Принц Луны

      Сокджин стоял посреди своего скромного убежища, неподвижный и бледный, словно статуя из мрамора. В его пальцах дрожал лист бумаги, который по весу сейчас превосходил каменные своды над его головой. Казалось, что стены, годами хранившие его тишину и дарившие иллюзию безопасности, внезапно ожили и начали смыкаться. Воздух стал густым и вязким, как древесная смола. Сокджин широко раскрыл рот, пытаясь поймать хоть один спасительный вдох, но легкие словно окаменели. Буквы плыли перед глазами, но смысл, до невозможного жгучий, проникал под самую кожу. Каждое слово, выведенное якобы рукой Намджуна, отзывалось в его груди глухим ударом кувалды.       Омега издал надрывный, ломаный звук — не то стон, не то всхлип раненого зверя, который после долгих лет в капкане, вдруг освободился, но эта свобода принесла ему ещё больше ран и разорванную в клочья плоть. А сердце… орган, который он годами методично и жестоко приучал лишь мерно перекачивать кровь, внезапно восстало. Оно совершило такой дикий, ломающий ребра кувырок, что перед глазами засверкали искры. Ритм стал настолько неистовым и рваным, что в ушах зашумело, как при обвале в горах, а к горлу подступила тошнота от чудовищного, парализующего волнения. Сокджин зажмурился, прижимая письмо к губам, и его тело сотрясла крупная, неконтролируемая дрожь.       — Нет… — выдохнул он, хватаясь свободной рукой за сердце, будто пытаясь физически удержать то внутри. — Только не сейчас. Пожалуйста, не останавливайся… — Его колени подогнулись и он осел на край старого деревянного стола, дыша тяжело и прерывисто.       Если совсем недавно он с тихой печалью делился с Тэхёном маленькой частью своего прошлого и не углублялся в неё, то сейчас… В голове закружился яростный вихрь из воспоминаний, а на губах вдруг возник фантомный вкус поцелуев Намджуна — терпкий, властный, обещающий спасение. Ноздри поймали призрачный, сводящий с ума запах его кожи, а по спине пробежал электрический разряд от воспоминания о тепле его ладоней, которые когда-то умели быть до головокружения нежными. Он вспомнил всё. Каждый их солнечный день, залитый смехом, каждую клятву, сорванную с губ в порыве страсти, и тот преданный взгляд Намджуна, что смотрел на него как на единственное божество.       И тут же, следом за светом, нахлынула тьма. Перед глазами запульсировала их последняя ночь — та самая точка невозврата. Момент, когда он, окрыленный доверием, раскрыл свою единственную и, как оказалось, отвратительную для Намджуна тайну. Он снова почувствовал тот ледяной холод, который сковал его, когда обожание в глазах альфы сменилось пеленой ярости и брезгливости. Сокджин согнулся пополам — боль прошлого и надежда настоящего столкнулись внутри него, превращаясь в смертоносный шторм.       Сокджин ещё долго сидел в оцепенении, прикованный к месту тяжестью письма и оглушительной тишиной, которую изредка прорезало его рваное дыхание. Осознание реальности обрушилось на него не сразу, но когда оно наконец пробило броню неверия, омега заметался по тесному пространству, словно раненая птица, бьющаяся о прутья невидимой клетки. Рассудок, годами служивший ему верным щитом, мгновенно капитулировал перед первобытным животным страхом: в чем он предстанет перед ним? Спустя столько лет, проведенных в серости и одиночестве, он не мог позволить себе выглядеть надломленным и слабым перед ним.       С глухим стоном омега рухнул на колени перед старым сундуком, срывая с него крышку с такой неистовой силой, что петли отозвались жалобным, предсмертным визгом. Пальцы, огрубевшие от тяжелой лесной работы, дрожали так, что любая вещь буквально выскальзывала из рук.       — Не то… всё не то! — срывался на хриплый шепот его голос.       Льняные рубахи, тяжелые шерстяные накидки, строгие приталенные пиджаки — все летело на пол бесформенными, мертвыми кучами. Сокджин лихорадочно прикладывал вещи к себе, бросал мимолетный взгляд в тусклое зеркало и тут же с яростным негодованием отшвыривал их прочь. В какой-то момент он замер, вцепившись пальцами в грудную клетку — казалось, ещё один сильный удар сердца, и он просто упадет здесь, среди вороха забытых вещей, так и не дойдя до той самой оранжереи.       Но внезапно его рука замерла, коснувшись чего-то иного. Там, на самом дне, укрытая слоями пожелтевшей папиросной бумаги, покоилась она. Сокджин затаил дыхание, боясь спугнуть это видение. Он медленно, с трепетом, извлек сверток и начал разворачивать его так бережно, словно в его руках находилось хрупкое сердце. Сорочка на фоне окружающего мрака вспыхнула ослепительным сиянием, а тончайший, почти невесомый шёлк прохладным ручьем заскользил между пальцев. В памяти мгновенно ожили тесные, пропахшие дождем улочки Лондона и прохлада мастерской лучшего портного. Сокджин снова почувствовал прикосновение измерительной ленты и услышал сухой шелест ножниц. Эта вещь создавалась для триумфа, для венца его жизни — для свадьбы, которая в один миг превратилась в пышные похороны его счастья. Тогда, десять лет назад, он спрятал этот шёлк в самую глубину, похоронив его вместе с разбитыми надеждами и осколками собственного сердца.       — Нашлась… — сорвалось с его губ вместе с коротким, надрывным смешком, в котором горечь смешалась с безумием.       Наверное, со стороны это казалось верхом безрассудства — надевать венчальный шёлк на встречу с человеком, который вырвал ему сердце. Но Сокджин чувствовал каждой своей клеткой: сегодня либо всё воскреснет, либо само время окончательно обратит их историю в пепел.       