасибо» бы уже сказал, раз такое дело, а не выделывался. Пальцем на тебя просто тыкнула, когда спросили, вот и всё, а не жалость и всё остальное, что ты себе там надумал. Чему только твой отец тебя тут учит? — сколько раз она уже говорила подобным тоном про отца? Я уже сбился со счёта. Остальным он такого не позволяет. Почему тогда она делает это без зазрения совести и страха? — Я теперь даже не знаю, что хуже. Быть выбранным из-за слабости или просто стать случайностью, — мой голос стал немного тише, а интонация приобрела более рассудительный, задумчивый тон. Пальцы правой руки невольно поднялись к лицу, легко касаясь кожи, будто пытаясь унять пульсирующую боль в висках, или же скрыть растерянность от самой себя. — Всё то тебе не так. Ну вот не люблю я выбирать такие вещи серьёзно. Так что давай, иди на арену вашу, может, и понравится что-то, и пессимистом быть перестанешь, — она направилась на арену, отворачиваясь от меня, но продолжая говорить, её голос доносился уже чуть заглушенно, но всё ещё отчетливо. — Если всё-таки решишь прийти туда, то у тебя времени до завтрашнего вечера есть, потом я убываю отсюда и уже буду приходить по другим причинам. Нахлебником уже не буду. Неспешным шагом она покинула гостиную, уже не оборачиваясь, лишь раз махнула рукой в знак прощания. За ней с глухим гулом закрылись массивные двери. И снова та же мысль, что сверлила меня с момента её появления: почему она чувствует себя здесь как дома? Не каждый Личкальт, даже рождённый и выросший в этих стенах, сможет вести себя с таким спокойствием, словно его ничего не тревожит. А она, чужачка, ведёт себя уж слишком расслабленно. Просидев ещё некоторое время в своих размышлениях, я так же вышел из комнаты и пошел в совершенно ином направлении. Коридоры мгновенно окутали меня своим привычным, леденящим холодом, который с рождения был для меня родным, а стены были увешаны разными картинами, заключенными в рамы из темного дерева. Полотна эти, казалось, следили за мной, и их взгляд немного душил, будто они хотели, чтобы я, посторонний, ушёл отсюда как можно быстрее к себе, а может мне это всё уже кажется. Реагирует ли она так же на это? Или ей тоже плевать? Хотя, скорее всего, второе, раз даже с моим отцом позволяет себя вести довольно грубо и спокойно может назвать его не самым приятным словом. А он будто уже привык к этому, принимая её выходки как должное. Из окон я вижу постепенно угасающий закат, который, как всегда, прятался за горизонтом могучих гор вдалеке. Они, непреклонные и величественные, каждый день любого года были укутаны в белоснежный покров, словно в вечное одеяло. Не зря же моя семья живёт здесь, правда? Ведь только мы можем каждый день выносить такой холод, который для обычных людей был бы смертелен, не так ли? Скоро землю озарит призрачное лунное сияние, а ночная живность повылезает из своих убежищ, чтобы наконец-то начать жить полной жизнью, а не спать, ожидая ночи. Даже у них есть своё время для жизни. Я слышу шаги за углом, а ещё чувствую знакомую ману. Слишком знакомую. Сейчас совершенно не хочется встречатся с ним, но, видимо, выбора у меня нет. Продолжая идти в том направлении я натыкаюсь на старшего брата и уже понимаю что меня ждёт. — Ох, вот же незадача. Надо бы сказать гостье отца, что к её подошве приклеился калл скотины, хотя, если быть точнее, она сама же в него и вступила, — улыбка озарила его лицо, и глаза, полные смеха, сейчас смотрели на меня, пытаясь вывести на хоть какую-то реакцию. — Не впутывай в это гостью отца! Совсем берега попутал! Отец говорил, чтоб это всё за пределы дома не выходило, — слова сами сорвались с моих уст, и я даже не понял, как это получилось. Возможно, на это