Маленькие истории о большой родительской любви

Это была одна из тех обыкновенных вылазок в город, что они совершали каждый месяц, чтобы пополнить свои запасы. Каждый раз они неспеша проходили торговые ряды, собирая продукты и вещи по списку, и это было своего рода передышкой для них обоих — Квирин, наконец, мог расправить плечи и, боже милостивый, разогнуться, потому что это то, что происходит с вашей спиной, если вы всё время заняты в согнутом положении, ухаживая за растениями в полях или убирая снег (в зависимости от времени года) — она болит, а Вэриан… ну, это был один из тех немногих способов, которые работали, если Квирин хотел вытащить сына на улицу, чтобы заставить его отдохнуть немного и не дать ему быть убитым в собственной лаборатории своим же графиком (потому что он? он был действительно убийственным, и Квирин почти ничего не мог поделать с этим, если честно). (- Вэриан, уже полдень, пора вставать. — Нет, пожалуйста, я так поздно лёг… — В таком случае, тебе следует ложиться раньше. Нельзя вести ночной образ жизни и совсем не заставать солнце. — Не вижу никаких проблем, пока я не растение. Мне не нужно фотосинтезировать, папа.) Таким образом, они были здесь. Близилось рождество, так что все прилавки были ярко украшены, повсюду ощущался праздник, и это было так по-настоящему в духе Короны, даже несмотря на необычно холодную для неё погоду, что держалась всю нынешнюю зиму. Снежинки опускались на землю так степенно и медленно, что казалось, будто они просто висят в воздухе. Это было волшебно и действовало на людей, очевидно, успокаивающе — торговцы были особенно сговорчивы, люди улыбчивы и приветливы даже больше, чем обычно. Солнечное королевство всегда было поистине удивительным. Квирин никогда не мог желать лучшего. Он был бесконечно благодарен судьбе за возможность прожить эту часть своей жизни здесь, за возможность воспитывать сына здесь. Конечно, сначала это означало для Квирина скорее возможность просто закончить прошлую часть своей жизни, связанную с Братством и служением Тёмному королевству, начать новую главу, потому что спокойствие и любовь — вот, на чём он хотел строить своё будущее, а также, может быть, просто может быть, это значило возможность скрывать эту часть своей жизни от Вэриана. Так он мог бы защитить его. Но это не привело ни к чему хорошему в итоге, так что… не будем об этом. Говоря о Вэриане… Ну, он, казалось, не чувствовал себя так же уютно, как остальные люди вокруг. Лицо его было почти безмятежно со своей обычной лёгкой улыбкой возбуждения, но в движениях была эта натянутая осторожность, это горячее напряжение, какое сковывает тело, когда плохое предчувствие сжимает вашу грудь. И зловеще тих. Да, он был возбуждён, как и всегда, но так необычно тих. Его руки сжимались и разжимались, пока он застыл на месте, разглядывая за пределами прилавка что-то, чего там быть не могло по определению. — Вэриан? — Квирин попытался подтолкнуть его ласковой улыбкой. — Идём, нам нужно купить ещё кое-что. Вэриан, казалось, почти вздрогнул, когда Квирин вывел его из задумчивости, его рот открылся, чтобы ответить, но внезапный порыв ветра безжалостно прервал его. На какое-то короткое мгновение что-то странное, что-то, чего Квирин не понял, какая-то эмоция, которую он не смог идентифицировать, мелькнула в глазах его сына, после чего Вэриан обхватил его большую руку, вжавшись в неё как в спасательный круг. Квирин рассмеялся, потрепав его по волосам. — Смотри не потеряй свой шарф, — он сказал, разворачиваясь, чтобы пойти дальше. Внезапно: — Папа, пошли домой. Что? — Что? Вэриан вновь вцепился в его руку. Крепко. — Пожалуйста, пожалуйста, давай пойдём домой. Квирин моргнул. — Вэриан, что случилось? — Давай вернёмся завтра. — Объясни мне. — Уже темнеет. — Ну да? Зимой всегда рано темнеет, сынок, ты же знаешь. — И ветер поднялся. — Ну, мы вроде тепло оделись? Если тебе холодно, можем зайти куда-нибудь ненадолго. Вэриан поднял на него глаза, и что-то такое отчаянное, что-то такое