Брошен

Они сидят у Игоря дома. Сереже что-либо домом назвать сложно, потому что дома больше нет. Исчез. Испарился. Умер. Хер его знает, что с ним стало, но дома больше нет, и Сережа прекрасно это понимает.  Сложно жить без ощущения дома, даже если он был фантомным и исключительно под ребрами. Ощущение дома помогает тебе вставать по утрам, тащиться на работу, завтракать, выходить на улицу. Ощущение дома заставляет тебя жить, потому что, когда есть, куда вернуться, возвращаться хочется. И хочется отправляться в маленькие странствования, чтобы после о них рассказывать дому.  Сережа лишился дома в восемь. Сережа встретил его, и дом каким-то образом поселился за ребрами, жил своей жизнью. Разрастался. Когда они вышли в люди, дом, наконец, обрел более-менее осязаемые очертания. А потом дом ушел. Они сидят у Игоря в квартире, пьют, этот в алкоголе не разбирается абсолютно. Кажется, что привык пить самогон из-под сгнившей бабки и сивуху. Сережа тоже такое пил когда-то, когда шатались по квартирам с ним. Шататься по квартирам было ужасно, а вот быть с ним — абсолютно тепло, спокойно и как-то даже волшебно, щекочуще. Теперь же Сережа разбирается в алкоголе. Оброс рублями, как доспехами, будто они помогут скрыть от общества его уязвимость. Будто это поможет ему почувствовать себя по-настоящему защищенным.  Нет, не поможет. Защищенным он себя чувствовал с ним. А его больше нет. Теперь перед глазами этот, с неухоженный щетиной, смотрит на него уставшими, безликими глазами, вливает в себя, будто стопками. Совсем без разбора.  Вести дружбу с ментами Сережа никогда не пытался. Что уж там, это моветон! Правительство ебет нас каждый день, менты — мусора, и дальше по списку. Но этот — Игорь — вроде, нормальный. Странный, отчужденный от мира, тащит у себя в глазах всю жизнь свою, перекошенную и в крошево сжеванную, от того те и кажутся всегда виноватыми.  Сереже чувство вины чуждо, оно инородное, почти рудимент, хотя, должно быть, надо было чувствовать.  Когда он уходил, надо было.  — Курить тут можно, в окно только, — мент, Игорь, напоминает себе Сережа, хрипит так же безлико, как и смотрит.  Все действия мента пропитаны чем-то работизированным.  — Не курю, — усмехается Сережа, но к окну подходит. Приглашение все-таки.  — А что так?  Он курил.  — Тошнит, — ограничивается кратким Сережа, потому что вываливать такое на незнакомца, тем более мента (с ними всегда надо по минимуму информации), просто нерентабельно.  Тем более, что Игорь его просто не поймет. У того на лице написано: если пидорас — за решетку. К прибитым к полу скамейкам Сережа отчаянно не хочет. — Ну ты это, посиди пока тогда, — Гром задумчиво чешет голову размашистым жестом, и от этого почему-то становится смешно. Либо смешно просто. От глупости всей ситуации. Но мент продолжает: — Я сейчас откинусь, если не выкурю.  Сережа вздыхает. Смотрит в огромное окно на город, пытается отыскать в нем что-то родное. Родное от него ушло, напоминает себе Сережа. Родному, каким бы теплым оно ни было, Сережа теперь не доверяет. А не доверять родному — это страшно. Он прикрывает глаза, выдыхает, решаясь: — Да нет, давайте все-таки. — Ну смотри, волосы твои держать не буду потом. Сережа хмыкает.  Игорь достает сигарету, какие-то крепкие, мужицкие, он курил другие. Передает зажигалку, Сережа поджигает, протягивает обратно, когда Игорь забирает, затягивается и прикрывает глаза. Если их не открывать и немного нарочито расслабиться, можно поверить, что рядом он. Что нет этого всего. Что рядом родное, что он сейчас уткнется в изгиб плеча носом, что проведет вдоль шеи, заберется руками поперек груди, будет водить своими большими горячими ладонями, шептать что-то нелепое.  Глаза распахиваются сами собой. Сережа смотрит на руки мента, те тоже большие. Должно быть, горячие. И затягивается еще раз, чтобы появившуюся мысль прогнать.  — У меня отец курил, — начинает вдруг Игорь, голос тихий, как бумага смятый. — Теперь те же курю, не могу бросить.  Сережа молчит. Ничего не отвечает: не знает, что ответить. Спрашивает только: — А он? — А он умер при исполнении, когда мне тринадцать было. Из-за меня умер. Вот отчего глаза такие виноватые. В собственной изнанке копошится что-то наждачное. — Ты поэтому в полицию пошел? — осторожно спрашивает Сережа, вытаскивая руку в окно. Стряхивает пепел. Он говорил, что всегда нужно сразу стряхивать: так не будешь терпилой в жизни. Как это связано, Сережа не спрашивал: слишком хорошо было для расспросов.  — Отчасти.  