Язык боли

      Дверь в комнату захлопнулась за спиной Чонсона. Благородный и хорошо знакомый запах антикварной мебели наполнил нос в который раз.       Назад пути не было; он и не хотел, чтобы этот путь был...       Чонсон изящно низко поклонился, опустив глаза в пол — как и полагает слуге.       — Вы хотели меня видеть, юный господин?..       Воздух в этой комнате был как никогда тяжёлый, как никогда заряженный в предчувствии бури. Опущенными веками Чонсон чувствовал, как Донха сжигает его лицо своим взглядом.       — Чонсон. Мне кажется, в последнее время я недостаточно тебя воспитываю, раз ты стал позволять себе делать, что вздумается. — Холодная ярость вырвалась вместе с его словами, но вскоре его лицо приняло иное выражение: выражение отвращения и тихой злости. — Ты заставил меня усомниться в твоей верности. Есть что сказать в оправдание, ты, жалкое насекомое?       — П-прошу прощения, я не совсем понимаю, о чём Вы... — как можно осторожнее проговорил дворецкий, медленно выпрямляясь. Растерянный взгляд встретился с грозным.       — Чонсон.       Секунда — звук быстрых шагов — и Донха уже стоял к своему дворецкому вплотную. Его тяжёлое дыхание щекотало опущенное вниз лицо Чонсона. Красивые черты юного лица исказилось в злобном оскале: все мышцы лица напряглись разом, а глаза — большие, выразительные как никогда до этого, — казалось, вот-вот выпадут из орбит...       — Господин, простите...       Боль вернула Чонсона из отстранённого созерцания в реальность. Его скальп словно отрывали: Донха намотал волосы слуги на кулак и тянул — медленно, но со всей силы, продолжая смотреть в глаза.       — Думаешь, раз ты не говоришь, я ничего не узнаю?! Не узнаю, что ты виделся с Хаджуном?! За дурака меня держишь?!       Резкая вспышка, проходящая словно через всю голову, — замершим от шока и возбуждения взглядом Чонсон увидел, как Донха резко дёрнул рукой. Часть волос осталась на его кулаке, сжатом так сильно, что, казалось, ему и самому должно быть больно...       — Юный господин!.. — с предыханием позвал он, но тут же получил удар в лицо. Очки упали на пол, а следом за ними на колени опустился и он сам.       Тяжёлое дыхание перекрывало речь Донха. Он, сжимая в руке длинные пряди волос, поднёс их к своему лицу.       — Кому ты принадлежишь, Чонсон?!       — В-вам, юный господин!       — Твоих слов мало, — твёрдо, пытаясь сдержать кипящие эмоции, сказал Донха. — Я сделаю так, чтобы ты не допускал даже малейшей мысли о предательстве.       — Юный господин... — Чонсон опёрся на руки, стоя на коленях, и поднял взгляд на своего хозяина. — Мне жаль, что я Вас расстроил этим... Но я по-прежнему верен только Вам. Вы — мой...       — ЗАКРОЙ ПАСТЬ! Я твой хозяин, ты мой, и на каждый свой вдох и выдох должен просить у меня разрешения!       Резкий удар ноги — и Чонсон почувствовал, как горячая жидкость течёт по его лицу.       — Ты не имеешь права выбирать, кому служить! Ты не имеешь права выбирать, будешь ты верен мне или нет!       Дворецкий смотрел вниз, на свои руки: взгляд плыл сильнее, чем обычно, а на бледную кожу его рук и на пол капало что-то красное.       Лёгкая улыбка тронула его губы.       — Чонсо-он... Смотри на меня.       — С-слушаюсь!       Он задрал голову и ощутил, как кровь из разбитого носа затекла ему в рот. Вкус металла на языке заставил его дышать чаще — и сильнее чувствовать боль.       Донха прищурился, сделал глубокий вдох и выдох, прикрыл глаза, словно стараясь сдержать свой гнев, и заговорил — уже спокойнее, но не менее холодно.       — Ты заслужил наказание. Ты разочаровал меня.       — Д-да!.. Позвольте мне принять его!       — Молчать.       Донха медленно улыбнулся: его прекрасные лисьи глаза прищурились, пока он смотрел на лицо Чонсона — нет, нет, скорее куда-то рядом с лицом... Мальчик присел, протянул руку и невесомым движением коснулся уха своего дворецкого. Лёгкое поглаживание смутило Чонсона: он чувствовал, как загорелись его щёки. Может быть, он привык к страданию, но не ко внезапной ласке; тем более, в такой ситуации. Впрочем, он был готов принять от своего господина всё: и кнут, и пряник, если это было искренним желанием Донха.       — Столько проколов... Наверное, было больно делать их.       — Я-я могу выдержать любую...       — Разве я не говорил тебе заткнуться?!       Боль пронзила сознание Чонсона. У него перехватило дыхание. Это отличалось от привычных ощущений: от ударов, от пинков и шлепков.       Донха ухмыльнулся и разжал руку, из которой на пол выпала серьга в виде креста.       На пальцах Донха было немного крови. Он стряхнул её, проводив взглядом красные капли.       — Мерзость.       