Ткань приятно обожгла разгоряченную кожу холодом, а слегка шарообразные кружевные рукава мягко обволакивали руки, возвращая ему ту самую величественную легкость, которую он, казалось, утратил навсегда. Когда омега застегивал крошечные перламутровые пуговицы, пальцы всё еще подводили его, путаясь в петлях. Закончив, он поднял взгляд на зеркало и замер. Отражение было слишком живым, слишком болезненно осязаемым. На него смотрел не изгой, не лесной призрак, а человек которого Намджун когда-то называл своей Вселенной. Сходство с тем прежним Сокджином было настолько разительным, что это пробило последнюю брешь в его израненной обороне.       Его повело в сторону. Он мертвой хваткой вцепился в край комода, чувствуя, как ноги превращаются в вату, и бессильно опустился на стул. Первый всхлип прозвучал тихо, почти жалобно, но вслед за ним последовала целая буря. Сокджин зарыдал — надрывно, содрогаясь всем телом, оплакивая каждую секунду из тех лет, что он провел вдали от грозовых серых глаз и родного, бархатного голоса. Он плакал от невыносимой, острой смеси боли и восторга, от того, как прекрасно было снова чувствовать этот трепет — лихорадку ожидания, которая в одно мгновение превратила зрелого мужчину в робкого, беззащитного и до ужаса влюблённого мальчишку.       — Нет, нет… Сокджин, прекрати, — приказал он себе, ловя свое отражение сквозь пелену слез. — Ты же не хочешь прийти к нему с опухшим лицом? Он должен увидеть тебя… прекрасным. Таким, каким он тебя полюбил.       Омега небрежно начал вытирать слезы тыльной стороной ладони, но тут же остановился, боясь испортить кружевные манжеты. Осторожно, едва касаясь кожи, он промокнул глаза чистым платком и заставил себя сделать несколько глубоких вдохов, усмиряя бушующее сердце. Надев тонкую золотую цепь и фамильное кольцо — единственное, что у него осталось от семейного наследия, он поправил воротник и в последний раз взглянул на себя в зеркало. Глаза всё еще горели, но в них теперь был не только плач, но и свет костра, который Тэхён так опрометчиво разжег своим поддельным письмом.

***

      Намджун стоял у окна, сцепив руки за спиной в замок с такой силой, что костяшки побелели. В кабинете было душно, воздух казался перенасыщенным невысказанными мыслями и тревогой. Последние несколько дней тянулись для него липкой, серой лентой, изматывая своей неизвестностью. Где-то под ребрами назойливо и остро свербило предчувствие надвигающейся беды, но он никак не мог нащупать ее корень, словно пытался схватить призрака в густом тумане.       Больше всего его терзало упрямство Тэхёна. Намджун видел в племяннике своё собственное пугающее отражение — ту же непокорную настырность, тот же колючий, полный горделивости взгляд, едва речь заходила о личной свободе. Он кожей чувствовал: младший что-то задумал, и хоть Тэхён сейчас был ниже травы и тише воды, в семействе Ким это затишье означало лишь одно — предшествует буря, да такая сильная, что страшно представить что она принесёт в их дом. Намджун боялся спустить с него глаз. Он прекрасно понимал: древний лес Мунакра снова поманит этого неусидчивого, жаждущего правды юношу своими коварными тенями. А удерживать его силой за засовами — окончательно выжечь то хрупкое, едва зародившееся доверие, которое они так мучительно пытаются выстроить. Они не разговаривали уже сутки, и хоть Намджун совершил над собой почти невозможное — переступил через собственную гордость, пришел к дверям Тэхёна и принес извинения за свою недавнюю резкость, ответом ему была лишь ледяная тишина, бившая по самолюбию сильнее любого крика.       «Как мне уберечь тебя, не превращая твою жизнь в золотую клетку?» — этот вопрос пульсировал в висках тяжелой болью.       Он уже потерял брата, потерял почти всех, кого любил, превратившись в мрачного отшельника, и мысль о том, что Тэхён может пострадать из-за собственного безрассудства, заставляла сердце Намджуна каменеть от первобытного ужаса. Тяжелый, рваный вздох сорвался с его губ, дробя тишину кабинета. Он уже хотел было отойти от окна, когда за спиной раздался знакомый, размеренный звук.       Мягкое, едва слышное цоканье когтей по лакированному паркету заставило Намджуна замереть. Он не обернулся сразу — в Мунакре существовало лишь одно создание, способное войти в его святая святых без какого-либо разрешения. Медленно, совершенно по-хозяйски, в центр кабинета вышел Рольф. Огромный пёс замер, а в его зубах белел конверт, контрастируя с иссиня-черной шерстью.       — Рольф? — голос альфы треснул, прозвучав непривычно хрипло. Тяжёлый взгляд смягчился, когда он все же повернулся к четвероногому другу. — Что ты принес мне в этот раз?       Пёс едва заметно вильнул хвостом и подошёл к Намджуну вплотную, осторожно разжимая челюсти. Письмо упало прямо к ногам Кима, а в кабинете на мгновенье стало так тихо, что было слышно, как в камине трещит догорающее полено. В груди альфы медленно, густыми толчками разливался привычный холод. За долгие годы он усвоил горький урок: вести в этот дом приносят только пепел и скорбь. Перед глазами на мгновение вспыхнул тот проклятый день, когда ему вручили извещение о гибели старшего брата. И сейчас Намджун не ждал добрых слов — у него не осталось друзей для праздных бесед, лишь соратники по оружию да тени прошлого. Он был внутренне готов прочитать о кончине безвестного родственника или смерти офицера, с которым когда-то делил порох и хлеб. Он был готов к смерти, ставшей его верной спутницей.