повлияло всё, что было до этого, но на лице брата я теперь вижу не просто весёлую улыбку, а самодовольную лыбу с глазами, полными чистого садизма. — Ну что же ты, братик. Не психуй так. Ничего же не изменится, даже если какая-то там важная гостья отца чем-то тебе поможет. Ты же безнадежен, и сам прекрасно это знаешь. Представь только. Калл скотины убирает калл другой скотины, обхохочешься, не правда ли? — он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между нами. Его голос стал тише, почти шепчущим, что делало его ещё более зловещим. Смех, который сорвался с его губ, был низким и прерывистым, похожим на скрежет. Он медленно поднял руку, и его ладонь, почти нежно, коснулась моей головы. Но это не было утешающим жестом. Это было как касание ледяного металла. — Какая, ты думаешь, от тебя польза? Ты даже не способен совладать со своей магией, — продолжал он, пока его ладонь поглаживала мои волосы. — Ты просто пустое место, недоразумение, ошибка. Неужели ты думал, что один-единственный спарринг с чужачкой сделает тебя сильнее? Глупец. Ты никогда не сможешь стать таким, как мы. — Говорит тот, кто ползает у ног старшего брата и боится сказать что-то поперёк, ведь не дай Бог разозлится, — в моих словах звенела дерзость, отчаянная и глупая. — О, я вижу у кого-то зубки прорезались. Смотри только, чтобы потом по полу их не собирал, — его улыбка стала ещё шире, обнажая ровные зубы, а в руке он сжал мои волосы. Он наклонился, и в его глазах-щелках заплясали бесенята холодного веселья. — Вдруг понадобятся ещё для чего-то в будущем. Например, чтобы показать кому-то, что ты не так уж и силён, как тебе кажется. — Отрекись от присутствия при мне, — я сжал зубы до боли в челюсти, а голос стал тише, но грубость никуда не делась, — ты только позоришь себя такими разговорами со мной. Больше нечему радоваться, кроме как этому? Тогда кто из нас неудачник, — страх у меня отошёл на второй план, давая наконец-то волю злобе и ненависти, в кое то веки, — брат? На секунду мне показалось, что его лицо помрачнело, а улыбка слетела с лица, но хохот, что с новой силой разносился по коридору, всё расставилна свои места. Он быстро убрал свою руку с моей головы. — Пёс, у тебя есть место, так что сиди на этом месте и не высовывайся. Я даже готов поспорить, что отец скоро фамилии тебя лишит, ведь зачем семье такой мусор, который только говорить и горазд? — его глаза недобро вспыхнули. Он сделал шаг вперёд, его тень накрыла меня, словно саван. — Правильно, незачем. А мусор мы выбрасываем, а не храним дома, — с этими словами он резко толкнул меня плечом, заставив отступить на шаг, и пошёл дальше по коридору, насвистывая какую-то весёлую мелодию. Я остался стоять посреди коридора, чувствуя, как обжигающий холод пробирает до самых костей. Его слова, его смех, его презрительный толчок — всё это било больнее любого удара. В ушах всё ещё звенело: «Мусор. Мусор мы выбрасываем», и я почувствовал, как моя злость медленно испаряется, оставляя после себя лишь оглушающее ощущение бессилия. Стоять там, в этом ледяном коридоре, долго не хотелось. Я повернулся и поплёлся в свою комнату, куда шёл до всего этого. Мои собственные шаги отдавались тихим эхом по гулким стенам, но я чувствовал, что это эхо — лишь пустые слова моего брата, засевшие в голове. Её предложение может и хорошее, но где гарантия, что эти тренировки что-то изменят? Её нет. Да и я сам не уверен, что что-то изменится. ‘Мусор’, ‘пёс’, ‘безнадежен’… эти слова засели в моей голове, и я уже не мог понять, где правда, а где просто его злая игра. Если я и правда такое ничтожество, как он говорит, то какой смысл в этих тренировках? Разве можно научить мусор быть чем-то ценным?