детское мелькнуло в них, от чего сердце Квирина ёкнуло. — Папа, пожалуйста, — голос его был пронизан абсолютной тревогой. Прежде, чем Квирин успел сформулировать хоть какой-то ответ, ладони Вэриана переместились вниз, к его собственной ладони, сжав её, и — и — это действие вышло дрожащим. Руки его сына дрожали. Квирин нахмурился. Он перехватил его руку и немедленно развернулся в противоположном направлении. — Хорошо, — без какой-либо интонации, пусто и решительно, — мы пойдём. Вэриан поравнялся с ним, и они просто… пошли. Неловко и медленно. Ветер действительно разыгрался, и то, что он дул им навстречу, не делало ситуацию лучше. Квирин понятия не имел, что было в голове его ребёнка, но он чувствовал, как тот вздрагивал каждый раз, когда очередной порыв бил ему в лицо. Вопрос звенел в черепной коробке Квирина, делая его голову тяжёлой, но он не решался спрашивать снова. Если это должно было подождать ради относительного спокойствия его сына, оно могло подождать. К тому моменту, как они, наконец, добрались до дома, было уже совершенно темно. Фонари в Старой Короне не жгли, поскольку деревня никогда не нуждалась в том же обустройстве, что и город. В конце концов, ни один здравомыслящий житель Старой Короны попросту не покидал своего дома позже темноты в норме, потому что так они все жили — от восхода солнца до его захода, они вставали вместе с ним и вместе с ним же ложились спать. Фермерская жизнь, в конце концов. Так что, да, тьма была густой, удушающей и абсолютной вкупе с разыгравшейся непогодой. Снег полосовал щёки, холод пробирался под сердце. Может быть, не совсем физический. Может быть, не совсем от ветра. Квирин не мог сказать. Его не угнетала темнота. Вэриана, обычно, тоже. Они намеренно собирались задержаться в городе дольше, чем они обычно делали, чтобы просто провести время вместе, так что… Это было странным, то, что сейчас происходило. Значит, сумерки не были причиной этой внезапной паники и желания сбежать. Ну, или не единственной причиной. Шестерёнки работали. Квирин не мог избавиться от ощущения, что упускает из виду что-то очевидное, что-то знакомое. Как только они пересекли порог собственного дома, не успели они закрыть дверь, как за них это сделал ветер. Она захлопнулась прямо перед их лицами. И что-то разбилось. Квирин не мог сказать, что, не материально. Что-то глубже. Что-то более тонкое, чем резонирующее в остывших стенах эхо грохота двери. Но затем он услышал всхлип. Он обернулся почти неверяще. — Вэриан? …только чтобы увидеть, как его сын падает на колени. — Вэриан! Объятие пахло морозом и солью. Вэриан дрожал от очевидного противоречия — ему было стыдно, ему было больно, он хотел умереть или заткнуть свой плач, он хотел быть утешенным, и Квирин — Квирин был потерян. Он рисовал круги большим пальцем на спине сына в успокаивающем жесте, всё ещё думая, думая, думая, потому что он просто не мог ничего другого. — Что, что случилось, Вэриан? Что это, сын? — Квирин не был уверен, был ли он в панике или ужасе, пребывая в абсолютной неизвестности. Не мальчик, а ходячий сердечный приступ. — …буря, — губы Вэриана дрожали, едва ли шевелясь так, как надо, не давая ему возможности произнести что-то более внятно. Тем не менее, что-то похожее на понимание сделало разум Квирина светлее, и он не мог не потребовать вновь — он был так близок: — Что это, Вэриан? Вэриан вжался в его грудь, мокро, рвано вдыхая. — Э-это метель, — он сказал тихо, побеждённо и сдавленно, и грудь Квирина разрезала огромная трещина. Ну конечно. Это была их первая зима после инцидента. Первая зима вместе. Ещё одну Вэриан провёл в тюрьме, и Квирин хотел бы знать, как, потому что теперь он мог лишь лелеять скромную надежду на то, что его ребёнку не приходилось переживать подобные срывы из-за метели снаружи в одиночку, в камере с этим манипулирующим ублюдком, о котором сын ему рассказывал… Конечно, Квирин должен был подумать об этом. Вэриан, исполненный чистой надежды и моления мальчик, его мальчик, был брошен в