Его собственное небо

В Западной Виргинии третьи сутки лил дождь. Штат всегда был таким же унылым, как и его обитатели, а хмурая погода была чем-то привычным. Здесь постоянно было холодно и сыро. Дождь врезался в стекла, оставляя на окнах разводы и создавая шум, который нарушал ночную тишину. Редко гремел гром, заставляя напрягаться и вздрагивать. Пару раз сверкали вспышки молний, озаряя полностью погруженную во мрак комнату секундным светом. Небом господствовала ночная разыгравшаяся гроза. Жан сидел на широком подоконнике, раздвинув тяжёлые черные шторы. Он смотрел в окно, наблюдал за каждой разбившейся об стекло дождевой каплей. Плечи напрягались, а тело по привычке вздрагивало от громких раскатов грома. Громкий и резкий звук всегда вызывал у тела такую реакцию. Ему хотелось укрыться одеялом и спрятаться от всего мира, но он продолжал сидеть здесь, беспощадно тратя свои жалкие четыре часа, отведенные на сон. Жан боялся грозы. Он ненавидел, как быстро начинало биться сердце от грома. В дождливую погоду ему становилось ещё холоднее и хотелось укутаться в пушистый плед, чтобы не прозябать. Даже если на улице было лето и относительно теплая температура. Погода полностью отображало состояние людей вокруг, да и его тоже. В такие моменты он чувствовал себя одним целым с природой. Принимал ее гнев, ведь принимать чужой гнев он учился с детства, а этот был самый безобидный по отношению к нему. Он боялся грозы, но всё равно каждый раз залезал на подоконник и наблюдал. Страх грома и вспышек молнии заставлял сердце ожить и почувствовать хоть что-то. Это было единственным способом почувствовать себя живым. Однако почти каждый раз, когда серые глаза зацеплялись за яркие линии, сверкающие на небе, сознание рисовало в голове картинки, где его ударяет молния, боль пронизывает тело, а после он растворяется в воздухе. Исчезает и становится не бо́льшим, чем просто пепел, летящий по ветру. И Жан бы соврал себе, если бы сказал, что такие сюжеты собственного сознания его не привлекают. Жан любил грозу. За страх, за едва уловимое чувство свободы, которое сразу же влекло за собой тоску. Он не может быть таким же ярким, как молнии, ведь выцвел много лет назад совсем безвозвратно. Не может быть таким громким, как гром, потому что он никто и ничто. У него нет права слова и ему недозволенно проявлять свою боль и ярость. Хотя ярости в нем, если честно, давно нет. А боль сидит где-то глубоко внутри, доносится до сердца совсем слабыми порывами. По крови Жана течет ничто иное, как смирение. Но оно затихает на время, когда он может смотреть на непогоду. И Жан ненавидит себя за то, что чувствует в такие моменты зависть и сожаление. Потому что он Моро, и он не должен чувствовать это. Он вообще ничего не должен чувствовать, кроме смирения и боли от разрезающих его кожу ножей. Не должен ничего слышать, кроме команд Хозяина на тренировке и мерзкого шёпота Рико по вечерам. Рико зовёт себя Королем, оставляет на теле новые увечья и каждый раз напоминает, кто такой Жан Моро и где его место. Раньше такие напоминания были для него пощечиной. Били больно, и им хотелось сопротивляться. Однако четыре года в Гнезде дают свои плоды, а время позволяет подчинять себе даже самых непокорных людей, ломая их и наслаждаясь хрустом костей или внутреннего стержня, а может и всем сразу. Боль не уходит, но переполняет чашу, заставляя привыкнуть к этому. Жан и сам старается вытеснить из себя какие-либо другие чувства, понимая, что так будет легче. Сидя по вечерам в своей кровати, пропитанной запахом металла и отчаянно шепча себе правду. Правду, которая разбивает, но отрезвляет. Он — Моро. Он Моро, и его судьба не может быть иной. Он Моро и у