***

Ночной воздух осенью холоден, даже если это ранняя осень, которая ещё днём окутывает всё тело тёплыми лучами солнца и согревает, освещая всё вокруг. Сейчас же по коже пробегает колючий холодок, а редкий порыв ветра шепчет что-то в уже опадающей листве. Это совсем не тот тёплый, живительный воздух, что наполнял лёгкие ещё пару-тройку часов назад. Землю омывает призрачное, серебристое сияние полумесяца, что неподвижно завис на тёмном небе, словно безмолвный свидетель, наблюдающий за всем, что происходит под ним. Белые волосы на голове парня, которые ещё утром идеально уложили, сейчас уже торчали в разные стороны, непослушными прядями. Рука парня беспокойно их тормошила, превращая их в некое подобие спутанного гнезда. В голове кружился хаотичный вихрь воспоминаний и тревог. Слова брата, его смех, лицо гостьи отца, её странное предложение – всё это путалось в голове, создавая большой узел внутри головы, который ещё предстояло развязать. Рука перестала ворошить волосы и резко опустилась вниз, теперь уже находясь параллельно телу, хозяин которого сейчас пристально смотрел на луну. Она холодно сияла в вышине, словно насмехаясь над его болью. Он не отводил от неё взгляд, изредка моргая, когда уже чувствовал жжение в глазах. На лбу появилось несколько морщин от сведенных вместе бровей. Руки судорожно сжались в кулаки, оставляя бледные полумесяцы на внутренней стороне ладони, а челюсть стиснулась до той степени, когда боль стала ощущаться даже в висках. Резкий, громкий вдох, а затем и тяжёлый выдох остановили всё это буйство эмоций. Напряжение ушло из плеч, и тело немного расслабилось. Его хозяин присел на кровать, убирая чёлку, что предательски сейчас лезла прямо в глаза, мешая своим существованием потоку мыслей в голове, что сейчас уже немного успокоился и превратился в небольшой ручеёк, а не водопад, который обрушивается на тебя с каждым разом всё больше и больше. «Я же Личкальт. Я не могу сейчас только злиться и ничего не делать. Если я и буду просто стоять и раздражаться на всех и вся, то слова брата будут уж слишком правдоподобны», — взгляд устремлён в зеркало, что предательски указывало на его не совсем подобающий вид. Растрёпанные волосы, красные от сухости глаза и уставший взгляд. Он ничего такого сегодня и не сделал, его скорее вымотали его же раздумья, что никак не уходили из головы, всё больше давя на всё остальное тело, как валун, что упал с горы. Он выглядел, как после тяжёлого боя, хотя единственным противником был его собственный разум. Уставшая, лёгкая улыбка захватила его лицо. В ней не было ни радости, ни веселья, лишь тонкий изгиб губ и лёгкие морщинки в уголках глаз, отражающие его измотанность. Это была улыбка отчаянной решимости. Он вновь посмотрел на своё отражение в зеркале. Теперь он видел не просто растрёпанного, уставшего парня, а того, кто принял вызов. Словно говоря самому себе: «Хорошо, пусть я мусор. Но я не буду просто стоять на месте. Я буду действовать». На быструю руку он привёл своё взъерошенное гнездо на голове в подобие порядка, который можно было достичь за такое короткое время, и направился в сторону арены, про которую говорила гостья отца. Кажется, матушка называла её Мирой. Имя учителя, хоть и настолько кратковременного, нужно было знать. Дом он знал как свои пять пальцев, так что даже в кромешной тьме не было бы сложностей дойти до нужного места. Он двигался с такой скоростью и решимостью, какой не чувствовал уже давно, преодолев это расстояние за короткие семь минут, когда в среднем поход туда занимал до двадцати. Остановившись на пороге арены, он огляделся, не заметив никого. «Издевается что ли?» — в голове пронеслась едкая мысль, как вдруг он почувствовал холодный порыв ветра у самого уха, а затем и обжигающее тепло от ладони, что боковой частью легонько коснулась его шеи. Было слишком быстро, чтобы хоть как-то среагировать. — «При битве с отцом было намного медленнее...» — додумать ему не дал голос, что прозвучал от женщины. — Совет первый. Береги шею. Один сильный удар и ты труп, — на её лице не было никакого ликования или