Маленькие истории о большой родительской любви

После смерти Уллы они тяжело справлялись. Квирин понятия не имел, как говорить об этом с сыном, потому что не был уверен, что этот невинный нежный мальчик, каким он рос, вообще мог понять до конца, что означает смерть (и, честно говоря, он бы не хотел, чтобы тот понимал), или как утешить его, когда он внезапно начинал хныкать из-за того, что скучает по маме, потому что… ну, что он мог сказать? «Я тоже скучаю, сынок», — всё, на что хватало его дыхания прежде, чем он мог ощутить поступающее рыдание. Квирин был бы никудышным взрослым и бесполезным отцом, если бы показал свою слабость перед сыном. Вэриан был второй вещью, которую он полюбил больше всего на свете. Первой стала Улла. Уллы больше не было. Вэриан — последнее, что у него осталось, и если удержать его рядом, счастливым и таким же нежным и невинным, означало запереть собственные чувства ради его спокойствия… отлично. К тому же, не то, чтобы он не был привыкшим к подобному благодаря своему опыту рыцаря. Когда ты воин, ты прежде всего оружие, и уже потом — человек. Во время похорон Вэриан был скорее озадачен, чем сломлен (и именно такая реакция была тем, что заставило Квирина думать, что его мальчик, вероятно, даже не понял, что на самом деле произошло). Когда четверо самых крепких мужчин (не таких крепких, как сам Квирин, но всё ещё одних из самых сильных в деревне; к тому же, будучи не в лучшем своём состоянии… Квирин был благодарен за эту твёрдую хватку в их руках, потому как его собственные отчаянно дрожали, сжатые в кулаки) начали опускать гроб в землю, Вэриан внезапно выбежал вперёд, и Квирин не успел остановить его. — Мама!!! — Вэриан! Квирин попытался схватить его за руку, но малыш был быстрее, или, возможно, просто проворнее. Вэриан припал к гробу, обхватив его руками, насколько мог, словно пытаясь обнять свою маму таким образом. Фестер, мужчина, что был ближе всего к ребёнку, немедленно попытался оттащить его одной рукой, всё ещё поддерживая гроб со своей стороны другой. — Эй, малыш, ты упадёшь в яму! — он предостерёг, но Вэриан только крепче вжался в деревянную панель. — Не трогай мою маму! — он закричал, когда Фестер потянулся к нему снова, и мужчина вынужден был отпрянуть, но на лице его, тем не менее, не было и доли раздражения, лишь бесконечные сочувствие и скорбь. Затем Вэриан действительно чуть не соскользнул в яму, но в этот момент папа был рядом, чтобы поймать его. — Вэриан, нам нужно отойти… — Нет! Папа! Отпусти меня! Отпусти! — маленькие кулачки ударились о его грудь несколько раз прежде, чем истерика перешла из стадии бессильного гнева в стадию отчаяния, в которой Вэриан обхватил его шею руками, рыдая. — Они обижают маму, они обижают маму!!! — Нет, сынок, нет. — Они делают ей больно! Зачем они делают ей больно?! — Вэриан, маме больше не больно. Вэриан оторвался от его груди, свесившись с его рук. Теперь он просто смотрел на то, как мужчины продолжали опускать гроб с телом его мамы в большую яму в земле. Квирин ласково сжал его детские плечи. — Папа. — Да? — Зачем они опускают её в яму? — …ей там будет теплее. — Ей было холодно у нас дома? Почему ей было холодно? Ты же мог затопить печь. У нас дома всегда тепло, когда ты топишь печь. Квирин не смог ответить ему. Слёзы душили его так сильно, что ему пришлось спрятать своё лицо у сына на макушке. — Ты плачешь, папочка? — его маленький мальчик был таким, таким милым и мягким, таким добродушным и участливым. Квирин прижал его к себе покрепче, попытавшись выдавить из себя «нет», но вместо этого из его груди вырвался