метель после просьбы о помощи даже не для себя. Квирин знал, что произошло в тот день в основном со слов принцессы — удивительно, но Вэриану было легче признаться ему в своих преступлениях, даже несмотря на его уверенность в том, что Квирин отречётся от него после этого (чего Квирин никогда и ни при каких обстоятельствах не сделал бы), чем хотя бы раз полноценно поговорить с ним о том, с каким горем он столкнулся перед этим. Один, — но та была с ним очень деликатна, чересчур деликатна, всё ещё ограниченная своим чувством вины и причастности, и потому немногословна. Таким образом он знал только её версию, потому что все эти разговоры о несчастных случаях с Вэрианом всегда неизбежно кончались слезами. И Квирин верил, что версия, рассказанная ему, была правдивой. Просто из неё были вырезаны все эмоции одного конкретного человека для удобства. Но вот, что было важно. Его ребёнок, рыдающий в его руках всё сильнее с каждым новым завыванием чёртовой метели за окном. Квирин мог бы предложить с десяток особенно изощрённых способов убийства семей охранников, ответственных за это. Но, к сожалению, вместо этого: — Всё в порядке, Вэриан, я живой, я в порядке, — потому что убийство чьей-то семьи не то, что сейчас помогло бы его ребёнку. Но, может быть, они ещё вернутся к этому. Квирин мягко отстранил его, взяв его руки в свои. Он быстро, но осторожно стянул с них перчатки и прижал их к своему лицу, позволяя коже касаться кожи. Затем он провел рукой сына вниз по своей щеке. По шее. По груди. Он знал, что он делал. Когда Квирин был освобождён, это то, что делал Вэриан — трогал его лицо, его шею, его грудь, словно внушая себе таким образом, что Квирин был настоящим, материальным и живым. Сложно забыть, когда это то, что твой сын делает, после единственного предупреждения в виде задыхающегося крика облегчения-скорби-восторга-боли-неверия, прижимаясь к тебе так, как не делал с тех пор, как ему исполнилось девять — или, может быть, десять, — и плача. Неистово: «Папа, ты живой, живой!» Когда всё было таким скомканным и сломанным само по себе, принять то, как его сын разваливался, лихорадочно пытаясь вобрать в себя всё живое, что в Квирине оставалось, было хотя бы возможно. Это было в понимании Квирина, это было логичным и закономерным, хотя и абсолютно угнетающим и ужасающим — его ребёнок не должен был рушиться в его руках со звоном, выглядя таким похудевшим, повзрослевшим… (почему он так выглядел? Квирин всё ещё помнил этот дрожащий шок.) Но когда это происходило не закономерным, не логичным образом, в обстановке праздника и счастья… Это было непостижимо. Что было хуже всего? Квирин знал, что это навсегда останется с Вэрианом. Сквозь всю его жизнь. Эта густая тьма, этот шёпот вины, это совершенно недетское отчаяние, беспомощность и потерянность и эта паника. Чем вообще мог кто-либо заслужить подобное? А его ребёнок? Это было второй худшей частью. Несчастный случай. Один несчастный случай был способен разрушить жизнь. Его сыну просто не повезло. Не было причин или причинно-следственной связи. Это просто было так, как было, заставляя Вэриана вздрагивать у него на груди; заставляя сердце Квирина рваться. От попыток Квирина тактильно заземлить его, Вэриан казалось, действительно стал тише, лучше со всем этим, пока его взгляд не стал осмысленным, а лицо внезапно не исказилось новым рыданием. Из лёгких Квирина вышибло весь воздух, когда Вэриан ударился о его тело, снова сжимая его так крепко. Таким образом они ещё какое-то время сидели на полу, в этом избитом и пропитанном слезами объятии, пока Квирин шептал что-то повторяющееся о том, что он будет здесь, он не уйдёт, он не оставит его, он будет в порядке, отцы всегда бывают в порядке в конце концов. Ветер за дверью стал стихать. Квирин гладил взмокшие тёмные пряди волос на макушке сына. Он не видел, но чувствовал это — как горе и страх медленно уступали смущению — хоть и очень уставшему, — и Вэриан постепенно переставал сжимать его так сильно, отстраняясь. В конце