2:34

Даня не знает, почему остается. Ему страшно, больно, плохо, но не одиноко, нет. Вокруг него всегда много людей. Рядом и чудесный Дима, лучащийся добротой, который первым замечает что-то неладное, и надежный Леня, который оставляет широкую ладонь на плече, сжимает легонько, обещает помощь в случае чего, и наполненный сарказмом Боря, который молча сидит рядом по вечерам, смотрит разочарованно-понимающе, не разобрать даже, в ком разочарован, в самом Дане или в себе. Рядом и внимательный Влад, душа которого кровью обливается при взгляде на подопечного, и чуткий Халли, стальной стержень которого не дает совсем расклеиться, и яркий Слава, всеми силами разводящий две конфликтные стороны по разным углам. Рядом и Мирик. Истекающий сарказмом, иронией, грубыми шутками на грани с издевательствами Мирик. Сияющий улыбкой, сверкающий глазами Мирик. Из-за которого у Дани была ужасающая бессонница по ночам, когда закрывая глаза, он видел этот лисий взгляд, искрящийся холодом, способный заморозить кого угодно. Да, они все рядом, только Дане это вовсе не было нужно. Ему были необходимы тишина и покой, полное спокойствие, вакуум. Никаких эмоций. Не после того, что случилось. В носу щиплет от внезапных эмоций, но парень не может не усмехнуться, вспоминая то глупое видео, рассказывающее про арканы в таро. Чувствует он себя Башней. Потому что все внезапно рухнуло. Когда любимая игра перестала приносить удовольствие, стала просто работой? Когда так надоел этот глупый режим, внимание фанатов и разбор под микроскопом всех его ошибок? Когда все успело так поменяться? Когда человек, к которому он испытывал все самые теплые чувства, стал таким холодным? Он не знает. Даня слушает психолога, кивает невпопад. Да, сохранять режим, да, не выдерживает подростковая психика, да, нужно принимать не только победы, но и проигрыши. Вот только дело было вовсе не в проигрыше, проблема заключалась в тяжелой мрачной атмосфере, поселившейся в их команде. Общаются одновременно все, но при этом никто. Потому что больше они не могут находиться в одном помещении и не поссорится. Боря и Леня вскрывают одну из застарелых ран, которая давно висела заржавевшим Дамокловым мечом над ними. Теперь лезвие сверкало как новенькое, окропленное алой кровью. Дима вспоминает эру Клаудов, ссорится со всеми одновременно, не желает слышать ничьи комментарии, решительно отказывается от помощи, психует заметнее всех, будто что-то знает, что-то чувствует. Мирик язвит, позволяет себе грубые комментарии, ставит под вопрос авторитет сначала капитана, а следом и тренера. Дрожит от еле сдерживаемой ярости, которая настойчиво шепчет ему, что он здесь лишний, и... Не выдерживает первым. В спешке закидывает вещи в большую спортивную сумку и уезжает в съемную квартиру. Даня прекрасно осознает, что он и сам не лучший пример человека со здоровым отношением к ситуации, но все же единственный, кого не постигла участь агрессии. Только ходит постоянно в наушниках, глаза в пол опускает, от еды периодически отказывается, но зато не рявкает ни на кого, не отсылает прочь, не заявляет напрямую, что права голоса тут нет ни у кого. Но худшее в этой ситуации — молчание, которое повисает между ними. Их психолог, Александр, мечется среди них, но даже будь он сотню раз идеальным специалистом, он не способен одновременно найти подход и к двадцатисемилетнему Леониду, и к семнадцатилетнему Данилу. В какой-то момент у него опускаются руки. И руководство начинает обсуждать замены. Никто об этом не говорит вслух, но все это понимают. Следующим не выдерживает Борис. Собирает чемоданы, не слишком искренне прощается, и улетает домой, кидает несколько раз фотографии из своей Московской квартиры и пропадает. Даня физически чувствует, как больно рвутся нити, когда-то связывающие их команду крепко-накрепко. В их буткемпе теперь совсем тихо. А еще больнее Дане видеть своего сокомандника, Диму, который с каждым днем все больше походит на призрака. Одним поздним вечером Соколов крепко хватает его за плечо, смотрит долго-долго в глаза, словно ищет там что-то, а потом по его щекам бегут слезы. И как же подростку хочется утереть их, успокоить своего тиммейта, но внутри так глухо и пусто, там нет сил поддержать самого себя, откуда им взяться для другого? Увы. — Я