Но совершенно не готов к жизни.

      Медленно, будто на его плечи внезапно обрушился весь колоссальный груз фамильного особняка, Намджун опустился на одно колено. Он коснулся конверта с опаской, словно тот был заряжен порохом и мог взорваться от одного прикосновения. Когда печать была сломана, а листок развернут, глаза альфы расширились. Текст поплыл, превращаясь в вихрь черных знаков.       «…жди меня в оранжерее на заходе солнца».       В это мгновение стальная маска, которую он выковывал целое десятилетие, не просто треснула: она взорвалась мириадами острых осколков, впиваясь в самое живое — в оголенное мясо его истерзанной души. Намджуна прошибла такая мощная дрожь, что пальцы едва не выпустили бумагу. Это была физическая агония — чувствовать, как застоявшаяся и ледяная кровь в жилах вдруг вскипает и с ревом устремляется к сердцу. Он начал задыхаться. Легкие горели так, будто он только что пробежал версту под палящим солнцем. Хватка на бумаге стала настолько неистовой, что та жалобно захрустела.       — Невозможно… — сорвалось с его губ вместе с сухим, рваным стоном.       Лицо, обычно напоминающее высеченный из гранита рельеф, исказилось — это была гримаса человека, которому вскрыли старую, едва затянувшуюся рану и влили туда горячую лаву. Плечи предательски вздрогнули, словно внутри началось самое настоящее землетрясение, а в горле застрял неподъемный ком из невыплаканных слов и десяти лет оглушительного молчания. Намджун в исступлении прижал письмо к губам, зажмурившись до искр в глазах. Смысл написанного бил наотмашь, лишая воли: у них есть шанс. Ещё один шанс.       Он попытался подняться, но ноги, ставшие чужими и непослушными, подвели его. Если бы кто-то увидел сейчас его — человека, являвшегося вечной и несокрушимой грозовой тучей долины, сидящим на полу и прижимающим к лицу клочок бумаги в попытки сдержать жгучие, позорные слезы, не поверили бы собственным глазам.       — Сокджин… — выдохнул он в пустоту, и в этом имени было всё: его погубленная юность, его проклятие и его бесконечная, так и не остывшая, вопреки всем законам логики, любовь.       Альфа выглядел настолько отчаявшимся в своем внезапном счастье, что Рольф, не выдержав, тихо заскулил и ткнулся холодным, влажным носом в его щеку. Это мимолетное прикосновение подействовало как удар хлыста. Намджун резко вдохнул, чувствуя, как ледяной кислород разрезает легкие, словно острая бритва.       Время. Солнце уже коснулось горизонта, окрашивая мир в тревожные, кроваво-красные тона. У него остались считанные минуты, чтобы шагнуть навстречу своей судьбе.