усмешки, лишь удушающее спокойствие. Она плавно, без лишних движений убрала руку от шеи парня и направилась к центру арены. Её слова эхом разнеслись по пустому пространству. — Чаще всего, если кто-то захочет тебя убить при битве, он будет целиться именно по шее или голове, ещё спина неплохой вариант, но с ней чаще остаются недееспособными, а не мёртвыми. — Она говорила это будничным тоном, словно обсуждала погоду, а не смертельные раны. — И никогда не расслабляйся, даже если находишься в комнате с каким-то знакомым. Особенно если ты его мало знаешь. Чего как вкопанный там стоишь? Иди сюда, Рэюшка. «Что за новый способ оскорбить меня с помощью коверканья имени?» — в глазах парня появилось недоверие, а челюсть сжалась от злости. Он сделал первый шаг, пытаясь игнорировать чувства, что вспыхнули от её последних слов. Так и хотелось огрызнуться, чтобы прекратили так делать. Но, стиснув зубы, он всё же зашагал ближе к ней, словно скованный невидимыми цепями. — Совет второй, — она будто и не замечала то недовольство, что было на его лице, лишь продолжала говорить. Её глаза были устремлены вдаль, словно она видела нечто большее, чем просто арену. — Никогда не пытайся подстроить свой стиль боя под чьи-то ожидания. Твой бой — продолжение тебя, а не кого-то, кого ты хочешь впечатлить. Он должен нравиться тебе и, максимум, твоему противнику. Остальные — это лишь наблюдатели, которые могут критиковать, любоваться, обговаривать и так далее. Чаще всего их слова не стоят и гроша, ведь не все могут понять всю суть происходящего. Даже под отца не подстраивайся, за такие слова он, скорее всего, мне потом припомнит, но это так, мелочи, — в её голосе появились нотки веселья. Это было единственное, что выдавало в ней живого человека, способного на эмоции. — Если найдёшь то, что тебе подходит, то просто прими его и наслаждайся боем, если это можно в ситуации. Рамки, которые тебе могут навязать те, кто тебя окружают, сковывают, а не освобождают, и прячут большинство, что ты можешь сделать. Нет, если стиль семьи тебе подходит, то без проблем, если же нет – отпусти его и начни искать собственный, который прокладывает путь к победе. Понял, Рэй? Парень стоял и смотрел в непонятках на женщину. В его глазах читалась смесь недоумения и неприятия. Вроде как она и говорила по делу, но эти слова ему не нравились. Для него её слова сейчас были равносильны предательству семьи. Это было не просто предложение, это было покушение на всё, во что он верил, на то, что вдалбливали ему в голову с самого детства. Отказ от семейного стиля был бы отказом от самого себя. Все до этого справлялись с семейным стилем, значит и он тоже сможет. И почему только он не может быть таким же, как они? Его разум кричал, что это единственно верный путь к признанию, даже если его тело и душа с этим не согласны. Он не мог просто так взять и выбросить на свалку всё, что делало его Личкальтом. И Мира наблюдала за ним, за его реакцией и раздумьями, не меняясь в лице, иногда лишь поглядывая куда-то в бок, наблюдая за чем-то ещё. Сложив руки крест-накрест на груди она вздохнула, но не сказала ни слова, терпеливо ожидая, когда парень наконец-то разберётся в себе. «И когда я успела набраться столько терпения? Хотя много лет с моего подросткового возраста прошло. Может, время сыграло всё-таки свою роль. А ведь раньше я бы вмазала кому-то с первой секунды, если бы что-то мне не понравилось. Да. Быстро же время идёт, аж плохо становится», — глаза продолжали бегать по арене, иногда останавливаясь на Рэе, который до сих пор всё усердно обдумывал, из-за чего на лбу даже появились капельки пота, хотя тут было совершенно не жарко, даже тёплым помещением это место было сложно назвать. — Так, Рэюшка, давай так, — её голос стал более резким и отрывистым, отбрасывая в сторону всё терпение. — Прекращай так сильно думать. Иногда мозги лучше работают при какой-то опасной ситуации, где ты чаще всего действуешь интуитивно. Вдох, выдох там, пульс успокой. Не думай про семейку, отца тем более откинь сейчас от мыслей. Подумай про то, что было бы комфортно. Может там