это однажды уже видел, Дань, — шепчет Широ, усиливая хватку. Крышковец знает, что на утро обнаружит там пять небольших синячков, повторяющих расположение пальцев друга. Но на утро Даня обнаруживает пропажу их снайпера. И единственное, что тот оставляет после себя, это сообщение "прости", висящее в уведомлениях. И подросток не находит в себе силы прочитать его. Он больше не хочет спать, не хочет есть, двигается словно на автопилоте. Родные стены никогда еще не казались такими давящими, каждое помещение, погруженное в вязкую тишину, навевало теплые воспоминания, в ушах эхом звенел смех, звучащий тут совсем недавно. И Даня сдается. Получает разрешение от Сергея, упрашивает Влада, заверяет Александра, что все будет в порядке, и уезжает прочь из этого места. Так рвется еще одна нить. В съемной квартире поначалу тяжело. Первые несколько часов он не может избавиться от мысли, что за стеной сидит кто-то из стаффа или даже капитан, если вдруг появляется настроение выбраться из комнаты. Но никого нет. Совсем один. И это чувство такое привычное, будто еще недавно он и не состоял в лучшей команде мира, где коммуникация была на высшем уровне. И дни начинают медленно тянутся под тик настенных часов, висящих напротив кровати в спальне. Честно сказать, этот звук Даню пугал. Тик-так. Мерный отсчет означал неумолимый ход времени, с которым бороться никому не под силу. Тик-так. И каждая минута в этой квартире означала, что команда все еще разбросана по разным местам. Тик-так. Час за часом подросток лежал на кровати и, почти не моргая, следил за секундной стрелкой. Тик-так. День за днем. Экран телефона дважды мигает, из динамика льется незатейливая мелодия, оповещая о том, что сработала напоминалка. Рука никогда не казалась такой тяжелой, но Даня пересиливает себя, тянется к гаджету. Смотрит на уведомление. Моргает. — "Прогуляться по городу", — читает вслух Крышковец. Разговоры с самим собой стали единственным способом не погрузиться окончательно в тишину, но именно сейчас это внезапно показалось чем-то из ряда вон выходящим. Откидывается обратно на подушку, почти нажимает "отложить на час", но с недовольством цокает, вспоминая, что делал это сегодня уже несколько раз. А пропустить нельзя. Собственное состояние Дане не нравилось до невозможного сильно, а Александр клялся и божился, что именно прогулки способны вернуть его в реальность. Сборы не отнимают много времени, больше он торчит перед зеркалом, чередуя медленные и быстрые движения, чтобы убедиться, что все происходящее реально. К несчастью, пальцев на руках десять, жесты в зеркале не отстают от собственных, а нежная кожа с внутренней стороны предплечья горит от пощипываний, получается, отвратительная ситуация в их команде тоже правда. Перепроверяет с десяток раз везде свет, плиту, чайник, закрывает квартиру на все замки. Замирает у двери. Так вот она какая, взрослая жизнь? Тревожная и депрессивная? Старается не думать об этом, когда медленно шагает по улицам Белграда. Смотреть по сторонам оказывается довольно сложно, ведь несмотря на освещение, в городе становилось все темнее и темнее, следуя воле ночи. Людей совсем немного, но даже их Даня старается обходить стороной, сначала только отодвигается подальше от случайных прохожих, потом переходит на другую сторону улицу, но в конце концов начинает сворачиваться в темные переулки, где людей встретить в такое время в разы сложнее. Но всегда стоит помнить, что вероятность чего-то может быть невероятно мала, но никогда не будет равна нулю. Об этом Данил вспоминает мельком, когда замирает перед Мирославом. Они сталкиваются под аркой дома, ведущей к аллее. Мирик выглядит внезапно холодным и отстраненным, злым. Даня об этом знает как никто другой, потому что изучил черты возлюбленного (а точно ли?) до мельчайших деталей, которые оставались сокрыты от остальных до сих пор. Но не увидеть искривленные в непонятной ухмылке губы мог бы разве что слепой, да только и он бы почувствовал напряженную атмосферу, окружающую двоих. Тишина между ними прерывалась только редкими прохожими и отдаленным шумом города. — Мирик... — Тихий шепот кажется оглушительным в окружающей их обстановке. Собственный голос неприятно бьет по барабанным перепонкам, но еще неприятнее от выражения лица