Игорь молчит какое-то время. Когда тушит окурок об оконную раму и бросает в окно, сразу же тянется за следующей, спрашивает:  — А ты почему не куришь? Принципы? Блядь. — Здоровый образ жизни.  — Как-то не вяжется твой здоровый образ жизни с содержимым в бокале, — смеется Игорь. Дважды блядь. И что этому менту нужно? Отстать так сложно? Но Сережа все-таки почему-то признается: — Потому что курил тот, кого сейчас ненавижу. Не хочу быть… как он.  Игорь понимающе кивает.  Больше про сигареты не спрашивает.  Когда мент курит уже третью, Сережа сидит на огромном подоконнике, боком к открытому окну, и отчаянно борется с мыслями качнуться чуть вправо. Интересно: Игорь среагирует? Среагирует же, Сережа уверен. Их там учат реагировать.  — А вам не хватит, товарищ майор? — вдруг игриво спрашивает Сережа, улыбаясь так, что губы щиплет.  Игорь вдруг поворачивается, смотрит на него — впервые за весь сигаретный марафон — и в его взгляде что-то едва уловимо меняется. Отдаленно оттаивает, становится более участливым, разгоряченным. Улыбка щиплет скулы сильнее, и Сережа открывает рот и вздыхает.  Игорь продолжает смотреть. Сверху вниз. Хочется склонить голову на бок, опустить глаза и вновь поднять, медленно, тягуче, хочется оставить губы приоткрытыми и дышать так, чтобы те трепетали. Хочется, чтобы товарищ майор взгляд так и не отвел, чтобы смотрел, чтобы видел, чтобы наблюдал, сглатывал тяжело, моргал через раз, дышал ртом, чтобы выкинул нахер эту сигарету и вцепился губами.  Чтобы касался большими горячими ладонями. Бах. Внутри с мыслью что-то рушится — Сережа моргает. Сглатывает тяжело. Отворачивается.  Игорь смеется чему-то своему, но сигаретой затягивается один раз, выкуривает ее почти полностью, тушит и следом так же выбрасывает в окно.  Дальше возвращаются к вину, которого Игорю на его массу мало — тот притаскивает вдруг коньяк. Странный, нечитаемый, но Игорь уверяет, что хороший. Сережа ему почему-то верит.  Незнакомцам верить гораздо проще, чем родным. Игорь рассказывает байки с работы, Сережа удивляется, смеется там, где надо, залипает на огромные ладони и грузно вздыхает. Глушит коньяк, как мент глушит все. Видимо, воздушно-капельным передается. Сереже холодно. Холодно сидеть здесь, в чужой квартире, ощущать, что она чужая. Холодно работать, холодно делиться новостями только с собой. Холодно есть в одиночестве, исключительно в рестиках или по средствам доставок — всегда готовил он. Холодно не мыть посуду — он всегда заставлял мыть сразу после еды, да и Сережа не был против. Холодно засыпать одному, холодно просыпаться в огромной кровати.  Сереже холодно. И Сережа хочет домой. Сережа знает, что дома нет. Знает, что холод — врожденное. Что он своим жаром лишь на время его убирал. Знает, что всю жизнь придется теперь приспосабливаться. Знает, что приспосабливаться не хочется.  Знает, что продрог. Сережа вновь скользит взглядом по огромным — таким чужим, грубым — горячим рукам и думает, что ладно. Пускай. Если его выставят за дверь, это будет хотя бы справедливо. Он поймет, что в чужих домах его тоже не ждут.  Так же, как в собственных. И смирится.  Все случается само собой: Сережа смеется чуть громче, касается Игоря, словно случайно, смотрит на него цепко и влажно. Грома от его хорошего коньяка ведет, и он вдруг говорит очень странное: — Серег, вот был бы ты… И замолкает вдруг.  Сережа все понимает и продолжает: — Девушкой?  Глаза напротив распахиваются, становятся совсем чужими, испуганными, загнанными, словно это не Игорь все это начал.  Хотя Сережа и знает, что начал это исключительно он. Если бы ему самому не хотелось, мент бы до этой фразы даже не дошел.  — Можно и так. Зачем же сразу девушкой? — голос скользкий, завлекающий, Сережа крутит бокал в руках, пьют все из тех же: у Игоря выбор невелик. Никаких тебе снифтеров.  — Ну как…  — Это несложно, справишься, — сквозь улыбку и короткий смешок парирует Сережа. Это не должно происходить так, но Сереже слишком холодно, а руки Игоря почти размер в размер большие.  Сережа встает, подходит, нависает, аккуратно выпутывает бокал из руки, отпивает, думая, насколько же это дрянь. Коньяк или происходящее? Сережа не додумывает. Додумывать сложно. Мысли плывут. Картинка тоже.  Игорь смотрит на него, засматривается, и Сережа остается стоять. Сам ничего не делает — это должен начать Игорь. Чтобы не было претензий.  Игорь начинает.  Встает, вцепляется в губы, ведет к кровати, Сережа выдыхает в поцелуй и покорно следует. Руки у Игоря оказываются почти такими же горячими. Но только почти.  Сережа сам ничего не делает, изводит только. Кусается, вздыхает, обвивает шею руками, скребет ногтями по затылку.  