Loving you

— Оставь меня в покое! — Югём хлопнул дверью своей комнаты так, что по коридору разнёсся глухой звук. Сынчоль, стоявший у кухонного стола с чашкой горячего чая, вздрогнул, пролив немного на запястье. Он молча вытер ладонью капли, продолжая смотреть в сторону коридора. Из коридора, тихо всхлипывая, появился Джонхан. В его руках был телефон Югёма, на котором было множество обидных и оскорбительных сообщений от ровесников мальчика. «Чхве Югем ты сирота» «Где твои родители? Сдохли так же как и твои знания?» «Его просто бросили. Кому нужен такой бездарный сын» «У него ни родителей ни мозгов» «Его родители даже не появлялись на спектаклях» «Им плевать на их сына» Каждое сообщение было ударом в сердце, и не только для Югёма, но и для Джонхана, которому сын, тыча в лицо телефоном, показал всё это. Все началось относительно спокойно. Джонхан вошёл в комнату близнецов, чтобы проверить, спят ли они, однако увидел там плачущего Югёма. Юн пытался спросить предельно мягко, не давя на сына, но Югём взорвался от первого слова папы. Мальчик начал кричать на папу, говоря, что они с отцом испортили ему жизнь. Самым больным ударом прямо в сердце были слова: «Лучше бы ты не был моим папой! Нахрена ты меня родил?» Ноги омеги начинают подкашиваться, в глазах стремительно темнеет, а телефон падает из рук на ковёр, но Джонхан продолжает идти так, будто он заслужил этого. — Ханни… — Сынчоль, видя разбитое состояние своего ангела, подходит к нему, берёт под руку и усаживает на диван в гостиной. — Расскажи мне, любовь моя, что случилось? — Югём… он… он ненавидит меня… — Юн наконец даёт волю горьким слезам и опирается о свои колени, позволяя волосам обрамлять его лицо. — Нет, малыш, это не так, ты же зна… — Не успевает Сынчоль закончить, как его перебивает уже смотрящий своими заплаканными глазами Джонхан. — Я знаю! — Выходит у младшего чуть громче и агрессивнее, чем он хотел бы. — Я знаю, Чоль, он сам мне сказал. В школе его называют сиротой, потому что мы с тобой не имеем права говорить о нём, потому что мы ни разу не появлялись на праздниках, утренниках, награждениях наших детей. Вместо этого мы с тобой всегда находимся в зале для практик, в студии, везде! Но не рядом с нашими детьми. Наш сын сказал мне, что лучше бы я не был их папой, а он и вовсе не рождался! — Джонхан уже начинает рыдать, а Сынчолю не остается ничего, кроме как пытаться утешить своего возлюбленного. — Это не так, детка, он тебя любит, он дорожит тобой. — Чхве заключает младшего в свои объятья, пока тот захлёбывается слезами. — Прошу, не плачь, ты делаешь себе больно. — Он оставляет поцелуи на макушке любимого, ждёт, пока он не успокоится. — Я сделал всё ради них… — Тихо начинает Джонхан, наконец почувствовав тепло Сынчоля. — В самый первый раз мне было всего восемнадцать, а я уже носил в себе жизнь, будучи трейни. Ты помнишь её? — Юн ждет, пока Сынчоль ответит, а тот бормочет почти неуловимое «да». — Мы были так рады, а компании не оставалось ничего, кроме как поддержать нас. Ты тогда устроил скандал, что уйдёшь, если меня выгонят, а ты был ценным для них. — Он усмехается и продолжает. — Через девять месяцев мы держали её на руках, нашу малышку, нашу Юджин. Я все ещё помню, как впервые посмотрел на неё, на её глазки, губки, как почувствовал её запах и забыл всю боль, через которую прошел, рожая её. Я помню, как ты смотрел на неё, будто она была центром всей галактики, и ты прижал её к себе, говорил, как любишь её. — Его голос становится более горьким, а в глазах проявляется ещё большая печаль. — Потом её забрали для обследования, меня перевели в обычную палату. Они сказали, что принесут её через час. Медсестра принесла её ровно через час и пять минут, дала мне на руки, а ты снимал нас на видео. Она захотела есть сразу после того, как ты выключил видео, а я, немного понимая, что мне делать, расстегнул свою рубашку и дал ей молоко. Тогда была ночь, и я уснул, накормив Юджин. Утром я встал раньше, чем ты, мне было больно, но я хотел посмотреть на свою малышку в люльке. Я приблизился к ней с нежной улыбкой, но увидел её синие губы. Я… я начал паниковать, думал, ей холодно, поднял её, а она не дышала… — Вдруг слёзы накатились на него новой волной, вновь возвращая его в тот день, когда он, восемнадцатилетний, держал на руках мёртвую новорождённую дочь. — Она была мертва, Чоль, я держал её тельце в своих руках. Я обнимал бездыханное тело своего же ребёнка, которого выносил девять месяцев, к которому я привязался всего за несколько часов. Я закричал так громко, что весь родильный блок услышал меня, и ты проснулся. Увидел меня и её и заплакал. Это было впервые, когда я видел твои слёзы. Врачи зашли, взяли её, а я упал в обморок. Я не смог защитить, уберечь её тогда, а сейчас я не могу уберечь своих детей от буллинга. Я правда никчёмный родитель. — Джонхан, в этом нет твоей вины, нет моей вины, вины врачей, это всё было по воле судьбы. Я тоже помню все детали того дня, я тоже не могу спокойно жить, зная, что нашей девочке могло бы быть уже одиннадцать. — Он приподнимает рукой голову Джонхана, заглядывая ему прямо в глаза. — Но посмотри на нас сейчас. У нас есть три ребенка, судьба подарила нам двух сыновей сразу после потери. Да, мы были молоды, неопытны, но мы набрались всего в процессе становления родителями. Я знаю, что могу прозвучать жестоко, но отпусти Юджин, она уже не вернётся, но мы всегда будем помнить её. Нашим детям нужен их папа, и не разбитым и сломленным, а тем, каким он был всегда: живым, настоящим и улыбчивым. Они любят тебя. — Но Югём… — Я поговорю с ним, не волнуйся об этом. — Он оставляет поцелуй на губах омеги, обнимая его крепче. — Я люблю тебя, Юн Джонхан, и всегда любил.