него нет выбора. Он Моро, он привык ко всему что чувствует. Он Моро, и свобода всегда была под запретом. Он никогда не станет свободным, как ветер, прямо сейчас гнущий верхушки деревьев к земле. Он не имеет правда даже надеяться на это, думать, мечтать. Он принадлежит клану Морияма целиком и полностью, до конца жизни. Это всё не закончится для него никогда, как для других Воронов, которые навсегда покинут это место после выпускного. Жан навсегда останется здесь, чтобы подставляться под удары трости Хозяина и чувстовать дыхание Рико на шее. Всего лишь потому что он Моро. Он Моро, и этим всё сказано. Единственное, на что он позволяет себе надеяться — это Элоди. Образ младшей сестры в памяти уже давно размылся, но из головы не исчез. Он прекрасно помнил, кто его родители, поэтому мог лишь надеяться, что Элоди не повторила его судьбу. Он не мог знать о ней больше ничего. Но он бы не вытерпел, если бы знал, что её ждёт то же самое, что и Жана. Что она тоже будет проходить всё это. Это была крохотная, отчаянная надежда, что с ней всё хорошо. Элоди была единственной частичкой, оставшейся от его прошлого. Жан не знал, помнит ли она его и что чувствует, но для него младшая сестра была единственным близким человеком, за которого он переживал. И им больше не суждено было встретиться. Но надежда, что маленькую смеющуюся девочку в его памяти не настигнет участь Моро, была. Он бы действительно хотел, чтобы родители её любили. Любили так, как никогда не любили его. И эта крохотная надежда и мысли прожигали дыру в сердце. Сейчас же, сидя в темной комнате он уловил тихий скрип половиц сзади. Плечи моментально напряглись, но почти сразу расслабились, узнавая человека по шагам. Натаниэль подошёл к окну, и теперь Жан мог слышать его хриплое дыхание. Он немного отодвинулся, поджимая ноги к себе и освобождая для Ната место на подоконнике. Тот забрался рядом, аккуратными движениями подтягивая под себя ноги. Жан наблюдал за его осторожностью, молясь чтобы свежие швы не разошлись, а сломанные ребра поскорее срастались. Смотреть на изувеченного Ната было почти так же невыносимо, как и чувствовать эту боль на себе. Невозможно больно. За несколько минут они не проронил ни слова. Жан смотрел на порывы ветра, гнущие верхушки деревьев и наблюдал за тем, как капли разбивались об асфальт. Они с Натаниэлем все это время соприкасались кончиками пальцев и это невесомое прикосновение удерживало его здесь. Не позволяло снова проваливаться в мысли о Рико, наказаниях, Элоди и чувствах. Снова раздается раскат грома, слишком громкий и заставляющий тело вздрогнуть. Две молнии встречаются где-то совсем поблизости, и комнату на секунду озаряет светом. Мелькают голубые глаз и рыжие волосы. Нат тоже смотрит на него, и Жан почти видит свое отражение в голубых хрусталиках. Нат выглядит слишком красиво в вспышках молнии, даже с подбитой губой и тянущимся по щеке порезом. Жан видел звёзды, чистое небо и солнце слишком мало. Он заперт в клетке и бывает на улице только во время выездных игр, всего пару минут. Но в глазах Ната, в глазах, освещенных вспышкой молнии, он видит то самое небо. Такое голубое и бескрайнее, на которое хочется смотреть вечно. Небо, по которому первое время Жан очень тосковал. В этих глазах хочется потеряться. Хочется разглядеть облака и почувствовать дуновение ветра. У него, Жана Моро, у которого в жизни не было ничего своего, теперь есть свое личное небо. Нат готов стать для него его собственным небом. Он сам так говорил. Натаниэль свои глаза ненавидит, как и в целом внешность, в которой он видит своего отца. Жан это знает, но не разделяет. Он твердит, что Нат совсем другой, он не свой отец и никогда им не