***

      Тэхён рывком затянул шнуровку на тяжелом черном плаще, и плотная ткань послушно обняла его плечи. Она еще хранила едва уловимый запах Чонгука — дикого леса и мягкой хвои, что заставляли сердце Тэхёна биться быстрее. Этот плащ, когда-то ставший его спасением из темницы Чонов, теперь должен был укрыть его в ночном лесу Мунакра.       Обернувшись к кровати, он почувствовал, как к горлу подкатил болезненный комок. Чимин, его верный, вечно тревожный Мини, сжался в хрупкий дрожащий комочек, кутаясь в тяжелое одеяло, словно пытаясь спрятаться от самой судьбы. Его глаза, расширенные от ужаса, блестели от слез, а пальцы беспрестанно терзали край подушки. Тэхён опустился рядом и мягко, но властно накрыл ледяные ладони друга своими.       — Ты помнишь, что нужно делать? — голос Тэхёна прозвучал непривычно низко и сосредоточено, без прежней капризности.       Чимин начал быстро, почти лихорадочно кивать. Зубы мелко постукивали из-за того, что его морозило от волнения. Он заговорил судорожным, прерывистым шепотом, то и дело оглядываясь на дверь, будто за ней кто-то затаился и подслушивает их разговор:       — Да… да, Тэ, каждое слово. Я запру дверь, и если кто-то придет, то я скажу, что тебе нездоровится и нужен покой… Я буду сидеть здесь и читать вслух, чтобы они слышали мой голос. — Он сглотнул, впиваясь взглядом в лицо Тэхёна. — И я буду верить. Я буду верить в тебя так неистово, как никто никогда не верил.       — Спасибо, Мини, — Тэхён коснулся его пальцев в прощальном жесте, — Твоя вера — мой единственный щит, не дай ему треснуть.       Внезапно тишину поместья, словно удар молнии, разорвал яростный, почти безумный возглас Намджуна, поднявшийся из глубин нижних этажей.       — ЮНГИ! МИН ЮНГИ, ГДЕ ТЕБЯ ЧЕРТИ НОСЯТ?!       Звук был настолько резким, что Чимин подскочил на месте, а Тэхён замер, прислушиваясь. Снизу донесся грохот тяжелых шагов, хлопанье дверей и какой-то невообразимый шум. Намджун, обычно двигавшийся с грацией и спокойствием вечного ледника, сейчас напоминал растревоженный улей. План сработал: письмо вскрыло старые шрамы, и яд надежды начал действовать, лишая жертву возможности думать о чём-то еще.       — Началось, — выдохнул Тэхён. — Теперь у меня есть время. — Он резко выпрямился, накидывая глубокий капюшон. Тень мгновенно стерла его черты, оставив видимыми лишь решительно сжатые, побледневшие губы.       — Умоляю, будь осторожен, — голос Чимина надломился, а по сердцу словно резануло острым лезвием, — И возвращайся ко мне поскорее.       Тэхён лишь коротко кивнул, одарив друга последней, полной бесконечной нежности улыбкой. Не медля больше ни секунды, он перемахнул через подоконник, цепляясь в узловатые ветви старого дерева. Черный плащ взметнулся за его спиной, точно крылья огромной ночной птицы, уносящейся в неизвестность. На этот раз омега спустился быстрее и увереннее: несколько секунд — и он уже почувствовал мягкую землю под ногами.       В особняке за его спиной бушевал настоящий хаос. В окнах, где находились спальня и кабинет Намджуна, метались неистовые тени: альфа метался из угла в угол, то требуя немедленно отыскать его лучшие запонки, то принести ему чистую сорочку, то крича, чтобы его оставили в абсолютной тишине. Юнги лишь молча прислонился к косяку, скрестив руки на груди и закатывая глаза: он терпеливо ждал, когда взвинченный Ким наконец выплеснет первый приступ безумия и вернет себе ясность ума. Чимин в спальне Тэхёна задыхался от беззвучных слёз, прижимая к себе подушку и молясь всем богам, чтобы с его другом не случилась беда. И только Бан Шихёк, стоя у плиты в своей кухне, невозмутимо помешивая что-то в медном сотейнике, тихо насвистывал странную, древнюю мелодию, словно он единственный в этом доме знал, чем закончится эта безумная ночь.       Тэхён бежал вперед, пригибаясь к самой земле и практически касаясь её ладонями. Холодный вечерний воздух обжигал лёгкие, но каждый вдох, пропитанный мягким ароматом хвои, вливал в его жилы новую, дикую силу. Он чувствовал, как тяжелый плащ Чонгука обнимает его плечи, и это было не просто прикосновение ткани… он почти физически ощущал присутствие альфы. Казалось, сам Чон стоит за его спиной, укрывая своим теплом и охраняя каждый судорожный шаг.       Тэхён боялся даже дышать: вдруг дядюшка решит распахнуть окна, чтобы свежий воздух успокоил его мысли, и увидит мелькающую чёрную тень на своих владениях? Но удача, кажется, была на его стороне, потому что миновав затихший розарий, омега проскользнул вдоль конюшен и увидеть его было уже невозможно. Сделав пару глубоких вдохов, омега двинулся дальше и наконец перед ним выросла каменная ограда — последняя черта, отделяющая поместье от леса. Тэхён вцепился пальцами в неровные выступы камней, плащ путался в ногах, словно живое существо, но юноша упрямо карабкался вверх, игнорируя неудобство. Короткий миг полета — и жесткое, выбивающее дух приземление, от которого он едва не рухнул на четвереньки, но в последний момент удержал равновесие. Сердце колотило в ребра так бешено, что на секунду закружилась голова и пришлось зажмуриться. Все чувства вмиг смешались, превращаясь в мощный выброс адреналина, но омега, взяв себя в руки, сорвался с места, не разбирая дороги.       Лес встретил его тьмой, в этот раз она показалась ему абсолютно другой — живой, дышащей, обволакивающей. Корявые ветви деревьев, подобно костлявым пальцам, цеплялись за плащ, пытаясь удержать дерзкого беглеца. Под ногами с пугающим в абсолютной тишине треском ломались сучья. Тэхён бежал, ведомый лишь странным, тянущим чувством в солнечном сплетении. Интуиция, ставшая острее бритвы, гнала его сквозь колючие заросли туда, где вековые стволы стояли плотной, непроницаемой стеной.       Внезапно небо над его головой раскололось. Пронзительный, резкий крик ястреба разрезал тишину, заставив омегу замереть и вскинуть голову. Сквозь ветви он увидел стремительный росчерк крыльев — птица сделала крутой, хищный вираж и закричала снова. Для любого другого этот звук был бы угрозой, но для Тэхёна он стал долгожданным спасением, а дышать стало гораздо проще. Ястреб скользнул вправо, указывая путь к заброшенной, почти невидимой тропе, скрытой в густом можжевельнике.       — Спасибо… — выдохнул юноша, бросаясь вслед за тенью крыльев.       Теперь сомнений не осталось. Птичий крик, подобно свету маяка, вел его сквозь непроглядную чащу, придавая сил слабеющим ногам. Тэхён пробрался сквозь последние кусты и выскочил на небольшую прогалину, которую ещё ласкали кроваво-красные лучи заходящего солнца.