собеседника. Даня останавливает себя от того, чтобы сделать шаг вперед, потом другой, впечататься в того, кого так давно не видел, вплавиться. Вместо этого внимательно разглядывает его. Одежда привычно качественная, дорогая, купленная в брендовых магазинах, обувь и того дороже. Каждое сухожилие этих рук было ему знакомо, каждая венка. Скользит взглядом по сильной шее, замирает на мгновение, боится. Но поднимает глаза выше, тут же сталкиваясь с непривычным выражением лица, с которым встречался лишь несколько раз, но никогда — в свою сторону. Почти отшатывается, мечется, снова щипает себя на предплечье, но мир не идет рябью, не теряет свои очертания. Приходится взять себя в руки, трафаретно улыбнуться. — Не жалеешь? В глазах собеседника мелькает что-то неизведанное, хищное. — Жалею ли я? Ты правда хочешь поговорить об этом? — Руки оказываются сложены на груди в знакомом жесте, но губы растягиваются в каком-то злобном оскале. — Лучше тогда спроси, о чем я жалею больше всего. И вот мой тебе ответ — о нас. Когда-то любимый голос оказывается пропитан ядом. И в этот момент рвется последняя нить. И Даня не сдерживается, все же отшатывается. Запинается о собственные ноги, почти падает, но за руку крепко хватают, притягивают ближе за нее же, сжимают до боли, тянут выше, приходится приподняться. Запястье стискивают все сильнее и сильнее, Даня пропускает судорожный вздох, позволяет слезам навернуться на глаза, прежде чем в этом конфликте появляется третья сторона. — Ты ему сейчас руку сломаешь, — звучит настойчиво. Проходит секунда. Другая. Цепкая хватка разжимается, а зрительный контакт прерывается. Данины плечи мягко обхватывают со спины, удерживая его от падения. Обернуться страшно. Страшнее даже, чем смотреть на Мирослава. Потому что голос кажется слишком знакомым. — Родители не научили, что вмешиваться в чужие конфликты — невежливо? — Звучит грубый вопрос. Мирик вскидывает голову, стараясь привычно смотреть сверху вниз, но по глазам Даня видит, что некто за его спиной ничуть не уступает в росте Плахоте, еще и быстро парирует: — Родители не научили, что выбирать соперников нужно по размерам? — Размер имеет значение, а, Даня? Хриплый смех эхом отдается в ушах, внутри все разбивается на миллион мельчайших осколков. Да, не такой конец он хотел для этих отношений. Чувствует невесомые успокаивающие поглаживания, неосознанно тянется за ними, когда теряет контакт. "Да ладно, не бывает такого..." — Думает Даня, когда неизвестный защитник выходит вперед, внезапно приобретая личность. Илья останавливается, оказываясь теперь на шаг вперед, загораживает его наполовину, долго всматривается в лицо Мирослава. Хмурится. Качает головой, когда смотрит вслед уходящему парню. Провожает взглядом, пока тот не скрывается за поворотом, и только тогда позволяет себе обернуться на того, чьим спасителем сегодня стал. — Ты... В порядке? — Боже, как же сложно. О чем вообще говорить с тем, кого уберег от... От кого? От бывшего парня? Илья застал весь недолгий разговор от момента встречи, а открывшаяся ему информация буквально сбила с ног. Замечает, что подросток прижимает к себе руку, которая еще недавно была в чужой хватке. — Дай посмотрю. Мягким жестом убирает одну руку от другой, касается так аккуратно-аккуратно. Потому что страшно. Страшно причинить еще большую боль тому, кому предстоит сегодня узнать страшную правду о своем сокоманднике. А умалчивать о таком Осипов точно не собирается. Ощупывает осторожно запястье, облегченно выдыхает. — Все в порядке, но, думаю, синяк будет страшный, — улыбается успокаивающе. А сам не знает, что делать дальше. Видит, что подросток в прострации, оставлять его сейчас в одиночестве на улице будет ужасной ошибкой, которая может стоить парню жизни. — Где ваш буткемп? Давай провожу тебя. — Я сейчас живу один. Илья вздыхает облегченно, когда наконец слышит чужой голос. Кивает на уточнение, предлагает еще раз, но уже мягче, уточняя: — Давай провожу тебя? А сам задерживает дыхание. Страшно получить отказ, потому что совесть потом сожрет, если случится что-то. Дорогу домой Данил почти не запоминает. В памяти остаются лишь обрывки фраз и чужие прикосновения. Осипов оказывается внезапно тактильным человеком, передающим свои эмоции как раз через прикосновения. Поэтому