На языке у Игоря коньяк и сигареты. Если совсем себя обмануть, то можно представить иное. Сознание то и дело выкидывает обратно, заставляет замечать, улавливать разницу, сравнивать. Возвращает к мыслям о нем, и Сережа откровенно тащится от понимания, что они разные, но настолько похожи. Тащится от обмана, от диссонанса в пьяной башке.  Игорь толкает его на кровать, немного несмело, но грубо, и Сережа продолжает смотреть, изводить взглядом, дышать загнано, нарочито сбито, чтобы губы блестящие трепетали, чтобы Гром на них засматривался.  И ведь засматривается.  Матерится себе под нос — явно же для него это впервые. Небось на утро главным пидорасом себя посчитает, горе ментовское.  От того, что он у Грома первый, не становится легче, пусть и приятно: Сереже все придется делать самому. Ему можно было довериться и просто наслаждаться, чувствовать его пальцы в себе, самозабвенно насаживаться на них, закатывая глаза.  Довериться.  Ха. Доверился, блядь. Пьяный Игорь же, дай бог, разберется, куда член пихать. Хотя тут должно быть изрядно проще, чем с девушками: даже если очень хочешь, все равно не ошибешься. Но часть мозга, та, что ответственна за тревогу, начинает думать, что сейчас все закончится, что Игорь его разденет, увидит стоящий член — а стоит тот крепко, — магия рассеется, и свалит.  Поэтому Сережа старается лучше, смотрит тяжелее, дышит загнаннее, пусть мент лучше будет думать, что завалил в постель надежду отечественного айти, чем знать правду: это надежда отечественного айти решила, что они сегодня будут трахаться.  Когда Игорь наваливается сверху, дышит так же тяжело, Сережа облизывает губы и прогибается в спине, подается навстречу, но не целует, лишь дразнит. Мент должен сделать все сам. Мент должен думать, что это полностью его воля и здравое решение наглухо пьяного мозга.  В глазах у мента что-то страшное, темное, скалящееся, и губы от этого самодовольно расплываются в улыбке. Мент не выдерживает, вновь прикипает к губам, лезет языком, очерчивает кромку зубов, почти вылизывает, из собственной глотки вырывается тихий стон. Мент тут же начинает расстегивать на нем рубашку, лихорадочно путается в пуговицах, почти срывает ее, и Сережа начинает стягивать с того затасканный серый свитер. Мент от него отрывается только для того, чтобы позволить стащить шмотки.  Хочется потянуться к джинсам, но Сережа себя останавливает: сначала это должен сделать Игорь. И мент делает. Тянется губами к шее, кусается, метит, зализывает укусы, руками бежит к брюкам, расстегивает и как-то странно вздыхает, когда задевает ладонью вставший член. Сережа почти спрашивает, в порядке ли все, но кусает себя за язык: это не он.  Спрашивать нет необходимости. Когда Сережа приподнимается, чтобы мент стянул с него брюки, тот стягивает их вместе с бельем. Смотрит.  Блядь, это жутко.  — Товарищ майор, членов не видели? — ласково смеется Сережа, пытаясь унять напряжение, которое сворачивает ему ребра в узелки.  — Не доводилось видеть таких… — хрипит мент. Что? — Каких?  — Я думал, будет странно ощущаться, а оно нормально. Блядь.  Серьезно?  Ладно, у мента хотя бы внутренняя гомофобия отсутствует. Или она попросту притихла, пока все остальное пьянствует. — Товарищ майор, у вас так себе выходит делать комплименты. — Красивый ты. Тело цепенеет, легкие давятся воздухом. Потому что сказанное — точно не то, что Сережа ожидает услышать. (И потому что это то, что часто говорил он. Часто хрипел «ты такой красивый» и «какой же ты красивый», хрипел так, что сердце удары пропускало и перед глазами плыло.) Сейчас плывет от алкоголя, и Сережа не в состоянии ответить что-то внятное, улыбается только. Понимая, что придется делать все самому, спрашивает игриво: — Смазку дадите, товарищ майор?  Судя по тому, как тяжело мент вздыхает каждый раз, когда слышит «товарищ майор», ему нравится, очень нравится. Сереже нравится тоже. Есть в этом что-то о прогнившей системе.  Мент отлипает, встает, тащится куда-то вглубь комнаты, из шкафа достает смазку и презерватив, Сережа продолжает лежать и смотреть. С распахнутой рубашкой, без штанов. Ловит взгляд мента, когда тот идет обратно, и вновь вбирает открытым ртом воздух.  — Давайте местами поменяемся, товарищ майор, — хрипит Сережа, хмуря брови. Мент послушно вытряхивает себя из джинсов и ложится на кровать. Сережа быстро седлает бедра, стаскивает трусы, засматривается на стоящий член так же, как мент засматривался на его.  Блядство.  Члены разные.  У него был красивее. Правильнее. 