И в этот же миг был схвачен.

      Тень одного из деревьев отделилась от ствола прежде, чем Тэхён успел осознать опасность. Сильная, горячая рука стальным обручем обхватила его талию, а вторая плотно прижалась к губам, обрывая любой звук. Омегу буквально снесло с ног, впечатывая спиной в широкую, твердую грудь. Он хотел вскрикнуть, но его окутал аромат, который он узнал бы из тысячи даже в лесу.       — Тише, маленький, — пророкотал над самым ухом низкий, вибрирующий голос, от которого по позвоночнику Тэхёна пробежала электрическая искра. — Если будешь так шуметь, ищейки моего клана найдут тебя раньше, чем я успею укрыть тебя в тенях. — Чонгук держал его крепко, почти властно, вжимая в себя всем телом.       Под ладонью альфы Тэхён почувствовал, как его собственное сердце бьется загнанной птицей, но, не смотря на стальную хватку, эти руки показались омеге надежнее всего на свете. Он перестал бороться, обмякнув в чужих объятиях и чувствуя, как горячее, прерывистое дыхание Чонгука обжигает его шею. Адреналиновый пожар начал затихать, оставляя после себя лишь мелкую дрожь и странное, тягучее тепло от близости чужого тела.       Тэхён дернулся, перехватывая запястье Чонгука и отстраняя его ладонь от своего лица. А тот и не думал выпускать омегу из своего теплого плена. Напротив, он перехватил талию Тэхёна уже обеими руками, притискивая его к себе ещё плотнее. Чонгук мысленно отсчитывал секунды до того момента, когда Ким опомнится, оттолкнет его от себя и наградит звонкой пощечиной за такую дерзость. Но, вопреки опасениям, Тэхён лишь стремительно развернулся в кольце рук, оказываясь с ним лицом к лицу. Расстояние между ними сократилось до опасного минимума — Чон чувствовал на своих губах чужое, сбивчивое дыхание, но омега был слишком взвинчен, слишком переполнен открывшейся ему тайной, чтобы обратить на это внимание. Он лишь уперся ладонями в его грудь, находя в ней единственную точку опоры.       — Я видел его, Чонгук! — выпалил он, и его голос сорвался на шепот, полный лихорадочного восторга. — Огромное дерево… с искривленным стволом и корнями, похожими на лапы зверя — в нём спрятано ожерелье!       Он говорил захлёбываясь, слова путались, вылетая вместе с облачками пара, а пальцы вцепились в кожаный дублет Чонгука, сминая дорогую ткань. Альфа не проронил ни звука, лишь смотрел на Тэхёна сверху вниз, словно завороженный этим стихийным бедствием. Его взгляд, темный и глубокий, скользил по раскрасневшимся щекам омеги, по его искусаным, приоткрытым губам и разметавшимся по лбу волосам. Чонгук чувствовал, как Тэхён содрогается всем телом — то ли от прохлады, то ли от избытка чувств, и невольно притянул его ещё ближе, почти срастаясь с ним в одно целое. Когда Тэхён закончил свою сбивчивую триаду о старинной картине и «корнях-лапах», Чонгук едва заметно кивнул. В глубине его зрачков промелькнуло нечто похожее на узнавание.       — Я знаю это дерево, Тэхён, — негромко произнес он, и его голос в лесной тишине прозвучал как бархатный рокот.       Тэхён, услышав это, буквально вспыхнул изнутри. Новая волна адреналина ударила в голову, заставляя забыть о страхе и приличии.       — Тогда чего мы ждем?! — воскликнул он, хватая Чонгука за рукав и пытаясь дернуть его вперед, в ту чащу, из которой только что выбежал сам. — Нужно торопиться, пока луна не взошла! Идем же, скорее!       Он потянул альфу со всей силы, на которую был способен, но Чонгук даже не пошатнулся. Он стоял непоколебимо, как вросший в землю утес, а на его губах, вопреки смертельной серьезности их положения, заиграла едва заметная, дразнящая усмешка. Тэхён обернулся, тяжело дыша и в недоумении вскину брови:       — Ты чего стоишь? Мы теряем драгоценные минуты!       Чонгук не выдержал и издал короткий, низкий смешок, который вибрацией отозвался в его груди. Он мягко, но уверенно перехватил ладонь омеги, которая всё еще судорожно сжимала его рукав.       — Твоя интуиция заслуживает похвалы, маленький Ким, — сказал он, плавно разворачивая Тэхёна в совершенно противоположную сторону. — Но если ты пойдешь туда, куда тянешь меня сейчас, ты просто вернешься к своей стене. Нам в другую сторону.       Тэхён замер, чувствуя, как кончики ушей начинают гореть от нестерпимого смущения. В этой лесной тьме он окончательно потерял ориентацию, и его героический порыв превратился в нечто комичное.       — О… — только и смог вымолвить он, чувствуя себя донельзя глупо.       Чонгук, не выпуская его руки, медленно переплел их пальцы. Его ладонь была горячей, сухой и такой бесконечно надежной, что всё внутреннее напряжение Тэхёна вдруг начало таять, как весенний снег. Альфа повел его за собой, ступая бесшумно и уверенно, как истинный хозяин этого леса.       — Иди за мной, — нежно, почти шепотом произнес Чонгук, чуть сжимая руку Тэхёна, чтобы придать ему уверенности. — Я выведу тебя к твоему дереву.       И они двинулись сквозь чащу: впереди — мощный, темный силуэт Чона, знающего каждую тайную тропу в этом лесу, а за ним — Тэхён в черном плаще, чувствующий, как тепло чужой руки усмиряет его бешено колотящееся сердце.       