только какой-то гортанный мокрый звук, слишком похожий на всхлип. Тонкие ручки обвили его шею. — Почему ты плачешь? Не плачь, — его сын погладил его по волосам так, как сам Квирин делал, когда утешал его. Это вообще не сделало лучше, заставив Квирина только больше дрожать, сдерживая это самое рыдание, которое обычно усиливается, когда кто-то предлагает вам плечо, чтобы позволить ему вырваться. Но Вэриан был ребёнком. Он не должен был быть этим плечом для Квирина. Никогда нет. Квирин должен был. — Я не плачу, милый, — его голос звучал так, словно что-то внутри него трескалось, тихо, надломленно, хрипло. — Папа никогда не плачет. Вэриан снова погладил его по волосам, ничего не говоря в ответ на это. Затем он осторожно оттолкнулся от его груди и снова свесился с его рук, задумчиво наблюдая за чем-то. Квирин не мог видеть за пелёной слёз. Он был слишком сосредоточен на том, чтобы сдерживать их. — Папа, они бросают землю. — Что? — Квирин спросил пусто. — Они бросают землю в яму с мамой, — мальчик указал на мужчин, бросающих горсти земли на крышку гроба внизу. — Зачем они бросают землю? — Это чтобы… — Квирин сглотнул с усилием. — Это чтобы укрыть маму. — А, чтобы было тепло! — Вэриан протянул руки вниз, прося опустить его таким образом, и, как только Квирин поставил его, он потянул его за штанину. — Тогда давай им поможем! Квирин зажмурился до фиолетовых пятен перед глазами. — Конечно, — мужчина не узнавал собственного голоса; он звучал словно из-под воды, глухо и далеко. — Давай поможем. Затем он медленно приблизился к яме, следуя за сыном, что держал его за руку. Мужчины расступились перед ними, скорбно склонив головы. Внезапно Вэриан подошёл прямо к Фестеру, серьёзно глядя на него снизу вверх. Тот наклонился к мальчику, когда он заговорил: — Извини, что я подумал, что вы обижаете маму. Я думал, ты мешаешь мне, потому что хочешь, чтобы ей было больно. Но папа сказал, что вы просто укрывали её, чтобы она не замёрзла, так что я прошу у тебя прощения. — Фестер замер в шоке перед ним, лицо его побелело, губы дрогнули. Вэриан, очевидно, не понял такой его реакции и потому заговорил снова: — Ты прощаешь меня? — Конечно, — Фестер звучал также напряжённо и сдавленно, как Квирин чувствовал себя. Это он научил Вэриана признавать свои ошибки и просить за них прощения, но никогда бы он не предположил, как больно может сделать эта примирительная, светлая черта. Внезапно тело его стало таким лёгким. Вэриан улыбнулся Фестеру такой счастливой улыбкой, что более обескураживающим после неё могло быть только последовавшее затем объятие. Ребёнок повис на нём, такой тёплый, с таким быстро стучащим сердцем, и это выбило весь воздух из лёгких Фестера. — Спасибо! — он отстранился, только благодарная детская радость была на его лице. Затем мальчик вновь подбежал к отцу, взяв того за руку. — Давай укроем мамочку, — он сказал так просто, что это заставило вздрогнуть всех. Вэриан наклонился, чтобы взять горсть земли и бросить её в яму. Затем ещё. И ещё. Квирин присел рядом и осторожно сделал тоже самое, медленно и нерешительно. В конце концов, мужчины взялись за лопаты, засыпая гроб землёй всё быстрее и быстрее. Яма постепенно заполнялась, и смотреть на это было невыносимо. Вэриан вновь подёргал отца за одежду. Дождавшись, когда папа обратит на него внимание, он протянул к нему ладони, снова прося взять его на руки. Квирин искренне волновался, что уронит его. Впервые в жизни он боялся не удержать лёгкое тело своего ребёнка на себе из-за того, как сильно его трясло. Какое-то время он просто стоял там, немного покачиваясь