концов, Вэриан сделал рваный вдох. — Знаешь, когда я возвращался, — его голос позорно надломился, и ему пришлось помолчать мгновение, но он не собирался останавливаться; не сейчас; он больше не мог, — в… тот день домой, к тебе, без помощи… Я не уверен, просто… Я был так напуган, ветер был ужасным, снег стоял в воздухе, и я не мог видеть. Наверное, я просто как бы… открыл глаза, лёжа на снегу через время?.. — Квирин забыл, как дышать, отстранённо, но отчаянно внимая; Вэриан заговорил быстрее, запинаясь и почти тараторя, как будто из него вырвалось что-то: — Понимаешь, я не мог знать, сколько прошло времени, я не был даже уверен, жив ли я до сих пор, потому что, хотя это и не научно, — он поморщился, и Квирин позволил себе болезненную усмешку, — Рапунцель рассказывала о своих столкновениях с духами, и, ну… — дрожащий вздох прервал его. — Я знал, что я потерял тебя. — Вэриан поднял на Квирина взгляд из-под трепещущих, всё ещё мокрых ресниц, и это было больно. — В тот момент я хотел быть мёртвым, потому что если метель забирала у меня время, то какой во всём этом вообще был смысл? Без тебя… без тебя его не было. Я был там один, типа… совсем один, но буря — она всё ещё преследовала. До самого дома. И я просто… Я просто подумал… вспомнил… Я не знаю, что на меня нашло, мне жаль… — Вэриан, — Квирин провёл рукой по его щеке, качая головой с намерением прервать эту тираду самоуничижения, — всё в порядке. Тебе не нужно просить прощения за то, что тебе больно. Мне нужно. Голубые глаза подростка распахнулись, вспыхнув горячим убеждением, и Квирин видел это — упрямство его матери. — Нет, это не!.. — Да, — Квирин остановил мягко, — это так. — Но если бы я тебя просто послушал и перестал пытаться исследовать эти камни… Квирин снова покачал головой. — Это просто отсрочило бы более масштабную трагедию, вероятно, включающую в себя гибель всего королевства. Ты… много что сделал, но именно это, в конце концов, заставило короля обратить внимание на проблему, а Рапунцель — отправиться в путешествие, чтобы её решить и найти свою судьбу. Это стало отправной точкой. Без твоего… бунта путь не был бы проложен, потому что Рапунцель, возможно, была бы уничтожена раньше, чем обнаружила бы в себе новую способность взаимодействия с камнями. Вэриан осаждённо смолк, тяжело пытаясь осмыслить альтернативный вариант развития событий, предложенный Квирином. Он не казался испуганным, скорее просто ошеломлённым. — Неужели она… — начал он слабым голосом. Квирин кивнул. — Да, она могла бы. На самом деле, легенда гласит, что солнечный цветок и лунный опал взаимоуничтожаются при соприкосновении. Ты помнишь это? Свиток, что ты переводил. Там должен был быть отрывок об этом. Вэриан побледнел. — Я… Я никогда не думал об этом так… — он пробормотал. Квирин сжал его руку. — Возможно, Кассандра на самом деле спасла принцессу, когда выкрала лунный камень у неё из-под носа. Они помолчали немного прежде, чем тяжёлый вздох вновь вырвался из груди Квирина. — Но прежде всего, вместо всего этого, я мог просто сказать правду, когда ты спрашивал, не лгать королю и не создавать секреты, надеясь, что всё как-нибудь само разрешится. Ты был прав с самого начала. Побег от проблемы не решит её. Поэтому это и моя вина тоже. В большей степени моя. Рука Вэриана в его руке дрогнула, пальцы шевельнулись, высвобождаясь из его хватки, чтобы опуститься на его плечо и сжать. — Но, пап, я тоже убегал, — его улыбка была исполнена нежности и смущения, и это было очаровательно, — так что это неправильно, если ты хочешь справляться в одиночку. Я уже взрослый, и тебе не нужно быть моей постоянной опорой, даже если… даже если иногда я хочу. — Он неловко отвёл глаза. — Но только потому, что ты тоже можешь на меня опереться, и я… Квирин обнял его, и объятие было таким же ласковым и мягким, как вода, лижущая берег. Вэриан спрятал улыбку у него на груди, обнимая его в ответ. Они могли бы быть в порядке с метелями, в конце концов. Они могли бы справится. И они сделают это.