когда они оба оказываются на кухне в квартире Дани, к тому моменту ему кажется, что он с ног до головы покрыт чужими касаниями. И сейчас тоже. Илья держит его уже синеющее запястье, прижимает к нему пакет со льдом. — Какая-то так себе прогулка получилась, — по-философски выдает Донк. И несмотря на все события вечера, именно сейчас он впервые за долгое время ощущает себя не пустым, а наполненным чувствами. — Слушай, при всем моем уважении, но сторчится же, его бы в рехаб. — Кто сторчится? Мирик? — А ты не знал? — Илья смотрит на удивленного парня и понимает, что да, так и есть, не знал. — У него же зрачки размером в космос, глаз дергался неконтролируемо. Либо наркота, либо крайняя степень психоза, но не ручаюсь. Даня качает головой, не верит. — Спасибо, что помог, кстати, — прерывает он секундную тишину. Не может слышать мерный стук часов. — Может, по чашечке чая? И фильм. — А давай, — внезапно соглашается Илья и улыбается, озаряя внутренним светом своего спасенного. Разговариваются, пока выбирают фильм. Крышковец делится своей и Мирослава историей, рассказывает, что оба они думали, что любят, но одной сложной ситуации хватило, чтобы разрушить это наваждение. Илья кивает, улыбается поддержающе, треплет по спине. Долго потом спорят по поводу жанров. Смотрят запоем несколько подряд, потому что остановиться на одном не смогли. Обсуждают попутно, ругают главных героев, отчаянно спорят по поводу концовки "Острова проклятых". Илья уверенно заявляет, что герой изначально не был здоров, что он внушил себе свою должность, свою другую жизнь и преступление, которое он должен раскрыть в этой больнице. Внушил, что его врач — его напарник. Даня же не менее уверенно приходит к выводу, что герой изначально был здоров, а уже в этой психиатрической больнице он попал в ловушку своего разума, куда его очень упорно загоняли. Сходятся лишь на том, что Ди Каприо невыносимо хорош в этой роли. Когда полемика затихает, за окном уже совсем темно, а часы уверенно показывают 2:34. — Останешься? Не могу тебя отпустить в ночи. И решение принимается до смешного быстро. Куда он денется от этого лучезарного парня? А ведь всего несколько часов назад тот выглядел ничем не лучше трупа. Скоро укладываются спать. Даня сотню раз извиняется, что приходится класть гостя на не самом удобном кресле, но ложиться в одну постель Илья отказывается. Страшно. Страшно причинить боль этому хрупкому созданию, — Осипов мысленно молится и благодарит, что Донк не умеет читать мысли, иначе бы выгнал его взашей, — тот и так сегодня испытал непередаваемый стресс, а тут еще и сам Илья сомневался, что смог бы ночью удержать от того, чтобы обнять парня. Глаза слипаются, засыпает он под шуршание одеяла, слышимое с кровати. Подскакивает резко от крика, путается в покрывале, но источник шума мог быть только один. И да. На постели мечется среди смятой простыни Даня, сжимает ткань, шепчет что-то еле слышно. От глаз к вискам в свете луны сверкают дорожки слез. И Илья, кажется, забывает обо всем на свете. Приближается тихо, опускает ладонь на закрытые глаза, второй рукой опирается в матрац. Чувствует, как дрожат чужие ресницы, невесомо касаясь его кожи на ладони. Дожидается, пока Даня затихнет, успокоится. Уже собирается уходить, когда слышит собственное имя. Не может не почувствовать, как тонкие пальцы мягко сжимаются на его локте. — Илья... Останься. Прикосновение теряется, соскальзывает вниз. Остается лишь взгляд блестящих глаз. И Илье нечего противопоставить этому. Послушно ложится, укрывает их обоих одеялом. И замирает. Теряет ритм дыхания, когда чувствует, что к его груди прижимается чужая голова, лишь немного после отодвигаясь. Руки действуют быстрее разума, находят холодные ладони с тонкими пальцами, растирают их, греют, оставляют это прикосновение неразрывным. Оба этой ночью позволяют себе так уснуть. Знают, что утром им нужно будет серьезно поговорить, взвесить все до мелочей, учесть совсем недавний негативный опыт Дани. Знают, что будет тяжело, но если смогут пройти через все трудности, то обретут счастье. И так одной ночью мир начинает возвращать себе прежние краски. И засыпая, Даня уверен, что готов снова чувствовать, снова жить. Готов любить и быть любимым. И готов помочь своей команде восстановиться.