увлечение какое-то в детстве было. Чаще всего именно с детства можно понять, каким стилем будет сражаться человек. Ну, это было в моём окружении, у вас тут всё как на подбор, даже различий иногда нет. Ужас какой, никакой индивидуальности. Только на удаче семья и живёт. Подумает кто-то, разучит ваш стиль и всё, перестанете быть такими сильными, — Мира поправила свои волосы, что были завязаны в тугой низкий хвост, и на её губах появилась лёгкая, почти незаметная усмешка. Развернувшись спиной к парню, она сделала пару шагов к выходу. Шаг за шагом, слово за словом, и теперь Рэй смотрел на неё не как раньше. Ему показалось, что она и правда может быть хорошим учителем, но сейчас он лишь наблюдал за её поведением, которое напоминало поведение отца с братьями. Так же смотрит сверху. Ни во что не ставит. Показывает, что она лучше. — Семейка каких-то неудачников тут. Что отец, что дети. — Эта фраза прозвучала, словно небрежно брошенный камень, но попала прямо в сердце. Он невольно сжал кулаки, а в груди вспыхнула новая волна ярости. Женщина продолжала что-то болтать, но уши парня были будто заложены. Весь мир сузился до единственной точки — её спины, её надменной позы, её унизительных слов. Он видел все её движения, словно в замедленной съёмке: её шаги, руки, которые пытались на что-то указать. Слова, возможно, прояснили бы их значение, но не суть. В руках начал скапливаться обжигающий холод. В глазах не было былого спокойствия, которого он добивался несколько часов до этого. Их место заняла чистая, неуправляемая ярость. — Да закройся ты уже, — прорычал он, и с резким движением руки ослепительно-белая стрела из замёрзшего воздуха пролетела возле головы Миры. Раздался едва слышный свист, а затем сухой щелчок. Небольшая царапина теперь красовалась на скуле, но это вызвало лишь тихий, почти довольный смех, после чего она она снова развернулась к парню. — Легче стало? — в её голосе не было ни капли насмешки, лишь тихое, почти сочувственное любопытство. Не этих слов он сейчас думал услышать. Где снова слова недовольства, презрения и всего остального, что было до этого? Он не мог понять, почему она не злится, почему не насмехается над его вспышкой. — Значит легче, — с таким же спокойствием она констатировала факт, словно давно всё знала. — Вот видишь, — большим пальцем левой руки она указала за свою спину. В стене красовалась несовершенная стрела, что состояла полностью изо льда. Кривая, где-то были зазубрины, но стрела. Она была похожа на осколок дикой, необузданной силы, — грубая, но мощная. За ночь дойдем до совершенства, — она подошла ближе к стене, разглядывая стрелу и продолжая что-то говорить. Её тон изменился, снова стал спокойным, будто каким-то успокаивающим, как вода, что омывает острые камни. — Если что, то всё, что говорила, было для того, чтобы вывести тебя на эмоции. Мне было интересно, насколько силён твой гнев. Неплохо, кстати, — она говорила это будничным тоном, словно рассказывала о погоде, а не о том, что только что сыграла на его самых больных точках. — Ну про отца твоего там может и правда, но не бери в голову. У нас такое общение просто, бесить друг друга. Прости за такой способ, но ты был слишком скован. Может и были другие варианты, но на их реализацию ушло бы слишком много времени. Её взгляд уставился на Рэя, что снова с непониманием смотрел на неё. Уже который раз за день? Ярость ушла, но в глазах парня читалось мрачное, упрямое недовольство. Она лишь тихо принимала факт, что поступила не лучшим способом, и чувство неловкости, которое давно было ей незнакомо, на мгновение коснулось её сердца. — Так, садись рядом, будем твоё творение разглядывать, — она похлопала рукой возле себя и села в позу, чем-то напоминающую позу лотоса. Её плечи расслабились, и поза стала почти медитативной. Её приглашение было тихим и ненавязчивым, совсем не похожим на недавние обидные слова. — Извините, что так получилось, — пробормотал Рэй, его голос был полон искреннего раскаяния. Взгляд его мельком пробежал по царапине на лице, которая продолжала кровоточить, и он почувствовал, как к горлу