Чонсон застонал и рефлекторно попытался схватиться за ухо, но резкий удар по руке привёл его в чувство.       Нельзя закрываться от наказания.       Он заслужил это.       Он может вынести это; нет, он не только может вынести, но и наслаждаться этим...       Как низко и вульгарно.       — Хм? Как-то не слишком бурно ты отреагировал... — с долей досады тихо сказал Донха и нахмурился. — Впрочем, этого действительно недостаточно... Как насчёт того, чтобы выдрать их все?       Сердце Чонсона колотилось в глотке. Он знал, как много проколов у него было: не только в мочке, которая сейчас была разодрана, но и в хрящах, в губе... Предвкушение заставило его тихо застонать.       Этот вид наказания действительно был чем-то новым.       — Не стони так скоро. Я сказал тебе заткнуться, а ты уже издаёшь такие вульгарные звуки, — со смесью омерзения и странной радости сказал Донха. Затем он развернулся и сел на стул, положив одну ногу на другую. Рукой он похлопал по своему колену.       Лёгкий жест, который выдрессированный слуга хорошо знал. Чонсон подполз ближе к ногам своего господина — так, чтобы тот мог дотянуться своей рукой до уха дворецкого.       Тонкий палец игрался с его серьгами: проводил по ним, слегка подцепливал, словно дразня. Иногда пальцы гладили ушную раковину; иногда, словно этого было недостаточно, Донха вставлял палец внутрь, надавливал на барабанную перепонку...       Это длилось до неприличия долго — или, по крайней мере, так казалось Чонсону, разгорячённому ожиданием боли. Он уже успел расслабиться, довериться, отдаться мягкому ощущению горячих пальцев, поглаживающих его, когда...       Донха запустил один из пальцев в кольцо-серьгу и резко дёрнул в сторону — со всей силы, со всей злобой, которую мог выразить через действия.       Стон — до неприличия громкий и довольный, от чего самому Чонсону стало стыдно перед его чистым юным господином, — вырвался изо рта дворецкого. Всё в его взгляде было размыто — всё, кроме блестящей серьги, которую крутил на пальце Донха... пока не откинул её в сторону.       — Две.       Ухо ныло сильнее, но ничего не приносило больше удовольствия, чем осознание, что юный господин сделал это своими руками; мысль о том, что прямо сейчас юный господин нашёл новый способ играться со своим покорным щенком, отозвалась теплом во всём теле Чонсона — и, прежде всего, в его голове.       Теперь Донха действовал без излишних прелюдий: он сразу схватился за одно из украшений. На этот раз им стал орбитал на верхней части ушной раковины.       Удобно взять его было трудно, и мальчик просидел с минуту, пытаясь найти нужный захват; но когда он это сделал, сильно надавливая на серьгу пальцами... Сначала он со всей силы надавил вниз: ухо Чонсона сложилось, согнулось в неестественном положении; затем он резко дёрнул вверх — и дворецкий ощутил, как рвётся хрящ сразу в двух местах.       Однако, судя по недовольному цоканью господина, этого не хватило, чтобы вырвать серьгу целиком. Поэтому он продолжил — медленно натягивая уже кровоточащие проколы вверх и в сторону, а затем — дёргая в хаотичных направлениях.       — Юн-ный господин...       Даже не видя своего уха, Чонсон чувствовал: оно покраснело от того, как сильно налилось кровью. Всё ухо было горячим от растяжения, сгибаний в разные стороны, от постоянного натяжения; помимо этого, по ушной раковине вниз стекала горячая кровь...       От одних этих ощущений — и от мыслей, как это выглядит со стороны хозяина, — сердце Чонсона было готово вырваться наружу. Он уже чувствовал, как расслабилось всё его тело — голова мотылялась туда-сюда вместе с движениями руки Донха, руки стали тяжёлыми от боли и удовольствия, что приносила эта боль... Только одна часть его тела напряглась, и он надеялся, что господин не видел этого позора.       Будь его воля — он бы лёг на живот, распластался на полу, чтобы скрыть свою похоть; но его воли здесь не было. Как и всегда, когда он был с юным господином.       — А-ах!..       Наконец, серьга выпала на пол. Пальцы Донха провели по открывшейся ране, надавили на неё, раздвинули, заставляя кровь бежать быстрее; Чонсон чувствовал, как с каждым ударом его сердца жидкость стекала вниз, и мысль о том, что господин прямо сейчас пачкает свои светлые тонкие пальцы в крови, почти свела его с ума — настолько хорошо это было.       Донха смотрел на свои пальцы.       — Каждая клетка твоего тела должна кричать только моё имя, и больше ничье. Слышишь меня?! Это — всего лишь малая часть того, что ты заслужил за свой поступок, Чонсон.       Затем, уже умелыми движениями, Донха поочерёдно вырвал все оставшиеся кольца из его мочки: это было не так шокирующе прекрасно, как долгая мука с двойным проколом, но накаляло и без того горячее тело Чонсона — и заставляло кипеть его жалкий разум, который вырывался во внешний мир через убогие, мерзкие стоны.       — Что за уродливый вид... — полушёпотом произнёс Донха, наклонившись. Его голос прозвучал слишком близко — Чонсон чувствовал, как горячий воздух обдал ухо и раны на нём.       — Д... Да, господин Донха...       — Ты и правда жалкая свинья, раз наслаждаешься этим, да? — произнёс он уже гораздо громче, почти закричал, не отстраняясь.       Чонсон вздрогнул и выгнулся в спине.       — Я... наслаждаюсь этим, потому что это воля юного господина!..       — Хмпф. Гораздо лучше, когда ты молчишь. Подумать только... Делать что-то в тайне от меня... Да кем ты себя возомнил?!       Несмотря на услышанные слова, Чонсон не мог не радоваться, что голос Донха звучит уже не таким суровым. Похоже, господин смог расслабиться и получить разрядку благодаря своим действиям; для Чонсона не могло быть лучшей наградой, чем это.       — Эту серьгу так неудобно поддевать... — спокойным, но скучающим тоном произнёс Донха, проводя по пирсингу внутри ушной раковины. — Вытащи сам.       Слово "вытащи" звучало невинно, но Чонсон прекрасно понимал, что именно имеет в виду господин.       — Да, конечно, — прошептал он и расплылся в улыбке.       Пришлось выбраться из расслабленного состояния, опереться на одну руку, а пальцами другой ухватиться за зелёную серьгу. Одно резкое движение — и серьга, соскользнув из пальцев, улетела в сторону, оставив после себя кровоточащий след внутри раковины.       Он и сам не ожидал, что получится сделать это так быстро; думал, что придётся повозиться, но... когда Чонсон услышал лязг металла, упавшего на пол, — его наполнила гордость. Радостным взглядом он смотрел вверх — на своего хозяина, заискивая реакцию в надежде, что Донха это хотя бы немного понравилось.       Ухо пульсировало от давящей боли в разрывах.       Донха искривил губы в усмешке — холодной, но определённо довольной. Обычно бледные щёки мальчика немного покраснели — и это не могло не быть лучшей похвалой для его верного слуги.       — В этом ухе осталась ещё одна. Я сделаю это сам.       — П-прошу...       Длинная штанга, вставленная в два прокола. На её середине — изящное металлическое сердце, как напоминание о той вечной преданности, которая живёт в душе Чонсона с самого рождения его господина. Каждый прокол и украшение, каждая пережитая боль и постепенное заживление — всё это имело смысл. Всё это было о том, насколько сильно Чонсон любит Донха.       Однако сейчас юный господин своими руками — и руками своего верного слуги — вырывает эти символы из тела Чонсона, из его бренной, грязной плоти, и, несмотря на это, всё то, что Чонсон закладывал в свои проколы — любовь, преданность и свою тягу к боли и готовность её выдержать — лишь усиливалось.       Всё, что делал Донха, было правильно. Всё, что делал Донха с телом своего дворецкого, лишь сильнее распаляло сердце и тело Чонсона.       Он не отрываясь смотрел на лицо юного господина, пока тёплые пальцы хватались за оба конца титановой штанги в его ухе. Кровь к этому времени начала постепенно сворачиваться, стягивая кожу...       Резкий рывок сразу с обеих концов — вперёд, а не в какую-либо сторону.       Ухо сильно выгнулось, но Донха продолжал отчаянно тянуть — так, что Чонсон подумал, что ему оторвут ушную раковину целиком. Волны боли расходились от уха по скальпу, хрящи, казалось, не выдержат все разом...       Чонсон сам не заметил, как начал скулить. Он был уже на пределе — нет, он мог вынести любую боль, мог вынести гораздо больше боли; но возбуждение в его теле почти достигло максимума.       Тёплые руки господина.       Ноющая боль.       То, что Донха игрался с ним новым образом...       Его дыхание стало тяжёлым; казалось, прошла вечность, прежде чем наконец произошла вспышка и серьга вышла из его уха.       Он не решился трогать это; казалось, его ушная раковина разорвана... Пульсирующий кусок кожи и хряща болтался, пока он глотал воздух ртом. Но, если ему и не хватало уверенности дотронуться, то у Донха эта уверенность была: он провёл рукой по всему искалеченному уху, спокойно зажимая его части между подушечками пальцев.       Все слова, которые недавно сказал господин, были истиной, давно вшитой в сердце Чонсона.       Вскоре Донха выпрямился и положил ногу на согнувшегося Чонсона. Небольшой каблук ботинка упёрся в позвоночник.       — С этим ухом — всё, — улыбаясь, сказал мальчик. — Теперь — второе, затем губа. Ты же не думал, что это закончится так скоро? Повернись.       — Д-да, юный господин...       Чонсон влажными от удовольствия глазами смотрел вверх.