Джаз, покойники и всякая всячина

У Лань Ванцзи всегда было слишком много секретов для человека с его репутацией. Наверное, такое случается, когда твой отец выбирает крайне неподходящую женщину. Когда твоя мать выбирает крайне неподходящего мужчину. Что плохо началось, вряд ли хорошо продолжится, не так ли? В каком-то смысле, Лань Сычжуй стал лишь вишенкой на торте, безупречно вписавшись в совсем не безупречную семейную историю. Нет, со стороны всё всегда выглядело хорошо, даже слишком. Для того и существовали все эти бесконечные правила семьи — чтобы поддерживать видимость. Лань Ванцзи служил в полиции, преподавал в академии на четверть нагрузки и продолжал быть для других тем, в чём нуждается большинство людей, но никогда не может найти. Идеалом. Точно так же, как и когда он сам был курсантом, круглым отличником и образцом для подражания. Всем тем, до чего другие лишь тщетно пытаются дотянуться. Тогда он ещё полагал, что сможет жить так, хороня свои секреты глубоко внутри, там, где никто никогда их не увидит, а значит — их всё равно что нет. Судьба смеялась над ним из нахальных глаз Вэй Усяня, смеялась его беспутным ртом. Впервые они встретились, когда он поймал Вэй Усяня за попыткой пронести выпивку в академию накануне официальной присяги, поэтому ещё даже имени не знал. Тот, конечно, это быстро исправил. И после того случая не давал забыть, вцепившись в Лань Ванцзи как репей. Вёл себя так, будто всегда знал, где Лань Ванцзи находится и что делает. И стремился пустить всё наперекосяк при всякой возможности. …это было взаимно. Они не давали друг другу спуску до самого выпуска. Честно говоря, покажи один из них малейшую слабину, ситуация грозила перерасти в откровенную травлю — и Лань Ванцзи не имел веских причин слишком хорошо думать ни о шестнадцатилетнем Вэй Ине, ни о шестнадцатилетнем себе, чтобы действительно верить, что этого не произошло бы. Они пытались друг друга сломать. Со всей беспечностью и самоотдачей чрезмерно талантливых юнцов, впервые встретивших в ком-то достойного противника. Ни один не преуспел. А потом каждый из них сломал себя сам. Вэй Усянь играл с огнём и доигрался. А Лань Ванцзи… окончательно заковал себя в лёд, из которого не знал, как выбраться. Когда Вэй Усянь исчез, Лань Ванцзи, погрязший в самообмане, какое-то время даже пытался убедить себя, что это только к лучшему. Скандальные гении прекрасны, когда читаешь об их похождениях в книгах и пользуешься их достижениями, а не когда приходится непосредственно с ними общаться. Цена присутствия такого человека (со всем его презрением к правилам и неспособностью вписаться в любую систему) слишком высока. То, что сам Лань Ванцзи в этот период впервые в жизни попробовал алкоголь и впервые в жизни пошёл на конфронтацию со своей многочисленной роднёй, ещё до усыновления Лань Сычжуя ввязавшись в несколько крупных скандалов, было, конечно, просто совпадением. Впрочем, как оказалось, на его идеальном образе в глазах других тот маленький срыв почти не сказался. Ради чего, интересно, так стараться, если люди всегда видят только то, что хотят?.. Но рано или поздно любой иллюзии настаёт пора развеяться. Вот и Лань Ванцзи пришлось повзрослеть. Что в его конкретном случае означало признать одну вещь. Вэй Усянь был не просто его соперником в учёбе и не только божественным наказанием за неведомые грехи, не просто редкостной головной болью. Хотя всем этим он, несомненно, тоже был. Но кроме этого… он был его безнадёжной юношеской влюблённостью, мечтой несбывшейся, недозволенной сердечной занозой. (А вот это… это было невзаимно.) Лань Ванцзи не то чтобы совсем не осознавал, просто проблем эта информация несла с собой слишком много. Поэтому никто не должен был знать. Семье Лань Ванцзи, и без того утомлённой несовершенством его происхождения, не следовало знать об этом. Людям, от которых зависела его карьера в полиции, не следовало знать об этом. Но самое главное — не должен был знать Вэй Ин. Вэй Ин, обладавший чуткостью к чужим чувствам на уровне зубочистки, и примерно такой же проницательностью на этот счёт. Вэй Ин, обладавший непринуждённой развязностью человека, который либо слишком много думал о собственной привлекательности, либо не задумывался о ней ни секунды. (В разные моменты своей жизни Лань Ванцзи был уверен в каждом из этих вариантов попеременно.) (Во все эти моменты Лань Ванцзи определённо думал об этом слишком много.) Когда слишком долго хоронишь что-то в себе, секреты становятся образом жизни. Потому в нынешней — взрослой, налаженной, ответственной — жизни Лань Ванцзи места бунту было почти так же мало, как и в юношеской. Иногда в те вечера, когда А-Юаня забирали к себе Вэни, он заходил в маленький бар, неизвестный никому из его знакомых. Он коротко барабанил пальцами по потемневшей от времени барной стойке, здоровался с барменом кивком и опрокидывал один шот, хотя приходил, собственно, не за этим — выпить он мог и дома. Он снимал пиджак и закатывал рукава своей застёгнутой на все пуговицы рубашки ровно до середины