Это неважно. 

(Должно быть неважно)

Сережа выдавливает смазку на пальцы, греет ее, пока мент просто смотрит. От пристального взгляда внутри что-то плавится. Закручивается. Сжимает ребра. Вставляя в себя палец, Сережа наклоняется, дышит тяжело точно в губы — мент срывается, вгрызается в губы, целует горячо, развязно, судорожно водит по спине, опускает горячие большие ладони на бедра, вжимается в них так, что из собственной глотки вырывается стон. Громкий. Неконтролируемый.  Сережа вставляет второй, движет кистью — третий. Мент едва себя сдерживает: кусается, вжимается в кожу до следов-отметин, которые Сережа еще долго будет разглядывать в зеркало после.  Как подтверждение, что это было.  Что Сережа отпускает. Его отпускает. (Нихера, конечно, но Сережа в этом себе не признается.) Когда четыре пальца входят свободно, Сережа отрывается от губ, тянется за лежащим рядом презервативом, быстро натягивает его на чужой стоящий член, под тяжелые вздохи сверху, скалится, размещается. Товарищ майор на удивление помогает: направляет член, придерживает бедра, чтобы не сразу и не до конца.  В груди от этого что-то щемит, и Сережа тяжело выдыхает. Это простое человеческое, в действиях мента нет ничего запредельного, но Сережа отвык даже от этого простого человеческого.  — Нормально? — вдруг спрашивает мент, когда Сережа насаживается до конца. Сука. Почему нельзя молчать — пусть мент говорит дальше. — Да, двигайся.  И мент приподнимает чужие бедра руками, и опускает их грубым, резким движением, в котором все равно прослеживается что-то осторожное, странное, такое, что под ребра забирается и скребется, скребется, скребется. Мент движется. Сережа прикрывает глаза, сам насаживается, резче, быстрее. Мент улавливает, разгоняется, сжимает бедра сильнее, стонет сквозь зубы, пока Сережа стонет открыто, громко.  Когда становится совсем невыносимо, мент хрипит: — Стой. Сережа останавливается, пусть и недоволен: че менту понадобилось сейчас? Не может подождать пару минут?  Но мент вдруг приподнимается, садится, опираясь на спинку кровати, так, чтобы лицом к лицу, и Сереже тут же становится так плохо и так хорошо, что он поджимает губы, брови сводит. Мент понимает это как-то по-своему: целует и подается бедрами, Сережа, не ожидая, стонет негромко, и начинает двигаться.  Мент ему помогает. Сережа почти согревается. Но холод не отпускает, скребется когтистыми лапами за ребрами, пытается до гнилого нутра добраться. Сережа на эти жалкие попытки фыркает: все равно не получится. До его гнилого нутра добирался только он. Может, поэтому и сбежал. Надолго обоих не хватает, еще пара толчков и мент кончает, стонет тихо, не переставая, но двигаться продолжает, Сережа за это его мысленно благодарит, обхватывает член рукой, движет кистью и кончает менту на грудь. Оба дышат загнанно друг другу в губы. Мент выдыхает: — Пиздец ты, Разумовский. Сережа смеется, от этого сжимается, и сводит брови от того, насколько хорошо внутри.  Он его по фамилии не называл.