***

      Они вышли к ручью, где шум воды, разбивающейся о прибрежные камни, поначалу казался лишь далеким шелестом невидимой листвы. Но стоило им ступить на открытый берег, как звуки обернулись серебристо-золотым блеском живого потока. Последние лучи солнца, пробиваясь сквозь кроны деревьев, превращали воду в расплавленный драгоценный металл.       — Мы почти на месте, — тихо произнес Чонгук. Его голос прозвучал удивительно мягко, и он не сделал ни одной малейшей попытки выпустить ладонь омеги из своей горячей руки. Напротив, его хватка стала чуть крепче, словно он боялся, что магия этого момента может рассеяться.       Им оставалось лишь перебраться через мелкий, журчащий ручей и пройти совсем немного сквозь лесные заросли. Чонгук, как истинный проводник и защитник, шел первым, уверенно ступая по гальке, но внезапно, словно натолкнувшись на невидимую преграду, замер. Его мощная спина напряглась, как тугая струна. Тэхён, не успев среагировать на резкую остановку, врезался, ушибив нос.       — Чонгук, что… — начал было омега, потирая лицо и собираясь возмущенно спросить, почему они застыли посреди дороги.       — Т-ш-ш, — резко оборвал его альфа.       Пальцы Чонгука, всё еще сжимающие руку Тэхёна, судорожно дернулись, а свободная ладонь хищно проскользнула к рукояти кинжала, спрятанного во внутреннем кармане дублета.       Тишина леса вокруг них вдруг стала осязаемой, тяжелой, давящей на барабанные перепонки. Даже веселый шум ручья, казалось, отошел на второй план, поблек и стих, когда из густой, непроглядной тени на берег медленно, словно само воплощение ночного кошмара, выплыл зловещий силуэт всадника.       Черный вороной конь ступал по прибрежным камням бесшумно, точно призрак. На нем, прямой, неподвижный и пугающе спокойный, восседал Хосок. Его лицо, освещенное капризными отсветами заката, казалось безжизненной восковой маской, а глаза горели холодным, расчетливым торжеством хищника, загнавшего добычу в угол. Следом за своим господином, безмолвными серыми тенями, из чащи начали выходить его головорезы. В отличие от Хосока, они были пешими, но от этого их присутствие не становилось менее угрожающим. Слаженно и быстро они рассредоточились вдоль берега, перегораживая единственную переправу и беря ручей под прицел своих обнаженный клинков. Они окружили беглецов полукольцом, не оставляя путей к отступлению.       — Какая трогательная сцена, — голос Хосока прорезал шум воды, как точный удар кнута, заставляя воздух завибрировать. — Брат, я всегда знал, что твоё сердце слишком мягкое и податливое… Ястреб — прекрасная птица, Чонгук, но он слишком заметен, когда приносит письма предателям в мой дом.       Тэхён почувствовал, как по его позвоночнику, пробирая до мозга костей, пробежал ледяной холод. Взгляд Хосока, обещающий скорую и мучительную расправу, парализовал волю. Омега невольно сжал локоть Чонгука, ища у него защиты, понимая, что они оказались в идеальной ловушке: впереди — Хосок со своими убийцами, позади — непролазная чаща. Ледяная вода ручья вот-вот могла окраситься их собственной кровью, и от этого ужаса бросало в крупную дрожь.       — Ты привел этого мальчишку, как я и просил, — продолжал Хосок, медленно вынимая меч из ножен. Сталь зловеще блеснула, ловя последний луч солнца, отчего Тэхён вздрогнул, словно от физического удара, — Но я вижу, что ты не намерен его отдавать. Ты защищаешь того, кто должен был стать нашим рычагом давления, гарантией нашей победы. Что ж, если ключ нельзя использовать, его нужно просто сломать.       Чонгук чуть подался вперед, заслоняя Тэхёна своим телом, превращаясь в живой щит. Его голос, в отличие от ледяного тона брата, вибрировал от ярости, которую он едва удерживал внутри:       — Гарантией чего, Хосок? Твоей безумной, ослепляющей жажды власти? Ты ослеп от отцовских амбиций, если не видишь, что эта бессмысленная война пожирает нас самих, стирает наш клан с лица земли.       — Эта война сделает нас единственными полноправными хозяевами долины, — парировал Хосок, и его взгляд переместился на Тэхёна. — Отдай мне мальчишку, Чонгук. Отойди в сторону, и я, так и быть, забуду о твоем предательстве.       — Никогда, — выплюнул Чонгук. — Ты не прикоснешься к нему, пока я дышу.       Хосок вздохнул, изображая разочарование, точно учитель, чей ученик совершил непоправимую глупость, и едва заметно, почти небрежно кивнул своим людям.       — Что ж. Значит, ты выбираешь смерть?       — Тэхён, слушай меня внимательно, — прошептал Чонгук, не оборачиваясь. — Когда я скажу «сейчас», ты прыгаешь через ручей и бежишь к дубу. Не смотри назад. Что бы ты ни услышал за спиной — не оборачивайся, понял?       — Но Чонгук, их слишком много… — голос Тэхёна сорвался от отчаяния.       — Беги, иначе мы оба умрём! — Чонгук резко метнулся вперед, выхватывая кинжал, и в этот же миг прихвостни Хосока, точно свора голодных псов, сорвались с места. — СЕЙЧАС!       Тэхён, повинуясь приказу, рванул вперед через ручей. Подошвы с глухим стуком встретились со скользким камнем, посреди потока: ледяные брызги веером ударили в лицо, обжигая кожу, и он, едва не сорвавшись, перемахнул на другой берег. За спиной раздался страшный скрежещущий звон стали о сталь, который перекрыл яростный, почти звериный рык Чонгука. Тэхён на мгновенье замер, пригвожденный к месту этим звуком. Сердце его разрывалось, кричало, требовало обернуться и броситься назад в ледяную воду, вцепиться в любого, кто посмеет поднять клинок на него. Но шепот здравого смысла ударил в виски: остаться — значит погубить их обоих. И Тэхён бросился вглубь чащи с ошеломительной, длч самого же себя, скоростью.       «Пожалуйста, только выживи», — пульсировало в его сознании в такт с оглушительными ударами сердца.       Сзади донесся тяжелый всплеск, яростное ржание и хруст ломаемых сучьев. Хосок не собирался отпускать свою добычу. Тэхён бежал, не чувствуя ног, не замечая, как ветви хлещут его по лицу, оставляя кровавые росчерки. Легкие начали гореть, словно в них залили расплавленное олово, а пугающий, ритмичный топот за спиной неумолимо приближался.       Впереди, в густых, пахнущих прелью зарослях папоротника, показалось спасение — ствол древнего ясеня, поваленный и выпотрошенный изнутри гнилью. Не раздумывая ни секунды, Тэхён пластом рухнул на сырую землю и буквально ввинтился в узкое, черное чрево пустотелого бревна, внутри которого сильно пахло сыростью и горькой корой. Он едва успел подобрать полы черного плаща, вжимаясь в труху. Тяжелое, рокочущее дыхание коня раздалось в считанных дюймах от его головы. Тэхён в неописуемом ужасе зажмурился, до боли прижимая ладони к губам, перекрывая себе кислород. Сердце колотилось о ребра так громко, что казалось — Хосок слышит этот стук снаружи.       Сквозь узкую, едва заметную щель в древесине он видел копыта вороного жеребца — лошадь остановилась прямо перед его укрытием. Наступила мертвая, звенящая тишина, нарушаемая лишь сухим скрипом кожаного седла, когда Хосок наклонился ниже, хищно высматривая притаившуюся жертву среди теней.       В тесном, пахнущем смертью укрытии, Тэхён почувствовал себя до ужаса маленьким и беззащитным, брошенным в самое сердце вражеского логова. Его мысли превратились в бессвязную молитву, сотканную из двух образов. Сначала перед глазами всплыл Чимин — он видел его отчетливо, как наяву: хрупкий, забившийся в угол кровати, обхвативший себя руками в попытке оставаться его щитом. Чимин был его тихой гаванью, его совестью и единственным домом, который у него остался. И Тэхён обязан выжить — ради того, чтобы вернуться и снова согреть ледяные, но до боли родные и нежные руки. А следом сознание затопил образ Чонгука. Альфа, стоящий один против стаи убийц в холодных водах ручья. Тэхён до боли прикусил губу, подавляя стон. Чонгук не просто спасал его — он бесповоротно отрекался от своего имени, от своего клана и рисковал жизнью. Ради него. Ради Ким Тэхёна. И эта жертва жгла душу омеги ярче любого пламени.       В груди Тэхёна вскипала ярость на собственное бессилие, перемешанная с такой всепоглощающей, безумной влюбленностью в этого наглого разбойника, что она пугала его сильнее, чем меч Хосока. Чонгук, за такое короткое время, стал для него воплощением самой свободы, его личным диким лесом, его собственным правом дышать полной грудью. Омега понимал с пугающей ясностью: если Чон останется там, на кровавом берегу ручья, Тэхёну не принесут утешения ни найденное жемчужное ожерелье, ни спасение долины, ни сама жизнь.       