Штиль

      — Только не отстраняйся сейчас.       Акира это почти шепчет, а после тянется к губам. Амон Котаро всё такой же высокий, как несколько лет назад, и, пусть он и наклоняется послушно, она встаёт на цыпочки, опираясь на широкие плечи.       Ей совсем не хочется целоваться, но, кажется, именно так делают люди, когда пытаются показать свои чувства, которые не помещаются ни в какие слова. У неё всегда были с этим проблемы и действовать по виденному в многочисленных фильмах алгоритму кажется не самой плохой идеей. Она всегда старалась учиться на чужом опыте, когда это было возможным.       Губы касаются губ, она чувствует, как чужое дыхание замирает, — и на этом всё. Никаких бабочек в животе, а в груди — полный штиль, если не считать боль потерянных целей и отпущенных обид, которая и сама уже очень глухая и совсем теряется в этой пустоте.       Даже когда бывший напарник пытается как-то ответить — так же неуклюже, неумело, — ничего не меняется. Голова всё ещё пустая, а губы просто стали немного более мокрыми. Всё вдруг становится таким неловким и странным… С опозданием приходит мысль о том, что ещё и неуместным.       Амон Котаро всё такой же высокий, как несколько лет назад, а она сегодня без каблуков, поэтому шея быстро затекает. Это кажется хорошим поводом для того, чтобы оторваться от странного, непонятно зачем нужного поцелуя, и Акира отклоняется, становится на полную ногу.       — Так себе, — выдаёт она сдержанно и, когда видит растерянность ещё большую, чем во все последние дни, на лице напротив, добавляет: — Не из-за тебя. Мне просто не нравится целоваться.       Это могло бы быть шуткой — местью за то, как долго ей даже намёков не давали на то, что ничто не кончено, а он, Амон Котаро, живой и относительно невредимый. Но Акира с каким-то разочарованием понимает, что не шутит. Ей правда не понравилось — несмотря на человека, несмотря на горькую радость встречи и заверения в том, что они обязательно со всем справятся вместе. Возможно, дело просто в том, что тут и сейчас это импульсивное, застывшее в режиме ожидания на несколько лет действие и правда было неуместным.       Интересно, тогда, перед операцией в двадцатом районе, было бы так же? Или тоже было неуместно и правильно, что ей не позволили такую глупость?       Насколько глубоко они оба всегда уходили в работу, насколько плохо разбирались во всём, что касается человеческих отношений.       — Что ж… — Амон отводит взгляд то ли так же разочаровано, то ли с каким-то другим чувством — она словно совсем разучилась его понимать (если вообще когда-то умела). Но уголки его губ всё же почти незаметно дёргаются, когда он продолжает: — Это и не карри, чтобы нравиться.       Акира растерянно хлопает глазами, глядя на него в непонимании. Прокручивает в голове весь разговор — и вспоминает, что и правда говорила, что собиралась поесть где-нибудь карри.       Впервые за последние дни ей так хочется рассмеяться — но Акира только сдержанно усмехается и несильно пихает бывшего напарника в плечо.       — Вы так и не научились шутить, бывший следователь Амон, — в глазах её горят искорки забытого веселья, когда Амон поворачивается и смотрит на неё почти что возмущённо. Совсем как раньше: только оба они значительно больше помяты жизнью, а от официоза нет ничего, кроме горькой шуткой произнесённого звания. — Но прогресс налицо.       Она хвалит попытку, и Амон в ответ наконец улыбается — и, кажется, построенная между ними временем и обстоятельствами стена всё же рушится, когда он одной рукой берёт её чемодан, а пальцы другой переплетает с её.       Они никогда прежде не держались за руки. Но Акира должна признать, что вот так идти вместе значительно приятнее поцелуев.