станет. Что его глаза красивые и завораживающие, а волосы так приятны на ощупь. И Нат правда пытается ему верить. Все его едва уловимые прикосновения, взгляды и присутствие рядом заставляют в груди Жана что-то предательски покалывать. Все моменты, когда Натаниэль держит его, не давая упасть в пропасть собственного сознания, когда заступается за него и дерзит Рико, не задумываясь о том, какое наказание его ждёт, буквально убивают Моро. Потому что никто и никогда не относился к нему с таким трепетом и заботой, не относился к нему, как к обычному человеку. Нат шутит, чтобы увидеть в глазах Жана что-то кроме всепоглощающей пустоты. Нат обрабатывает его раны, когда приходится совсем туго, и без труда доверяет Жану самого себя, позволяя время от времени справляться с новыми ранами на теле. Нат будто бы не видит клеймо "Моро" которое было повешано на него с самого рождения. Нат смотрит в упор и говорит, что это ничего не значит. Он гладит его по скуле с вытатуированной тройкой, придавая символу не только болезненные воспоминания, но и новое значение. Жан не понимает, чем заслужил это. Но Натаниэль становиться третьим вторым по счету человеком, которым Жан дорожит и готов подпустить к себе. Его пугают свои чувства, потому что чувствовать ему нельзя. Но рядом с Натаниэлем намного легче дышать. От Ната веет жизнью, борьбой и непоколебимостью. И Жан хочет им дышать, потому что это то, чем в Эверморе никогда и не пахло. Рядом с Натом в какой-то момент становится не так больно и не так страшно. Тепло от одного воспоминания о рыжих, слегка кудрявых волосах поселяется в сердце. Жан всё ещё Моро, и ему нельзя чувствовать что-то хорошее для себя. Но он чувствует, как неизвестное чувство разрастается. Он хочет запустить это тепло себе в вены, заставить течь по телу и быть всегда рядом, согревать. Жана всё ещё до дрожи в коленях пугают эти чувства, но он не собирается их отталкивать. Он не собирается оставлять Натаниэля одного. Даже если сам он Жан Моро. Жан помнит первый день Ната в Эверморе. День, когда его наконец-то ловят спустя восемь лет бегов. Жану даже жаль глупого ребенка, который не понимает, что судьба у него одна и от нее не убежишь. Жан перевязывал распоротый лезвием бок, когда дверь в комнату открылась, и Натаниэлья швырнули к нему на пол. Рико тогда выглядел ужасно довольным. — Теперь будешь с ним нянчиться, Моро. И приведи его в порядок. Чувствуй себя как дома, Натаниэль, — злорадствует Рико, последние слова произнося с наигранным добрым подтекстом, чуть склоняясь перед избитым и измазанным запекшейся кровью парнем. — Пошел нахуй, — цедит Натаниэль, и Жан пытается сдержать рвущийся наружу вздох. Сердцебиение учащается от дерзости и отсутствия инстинкта самосохранения у Натаниэля. Он просто ещё не знает, на что способен Рико. "Король" выглядит удивлённым и едко усмехается, обещая припомнить это при следующей встрече. Он уходит, а Нат всё также сидит на полу, от злости или, может, боли дышит громко и глубоко и хочет сказать что-то ещё в догонку напоследок. — Замолчи, пожалуйста, — Жан зажимает ему рот рукой, понимая, что достанется им обоим. Натаниэль яростно отталкивает его руку и злится. Он не произносит ни слова, но злость его громкая и сильная. Его огненные волосы блестят яростью, а взгляд ненавистью. Такой живой и ярой ненавистью. Жан грустно размышляет про себя, через сколько времени эта ярость сменится смирением. Неизвестно. И Нат становится его партнёром. Нат наконец-то избавляет его от ужасного Грейсона и сам занимает место рядом с Жаном. Теперь у них на двоих общая комната, ошибки, наказания и пары в университете, как и любое действие. Теперь они вместе всегда. Они постепенно