предплечий. Он садился за старенькое пианино, незаметно стоявшее в углу, поднимал исцарапанную крышку и клал пальцы на пожелтевшие клавиши. Очень немногие знали о его ребёнке, почти никто даже не догадывался о его любви, и ни одна живая душа не подозревала об этом маленьком хобби. Слишком много секретов для блистающего добродетелью господина. Этот — был его единственной в жизни экспрессией, его отдушиной, местом, где он был меньше всего похож на себя обычного и больше всего — на себя настоящего. Никто не мог знать — из всех людей только Вэй Усянь обладал этой способностью интуитивно находить всё самое живое в Лань Ванцзи. Так быстро и безошибочно, как будто в этого парня был встроен чёртов компас (отставить шутки про гейдар). Вэй Усянь… всегда цеплял за живое. Всегда вытаскивал живое из него наружу сквозь все слои мрамора и нефрита, из которых, по мнению окружающих, Лань Ванцзи только и состоял. И разглядывал с интересом естествоиспытателя. Так вышло и на этот раз. Какая-то часть внутри Лань Ванцзи даже не удивилась, когда, доиграв композицию, он почувствовал на затылке пристальный, залезающий под кожу взгляд. Как будто что-то такое просто должно было произойти. Лань Ванцзи окаменел от предчувствия, а потом обернулся медленно, зачем-то растягивая момент. В нескольких шагах от него стоял Вэй Усянь — неизвестно как здесь оказавшийся, и в то же время вписывающийся в атмосферу бара куда лучше самого Лань Ванцзи. Свою трость он держал подмышкой, а руки — глубоко в карманах. И таращился на Лань Ванцзи как на восьмое чудо света. — Не знал, что Лань Чжань такое слушает… — протянул Вей Усянь, и глаза его горели любопытством, угрозой и приглашением. Этот взгляд обжигал Лань Ванцзи сердце. Как и всегда. С самого первого дня. *** Ладно, следует признать, что на этот раз это всё-таки была судьба. Вэй Усянь просто шёл по улице, надеясь, что хотя бы прогулка поможет проветрить мысли. Он сказал себе, что нужно поразмыслить о загадке несчастного Мо Сюаньюя — или хотя бы о том, как вытащить на разговор неприступного капитана Лань — но думал совсем не об этом. В конце концов, это был один из тех дней. Из тех, когда в собственной голове ему становилось слишком тесно, а любая мелочь грозила обрушить на его голову мутный поток воспоминаний. Годовщина. Что ж, возможно, бесцельно бродить по родному городу в таком настроении было и не самой лучшей идеей. Этот город даже пах его юностью. Многие вывески сменились, но паутина улиц осталась прежней, и Вэй Усянь ориентировался в ней как паук — по едва ощутимой вибрации, пульсу жизни, в такт которому вздрагивал асфальт под подошвами. В былые времена это бодрило, но в нынешние только бередило старые раны. Как фантомная боль, которую нельзя унять, ведь даже болеть уже нечему. …к тому же, в этом городе Вэй Усянь слишком хорошо знал, как нарушать правила. Лица сменились, как и вывески, а в криминальном ландшафте города после падения Вэней образовался некоторый вакуум, разумеется, быстро заполняющийся. Но если бы бывшему полицейскому пришло в голову найти себе анестезию от памяти посильнее, он смог бы это сделать. Эти мысли совершенно точно не были ни здоровыми, ни безобидными. А ещё они с каждой минутой становились всё более путанными. Вэй Усянь уже начал тревожно оглядываться по сторонам, пытаясь понять, как быстрее оказаться дома (как будто пустое съёмное жильё могло бы предоставить хоть какую-то защиту от самого себя). Но вдруг в его ум, полный непроизвольно всплывающих воспоминаний о тех днях, когда у Вэй Усяня ещё была семья, друзья и уверенность в блестящем будущем, вдруг вклинилось что-то другое. Ритм, спорящий с пульсацией города в его воспалённом сознании. Музыка. Она ощущалась так, как будто подключилась напрямую к его нервной системе, почти минуя сознание и даже слух — он пытался распознать мелодию, но не мог. И посылала по нервам бодрящий импульс. Сладкая, безжалостная, откуда-то знающая, куда нужно ударить, чтобы стало лучше. Вылетающая из окон какого-то захудалого бара свободно, как будто так и надо. Вэй Усянь пошёл на звук как слепой, как не имеющий ни выбора, ни надежды, как тёмный призрак, призванный могущественным заклинанием. В каком-то смысле разве всё это не было правдой? Музыка прогоняла от себя и звала к себе. Немыслимо совершенная как чей-то идеально подстриженный затылок и неестественно прямая спина. …хотя нет, вообще-то нет. Пианист играл без партитуры, задерживая паузы, иногда повторяя музыкальные фразы без явной причины. Воображение Вэй Усяня, способное представить многое из того, до чего другие люди ни за что не додумались бы, зависло, выдав ошибку. Лань Ванцзи существовал для того, чтобы нерадивым родителям было кого ставить в пример своим бестолковым детям. Что-то вроде всеобщего сына маминой подруги (если не принимать во внимание тот факт, что о его матери Вэй Усянь ничего не знал). Он должен был играть классику в безупречном академическом исполнении. А не этот… винегрет из звуков. Вэй Усянь почувствовал как каждую клеточку его тела заполняет восторг.