с сыном на руках, пока внезапно Вэриан не начал махать рукой. — Пока-пока, спокойной ночи, мамочка, — он сказал тихонько. В этот раз Квирин не успел спрятать своё лицо на макушке малыша. — Не плачь, папа, — крохотные пальчики коснулись его щёк, стирая слёзы. — Папа никогда не плачет. Квирин горько рассмеялся. — Конечно нет, Тыковка, — он оставил поцелуй, полный боли, на его лбу, — конечно нет. Гроза в тот день бесновалась как никогда. Разумеется, позже Вэриан спрашивал его, когда мама вернётся или почему она не приходит. Сердце Квирина разрывалось снова и снова каждый раз, когда это происходило, но он не мог дать никакого ответа, кроме объятий и горестных вздохов. И, наверное, это было бы в целом неплохой политикой поведения с ребёнком, потерявшим мать в раннем возрасте, если бы это не означало, что Вэриан на самом деле верил, что его мама однажды вернётся. К сожалению, Квирин понял это только на опыте. Очень грустном, ужасно травмирующем опыте. Это произошло спустя полгода, или, может, чуть больше, после похорон. Они были на рынке, чтобы, как обычно, пополнить свои запасы, когда Вэриан, обычно послушно стоящий рядом с отцом, пока тот совершает покупки, вдруг побежал прочь от него. — Мама!!! — он кричал, догоняя хрупкую на вид женщину с собранными в низкий пучок волосами цвета медной проволоки. — Мама, подожди! — Вэриан, стой! — Мамочка!!! Вэриан догнал её. Теперь он стоял там и сжимал подол её платья, пока женщина растерянно смотрела на мальчика, пока тот пытался обнять её. — Ты вернулась!!! — На щеках Вэриана появился возбуждённый румянец. — Почему ты хотела уйти, мама? — Я… — Женщина теперь выглядела скорее паникующей, чем непонимающей. — Но теперь ты останешься и мы опять будем жить все вместе! Давай ты больше не будешь уходить, чтобы согреться, и папа просто затопит печку? — Вэриан! — Квирин, наконец, нагнал его. — Солнце выше, простите нас, пожалуйста, — он заговорил, обращаясь к женщине, всё ещё пытаясь восстановить дыхание и оттащить сына от неё одновременно. — Он просто перепутал вас с… с… — Нет!!! — Вэриан закричал внезапно. — Отпусти меня, отпусти! Это же мама, мама!!! — Сынок, мама в… другом месте. Оставь тётю в покое, пожалуйста, Вэриан. — Отпусти, отпусти меня!!! Теперь слёзы заливали лицо ребёнка. Истерика, очевидно, придала силы его хватке, так что теперь это казалось невозможным, отцепить его от юбки этой бедной женщины. Квирин извинился опять: — Извините, такого никогда раньше не случалось, я правда не знаю, как это случилось, я сейчас заберу его, — он наклонился, пытаясь разжать пальцы сына. Его сердце гремело в ушах. Вэриан также плакал оглушительно громко. Вдруг женщина, за чью юбку всё ещё отчаянно цеплялся его ребёнок, наклонилась к нему и ласково обняла его. На лице её играла почти блаженная улыбка. Она всё поняла. — Здравствуй, маленький, — она погладила его по спине, осторожно и нежно, — ты так долго ждал свою маму, правда? Вместо ответа Вэриан вцепился в неё абсолютно мёртвой хваткой. Ещё более крепкой, чем раньше. — Мама должна будет снова уйти, малыш, — ворковала женщина. — Но почему? — Вэриан проскулил, и Квирин просто… сдался. — У мамочки много дел. — Но я соскучился. — Я знаю, милый, — она аккуратно отстранила малыша, бережно стирая слёзы с его лица, — я знаю. Но ты же был таким сильным раньше, когда мамы не было рядом, правда? Ты же так терпеливо ждал. Вот почему мамочка верит, что ты сможешь побыть сильным ещё немножко. Ты ведь подождёшь ещё, да? Вэриан потёр руками раскрасневшееся от слёз лицо и слабо кивнул. — Вот умница, — она ласково поцеловала его