подкатывает ком вины. — Да не волнуйся ты так, — усмехнулась Мира, её голос был какой-то слишком радостный по сравнению с тем, что было в начале. — Это мелочь по сравнению с тем, как меня тренировали, так что даже не почувствовала, — пока она говорила, царапина начала быстро затягиваться, и через мгновение на её скуле не осталось и следа, словно её и не было. — Но молодец, целился в голову. У тебя довольно хорошая меткость. Из лука стрелять умеешь? — получив положительный кивок, она продолжила. — Тогда будем учиться создавать лук и стрелы. Стрелы почти умеешь, будем лишь совершенствовать, — она спокойно достала стену, что застряла в стене, без капли усилий, заставив Рэя снова сидеть в непонятках и смотреть на дыру, что осталась в стене. Мелкие трещины, что шли дальше по стене, указывали на то, что теперь нужно будет ремонтировать всё это, из-за чего он вздохнул и напрягся от слов женщины. — Ой, да не волнуйся. Лет так двадцать назад я чуть весь дом не снесла, никто не убил, как видишь, — она протянула стрелу в руки Рэя. — Я использовала немного своей магии. Она не растает и не сломается, как ни пытайся сейчас, так что можешь рассматривать сколько хочешь. Сейчас тебе надо будет найти идеал стрелы с которой тебе будет удобно работать. Парень невольно сделал шаг назад, держа в руках стрелу. Не ярость, а холодное, обжигающее осознание охватило его. Он смотрел на неё, пытаясь найти хоть один намёк на шутку, но видел лишь её спокойствие. — Так это... это всё было специально? — его голос был низким и дрожал от сдерживаемой злости. — Вы просто... Вы играли на моей злости, как на каком-то музыкальном инструменте? Вы заставляли меня чувствовать себя хуже, чтобы я... чтобы я просто пробил стену? Он стоял, напряжённый, сжав кулаки, ожидая ответа. В его глазах читалась не просьба, а требование дать объяснение её жестокой игре. — Не чтобы пробил стену, — она снова похлопала возле себя, приглашая парня сесть, но он стоял неподвижно, всё сильнее сжимая стрелу. В его ладони обжигающе холодная стрела казалась живой, она была похожа на его собственный гнев, который он так и не смог до конца отпустить. — Я признаю, что способ был не лучший, но он был самым быстрым. Гнев — это одна из самых мощных эмоций, что следует за нами всю жизнь. И он затуманивает разум лишь тогда, когда ты позволяешь ему управлять собой, — её голос был спокойным, лишённым прежней радости. — Я хотела, чтобы ты перестал думать. Чтобы ты перестал пытаться соответствовать чьим-то ожиданиям. Ты атаковал меня не думая о последствиях, и атаковал так, как удобно было тебе. Сейчас ты не стал повторять стиль семьи, а сделал так, как тебе было удобно, что можно назвать неким прогрессом. В будущем ты сможешь использовать гнев и в правильное русло без потери рассудка, но пока что надо усовершенствовать то, — она указала ладонью на стрелу, — что уже есть. Я не против того, что ты злишься на меня, Рэй, я это заслужила. Не отвечая, парень посмотрел на стрелу в своей руке. Его пальцы, которые до этого сжимали её до побеления костяшек, медленно разжались. Словно поддаваясь невидимому притяжению, он опустился на пол рядом с Мирой, не глядя на неё. Женщина долго, спокойно и обстоятельно объясняла. Она говорила о магии и эмоциях, о том, как они переплетаются. Иногда она замолкала, когда видела, что её слова не сделали ничего легче для Рэя, и начинала заново, ища другие слова, другие метафоры, чтобы достучаться до него. Её терпение, казалось, было безграничным, словно она была готова сидеть здесь всю ночь, пока он не поймёт. Рэй слушал, и гнев в нём медленно сменялся вынужденным, но всё же вниманием. Он не верил ей до конца, но её спокойствие было настолько разительным контрастом с его собственными бушующими эмоциями, что он невольно поддался. Он видел, как она смотрит на стрелу, как её пальцы с лёгкостью касаются льда, словно она понимает его природу лучше, чем он сам. Это было что-то новое для него — не крики, не приказы, а тихая, настойчивая попытка понять. — Часть с эмоциями прошли. Перейдём к следующему, — она села в полноценную позу