сближаются. Приводить Натаниэля в порядок каждый вечер становится рутиной. Жан проклинает его чертов острый язык, но раны обрабатывать продолжает с особой осторожностью. Они дополнительно тренируются и учатся работать в связке. Нат тоже приводит Жана в чувство, когда это нужно, помогает после пыток Рико и молчаливо присутствует рядом. Нат в шутку называет его "багет" и передразнивает из-за французского акцента. Жан зовёт его ребенком, но в глазах его иногда проскальзывает что-то похожее на веселье. Они сближаются. У них бывают откровенные разговоры, где каждый учится не боятся быть уязвимым. Жан учится доверять ровно так же, как и Натаниэль. Они узнают друг друга лучше, познают страхи и давние воспоминания. Нат рассказывает о смерти матери и жизни в бегах. Жан рассказывает о прошлой жизни и Кевине. Когда Нат впервые заступается за него перед Рико, у Жана рушится мир. Это так по-новому и страшно пугает, ведь он этого совсем не заслужил. Он смотрит, как Рико наказывает Ната, и не может ему помочь. Нат сам глазами велит не вмешиваться. Остаётся только наблюдать за чужой болью. Его накрывает чувство вины, непонимания и... благодарности. "Зачем?" — единственное, что спрашивает Жан, когда они вновь оказываются в комнате на полу с почти пустой аптечкой. Нат говорит, что Жан этого не заслужил. Что Рико тупой мудак, и он не потерпит, чтобы кто-то окончательно сломал единственного дорого ему человека. Жан не помнит, замирает его сердце или бьётся быстрей. Он помнит, что эти слова выжигаются у него на сердце, навсегда оставаясь там. К горлу подступает ком, и Жан даже не чувствует, что по его щекам стекают слезы. Когда Нат вытирает их большим пальцем, Жан позволяет себе окончательно разрыдаться. Жан тогда впервые перед ним плачет. А Нат впервые обнимает его, и Моро прижимается к чужому телу так отчаянно, рассыпаясь в чужих руках и оставляя мокрое пятно на серой футболке. Натаниэль прижимает его к себе и шепчет, что тот этого заслуживает, что только из-за Жана он сам ещё жив и что о нем тоже так ещё никогда не заботились. Этот день навсегда остаётся в его памяти, как что-то теплое и переломное, выводящее их на новый этап. Сейчас же он смотрит на такого красивого до боли Натаниэля, освещённого вспышками молнии. Натаниэля, который заземляет и возвращает в реальность одним своим присутствием. Который подставляет свою спину под удары тростью от хозяина сразу за них двоих. Жан правда не понимает, чем это заслужил. Не знает, как отплатить. Но каждый раз когда Нат про это слышит, то только усмехается. Потому что Жан уже сделал и отплатил тем, чем мог. Тем, чем мог отплатить только он. Заботой и любовью. Жан каждый вечер собирает его заново по кусочкам в этой темной холодной комнате. Каждый раз проклинает Ната за его острый язык, но не перестает смотреть с заботой и трепетом. Жан остаётся единственным, кто за него волнуется, хотя на прямую этого никогда не скажет, называя "придурком". Жан сцеловывает все увечья с чужого тела. Жан гладит его по щеке, размазывая кровь подушечками пальцев. Жан для Ната — единственное свидетельство того, что касания приносят не только боль. Потому что Жан целует костяшки его пальцев, зарывается в рыжие волосы, перебирая пряди, пока Нат рассыпается в его руках. Такое происходит редко, но Нат иногда позволяет себе побыть слабым, отдаваясь Моро целиком и полностью. Потому что Моро единственный человек, от которого он не ждёт ножа в спину. — Чего так смотришь? — Жан замечает на себе чужой взгляд и едва заметную улыбку на губах. От этого взгляда в груди что-то трепещет и почти заставляет улыбнуться его самого. Потому что во взгляде Ната плещется нежность. — Красивый ты, — с губ срывается тихим шепотом, а сердце Жана падает вниз. Покалеченного Моро, с синяками по всему телу и сломанным пять раз носом, со шрамами на руках и рёбрах, с укусами на ключицах, напоминающих, что он просто вещь и не более, назвали красивым. Назвал Нат. Натаниэль Веснински с яркой улыбкой, глазами-океанами и огненными волосами. Осознание медленно приходит вместе с расплывающимся по груди теплом. Уголки губ вздрагивают почти что в улыбке, а серые глаза на секунду перестают быть такими пустыми. Нат замечает это и улыбается. Тянется рукой к чужой щеке, заправляя прядь за ухо. А Жан в глаза его смотрит, разглядеть что-то пытается. Понять откуда в Натаниэле столько тепла и заботы для него одного. Жан льнёт навстречу касаниям, когда Нат его пальцем по щеке поглаживает. Он видит, как чужие глаза по лицу его взглядом метаются. Жан губы приоткрывает, когда взгляд по ним скользит. Моро следит неотрывно. Раскат грома раздается с новой силой. Жан вздрагивает плечами и зажмуривает глаза всего на секунду, но когда открывает, видит Ната слишком близко перед собой. Настолько близких, что сам подаётся вперёд, выдыхая в чужие губы. Нат не медлит ни секунды — целует. Жан в растерянности кладет руки Нату на плечи, начинает неумело отвечать. Они сталкиваются зубами, Нат рукой зарывается в волосы Моро. Поцелуй долгий и неумелый, но говорящий обо всём, что внутри. Для двоих это первый в какой-то степени поцелуй. Первый, потому что Натаниэль целовался всего один раз, когда был в бегах и не испытывал ничего кроме интереса. Первый, потому что Жана никогда ещё не целовали так. Грейсон оставлял укусы по всему телу, Джексон любил перекрывать воздух, придушивая, чтобы увидеть страх на лице, а Уильям просто выполнял приказы Рико. Но такого использованного и поломанного Жана только что целовали, кажется, с любовью. Сердце от осознания билось слишком быстро, а дыхание постепенно приходило в норму. Нат уткнулся ему в шею, выдыхая и опаляя горячим дыханием кожу. Жан чувствовал, как по телу от этого простого действия проходит табун мурашек. Чтобы остаться в реальности он запустил руку в рыжие волосы, пропуская пряди через пальцы. Натаниэль ухмыльнулся — Жан не мог этого видеть, но он знал. А через пару секунд Моро почувствовал чужие губы у себя на шее. Простое касание, которое вызывало ураган эмоций, но Жан позволил вырваться лишь тихому вздоху. И пока один стремительно осыпал шею поцелуями, щеки второго в темноте краснели от неприличия и ощущений. Руки Ната уже начали пробираться под футболку, но последовал резкий выдох. — Кажется, шов всё-таки разошелся, — Нат хмыкает и виновато улыбается. — Придурок, — в голосе Жана злость и беспокойство, но он всё равно притягивает рыжее бедствие к себе, аккуратно прижимаясь ближе, пока чужое дыхание все ещё опаляет шею и руки оглаживают покрытый гематомами и скрытый футболкой торс. — Я хочу сказать глупость, — предупреждает зачем-то. Жан хмыкает, продолжая перебирать пряди волос. — Ну попробуй. — Je crois que je t'aime. — Придурок. Жан задыхается от внезапного признания, но старается не подавать виду. Но он не хочет, чтобы руки Ната пропадали с его тела. Он хочет, чтобы голубые глаза продолжали смотреть с нежностью и любовью, а губы целовали в самые плохие вечера и давали силы жить. Он хочет, чтобы Нат продолжал быть его надеждой и смыслом. В Эверморе нельзя любить, но ради него нарушить запрет не страшно. Ради Ната не страшно ничего. С ним рядом так спокойно и хорошо, так безопасно в самом небезопасном месте. Жан точно знает, что не променял бы эти чувства ни на что. По этому под стук собственного сердца, отдающийся в голове, Жан выдыхает тихое: — Je t'aime aussi. И этим всё сказано.