в макушку. — А теперь тебе нужно пойти с папой. Губы Вэриана вновь задрожали, как будто его недостаточно трясло и без этого, но новые слёзы потекли по его щекам абсолютно безмолвно. Он же пообещал быть сильным. Его пальцы медленно разжались. Затем он шагнул прямо в папины объятия и окончательно затих, прильнув к его груди. Квирин поднял его, после чего позволил себе вздох облегчения. Он взглянул на женщину, эту добрую, мудрую женщину, которая вот так просто согласилась сыграть роль матери для чужого ей ребёнка просто потому, что у неё, очевидно, было очень большое сердце. — Спасибо, — он прошептал. Её ответная улыбка была полна сочувствия и скорби. Только поздно вечером, дома, сидя у камина, Вэриан, кажется, смог, наконец, осознать, что произошло. Квирин приблизился к нему с пледом в руках, присев на корточки рядом. — Сынок, постели что-то на пол, если хочешь и дальше на нём сидеть, — предложил он, заботливо протягивая плед ребёнку. Вэриан медленно повернулся к нему, но, вместо того, чтобы взять материю из его рук, он вдруг упал в них, и Квирин выдохнул от неожиданности, поймав сына в свои объятия. — Папа, — малыш заговорил тихонько. — М? — Это была не мама, да? Холод пробежался по спине Квирина, хотя дрова всё ещё навязчиво трещали в камине, напоминая о тепле, что они источали, сгорая. — Нет, милый, — он ответил слабым голосом, — не мама. Вэриан не ответил на это ничего. Он спрятал лицо в его рубахе, сжав в своих маленьких ручках подклад его мехового жилета. Квирин мог почувствовать, как его мальчик задрожал прежде, чем он услышал тихий всхлип. И ещё один прежде, чем это снова превратилось в рыдание. Мужчина вздохнул, запустив руку в волосы сына и накрыв его пледом, который он принёс для него. Что он мог сказать? Что тут вообще можно было сказать? Вэриан был умным ребёнком. Слишком умным. Он всегда куда-то спешил, спешил во всём, что бы он ни делал — рано пошёл, рано заговорил, рано столкнулся с осознанием, что даже самая светлая его надежда должна разбиться, потому что ничто не может быть вечным. Квирин знал, что это была его ошибка, что он не объяснил ему лучше раньше, но если бы он сейчас попытался объяснить, что такое на самом деле смерть, или почему смерть вообще должна происходить, или почему она должна была произойти именно с Уллой, или почему та женщина с рынка повела себя так, как если бы она была ей, его матерью, он просто совершил бы ещё одну ошибку, сделав Вэриана ещё более несчастным, чем он уже был по его, Квирина, вине. Так что он просто был здесь сейчас, принимая последствия своих неправильных решений, выборов и, возможно, отсутствия родительского опыта. В тот вечер Вэриан уснул в его руках, истощённый плачем и убаюканный теплом. Квирин не смог просто отнести мальчика в его собственную детскую спальню, мучаясь терзающим его большую грудь ощущением причастности и нужды в некой заполненности, которую ему мог дать только его сын, единственное, что он имел и берёг ещё в этом мире. Потому что если бы он сделал это, большая и чёрная пустота разъела бы его органы, оставив только этот ничтожный шарик вины кататься, скукожившись, внутри него. Поэтому в ту ночь он отнёс Вэриана к себе, и они оба спали на кровати, которую раньше Квирин делил с Уллой. Посреди ночи его сын внезапно взволнованно пробормотал, кажется, даже не просыпаясь: — Ты не уйдёшь, папа? Квирин провёл рукой по его слипшимся волосам. — Нет, сынок. Папа будет здесь. Папа будет рядом. После этого Вэриан вновь блаженно обмяк в его объятиях до утра и ещё очень долгое время не спрашивал у Квирина ничего о своей матери.