лотоса и сделала глубокий вдох. — Чтобы создать что-то, ты должен будешь очень детально продумать, как это сделать. На моей магии я показать не смогу, так как она не подходит для создания, но вот твоя — самое то. Сейчас будешь пытаться представить в идеале то, что хочешь создать. В нашем случае это будет стрела. Мира терпеливо наблюдала за Рэем, ожидая его реакции. Он всё ещё сидел на полу, напряжённо сжимая в руке ледяную стрелу. Его взгляд был прикован к ней. «Идеальная стрела…» — мысль казалась пустой, но он попытался. Он закрыл глаза и сосредоточился на ощущении холода в своих руках. Ему нужно было забыть о дыре в стене, о словах Миры, о своём гневе. Он представил, как холод собирается в его ладонях. Затем он начал мысленно придавать ему форму. Длинный, прямой стержень. Идеально гладкая поверхность. Острый наконечник, который легко пронзит цель. Оперение, которое позволит ей лететь прямо. Вес. Баланс. Он представлял всё это до мельчайших деталей. Мира с лёгкой, едва заметной улыбкой наблюдала за Рэем. Наконец-то он перестал бороться со своим гневом, со своими сомнениями и со своей семьёй. Теперь он боролся со льдом, который послушно менял форму в его руках. Парень тяжело дышал, его брови были нахмурены, а на лбу вновь выступили капли пота от напряжения, но он не сдавался. Лёгкий холодный пар исходил от его пальцев, будто магия, наконец-то обретшая свободу, вырывалась наружу. Рэй не просто менял стрелу, он перековывал её, придавая новые, идеальные очертания. Она стала тоньше, острее, идеально сбалансированной. Она больше не была безвольным осколком чужой силы, а стала продолжением его самого. — Открой теперь глаза, — Рэй послушал её и распахнул глаза. Он уставился на свои руки, в которых лежала уже не кривая, грубая стрела, а совершенное произведение искусства. Она была идеально гладкой и острой. В ней не было больше зазубрин и трещин, а её поверхность словно светилась изнутри бледным, голубоватым светом. Ледяная стрела была идеально сбалансирована, и, когда Рэй сжал её в руке, холод был уже не обжигающим, а приятным, успокаивающим. От неё больше не исходил пар, лишь лёгкое, едва заметное сияние. Он поднял взгляд на Миру. На её лице по-прежнему играла лёгкая улыбка, а в глазах читалось тихое, спокойное удовлетворение. — Видишь? — тихо сказала она. — Фантазия в твоём случае многое решает. Твоя магия, считай, рассчитана на всё: нападение, защита, лечение, создание чего-то, что поможет преодолеть препятствия. Она не имеет жёстких рамок. Тебе лишь нужно не зацикливаться на чём-то одном, а пробовать многое другое. Так ты пополнишь арсенал своих умений и станешь непредсказуемым для противника. Рэй молчал, не отрывая взгляда от стрелы в своей руке. Она казалась не просто предметом, а воплощением её слов. Это было больше, чем просто магия; это была свобода. Он вспомнил, как его отец и братья всегда тренировались по строгим, неизменным правилам, и в его душе вспыхнуло новое, незнакомое чувство — возможность выбирать свой путь, даже если он и немного отличается от привычного пути его семьи. — А теперь, — голос Миры стал уж слишком весёлым, и на её губах появилась хищная улыбка, — ты создашь ещё примерно сто таких штук. Мы закрепим сейчас результат, чтобы в будущем не пришлось снова думать, чтобы создать. Будешь делать это интуитивно, меньше, чем за секунду. — Её глаза не по-доброму загорелись, словно в них вспыхнуло пламя, полное азарта. «Меньше, чем за секунду?» — мысль пронзила Рэя, заставляя его тело напрячься. Он только что потратил несколько минут на одну-единственную стрелу, вложив в неё всю свою концентрацию и волю. Его идеальное творение всё ещё лежало в руке, сияя слабым светом, но теперь оно казалось насмешкой. Одно дело — создать что-то с нуля, и совсем другое — делать это по первому требованию, мгновенно. Всё спокойствие, которое он с таким трудом обрёл, вновь покинуло его. Но на этот раз не было ярости. Вместо неё пришла холодная решимость. Он поднял взгляд на Миру. Её улыбка и горящие глаза говорили ему, что это испытание будет намного сложнее, чем просто пробить стену.

***

Время текло медленно, почти тягуче, особенно когда ты чего-то ждёшь. И он ждал. Сначала — прихода Юдзуки, хотя тот и задержался на целый день, появившись шестого числа вместо пятого. Этот день, казалось, тянулся бесконечно, наполненный лишь предвкушением. Так до подачи своей кандидатуры на экзамен теперь можно было хотя бы скоротать время разговорами, на которые рыжий шёл с не очень большим энтузиазмом, лишь коротко отвечая на вопросы, да настольными играми: картами и шашками. За картами, он с каждой новой партией всё больше убеждался, что Юдзуки уж слишком хорошо играет. Его движения были точными и выверенными, а лицо не выдавало ни одной эмоции. Он не хвастался своими победами. Эта молчаливая игра стала их единственным способом общения, их языком, понятным только им двоим. — Ты же тоже пойдёшь на экзамен? Значит у тебя тоже есть какая-то причина для этого, как и у меня? — парень наблюдал за тем, как Юдзуки медленно поднял безразличный взгляд на него с карт в своих руках, которые он тусовал секунду назад. Его вопрос повис в воздухе, словно маленькое облачко пара в холодном помещении. Юдзуки не сразу ответил. Он аккуратно, словно по какой-то внутренней привычке, сложил карты в стопку, выровнял её кончиками пальцев и только потом произнёс, не меняя выражения лица: — Нет. Если не пройду, то не пройду, погоды не сыграет. В его словах не было ни разочарования, ни надежды — лишь абсолютное безразличие. Он говорил о таком важном событии, как экзамен в рыцари, с той же апатией, с какой до этого перетасовывал карты. И лишь на мгновение в его глазах, похожих на два стеклянных камушка, мелькнуло что-то неуловимое, какая-то старая, глубокая усталость, которая тут же исчезла. — Если я туда и попаду, то лишь для стабильного заработка, остальное как-то мало волнует, — Юдзуки произнёс это с холодным, отстранённым тоном, будто речь шла о чём-то совершенно незначительном. — Если нет – уеду с этой страны куда подальше. У меня нет тут людей, за которыми могу вот так вот следовать, как ты. Его слова прозвучали как приговор. Они были тяжёлыми и окончательными, словно он уже давно всё для себя решил и просто озвучил это вслух. В них не было и намёка на сожаление или тоску, только безжалостная, абсолютная пустота. Парень от такого неудавшегося разговора аж поник. Он почувствовал, как напряжение в комнате нарастает, заполняя собой каждый уголок и делая воздух тяжёлым и давящим. Он совершенно не хотел, чтобы вокруг была такая аура. Он думал разрядить обстановку, как-то поднять настроение собеседнику, но, как и с партиями в карты, снова ничего не вышло. Полный ноль. Его собственные, такие важные, причины для экзамена казались теперь наивными и детскими. Он хотел помочь, но не знал, как. Что можно сказать человеку, для которого, как он сам сказал, ничего не имеет значения? — Не бери в голову мои проблемы. Тебе своих достаточно, — безразличный тон Юдзуки словно отрезал все попытки к сочувствию. Уверенными движениями он спрятал колоду карт в коробку и положил её в свою сумку. Парень смотрел на него, чувствуя себя абсолютно бесполезным. Только что он хотел предложить поддержку, но слова Юдзуки были подобны стене, которую невозможно было пробить. Он чувствовал, как его собственные проблемы, до этого казавшиеся такими важными, теперь меркли и казались незначительными. — Отдыхать ложись, завтра придётся тратить уйму времени и нервов на заполнение бумажек. Так что силы тебе не помешают. — Разве ты тоже их не будешь заполнять? — в голосе парня слышалась надежда на то, что у них наконец-то найдётся что-то общее. — Буду, но для меня документы будут более простой задачей, чем для тебя, — голос Юдзуки прозвучал буднично, в нем не было ни тепла, ни участия. — Писать и читать ты умеешь, так что что-то да получится. Парень вздрогнул. Эти слова, сказанные таким ровным, безразличным тоном, ударили сильнее, чем прямая насмешка. Он почувствовал, как в груди нарастает волна растерянности. Юдзуки не кричал, не оскорблял, но своим абсолютным спокойствием заставлял чувствовать себя беспомощным. Рыжий закрыл окно, и сквозняк, что блуждал по комнате, наконец-то исчез. Ночи уже холодные, а одеял, как таковых, ещё нет. Он сел на свой стул, после чего одним выдохом погасил единственную свечу, что хоть немного освещала комнату. Фитиль зашипел, и на смену слабому жёлтому свету пришла густая, непроглядная темнота. Он оставил сожителя лежать на кровати и думать над завтрашним днём. Этот день для него, в отличие от рыжего, будет полон надежд и интересных моментов. Даже если этими моментами окажутся обычные бумажки, что могут привести его к некой мечте, которую он пока не мог сформулировать, но чувствовал всем сердцем. Юдзуки быстро погрузился в свои мысли, но они недолго блуждали в его голове. Они стали расплываться, а веки, будто налились свинцом, медленно опустились. Его тело, наконец-то, расслабилось, и он перестал думать о чём-либо. Долгий, изнурительный день, наполненный напряжением, наконец-то отпустил его, и он уже не чувствовал ничего, кроме, хоть и не глубокого, но заслуженного сна.