Нет. Они должны вернуться вместе. Они смогут. — И эта мысль стала якорем.       Внезапно в стороне, в густой непроглядной чаще, предательски хрустнула ветка, и с резким криком вспорхнула потревоженная птица. Хосок резко выпрямился, жеребец под ним дернул ушами, ловя звук. Решив, что беглец выдал себя там, в глубине теней, альфа круто развернул коня. Оглушительный топот копыт мгновенно удалился, унося дыхание смерти прочь от укрытия.       Тэхён пролежал без движения еще несколько минут, боясь, что это жестокая ловушка, но когда тишина снова стала абсолютной и звенящей, он медленно выскользнул из своего убежища. Его колотило. Оглядевшись по сторонам, он почувствовал как к горлу подкатывает отчаяние. В паническом бегстве он свернул с тропы, и теперь лес вокруг казался незнакомым, чужим и враждебным, а интуиция внезапно умолкла. Пугало ещё то, что солнце совсем скрылось за горизонтом, обрекая долину на мрачные сумерки.       — Я заблудился… — прошептал он, до крови кусая губы, чтобы не сорваться на крик. — Чонгук ставит на кон жизнь, а я… я бесполезен.       И тут лес преобразился.       Там, где секунду назад была лишь непроницаемая чернота еловых лап, пробилось мягкое, жемчужное сияние на землю. Тэхён замер, и его дыхание перехватило от… восторга. Из глубокой тени, грациозно ступая по папоротнику, вышла серебряная лошадка. Она казалась сотканной из лунного света и тумана: ее грива струилась по шее жидким серебром, а копыта едва касались земли, оставляя за собой призрачный, мерцающий след. Тэхён узнал её мгновенно. Это она мелькнула видением в его первый день в Мунакре. Это она манила его за собой, когда он, очарованный, нарушил запрет Намджуна и встретил в лесу Чонгука. Она же приходила к нему в зыбких, полузабытых снах, обещая истину.       Лошадка остановилась, повернув к нему свою изящную голову, и её глаза блеснули спокойным, вековым светом, в котором не было угрозы. Она тихо фыркнула, выпустив облачко жемчужного пара, и сделала несколько приглашающих шагов вглубь чащи, а затем снова обернулась, ожидая.       — Ты… — Тэхён невольно протянул руку, чувствуя, как страх отступает, сменяясь странным, мистическим спокойствием. Каждое волокно его существа отозвалось на это безмолвное присутствие. — Веди меня. Пожалуйста, веди.       Тэхён двинулся следом, но теперь лес не скалился в лицо враждебной чащей: серебряная лошадка уверенно прокладывала путь сквозь самые непроходимые, колючие заросли, и там, где касалось земли её копыто, тяжелые еловые лапы и переплетенные лозы сами собой расступались, склоняясь в безмолвном поклоне. Когда проводница внезапно замерла, Тэхён застыл на месте, боясь даже выдохнуть, чтобы это хрупкое, сотканное из тумана видение не рассыпалось мириадами холодных искр.       Перед ними, пронзая тёмное небо раскидистой кроной, возвышался старый дуб. В реальности он выглядел куда величественнее и пугающе, чем на потемневшем от времени холсте в особняке. Его ствол не просто изгибался — он был закручен в вечной муке, словно живое существо, которое вечность пыталось вырваться из земного плена, но было навечно скованно по рукам и ногам собственными корнями. Кора дерева напоминала глубокие морщины на лице древнего старца, хранящего тайны, от которых стынет кровь.       Лошадка медленно обернулась к Тэхёну. В её глазах он вдруг увидел не просто отражение леса, а отблеск чьей-то далекой, смятенной и бесконечно израненной души, молившей о покое. Призрачное животное издало тихий, едва уловимый звук, похожий на вздох ветра в прибрежных камышах, и легонько коснулось бархатной мордой одного из самых узловатых корней, которые уходили глубоко под землю, напоминая когти гигантского зверя.       Сразу после этого видение начало таять. Серебряный контур становился прозрачным, истончался, пока окончательно не превратился в легкое, едва заметное марево. Лошадка исчезла, оставив после себя лишь резкий, бодрящий запах озона и едва ощутимое тепло, которое на мгновение согрело омеге кончики пальцев. Тэхён остался один перед лицом древнего стража, зная, что ключ к спасению — прямо здесь, под его ногами.

***

      Оранжерея встретила Намджуна удушливым, осязаемым саваном из пыли, сырой земли и горького, въедливого аромата увядания. Когда-то это стеклянное королевство было пульсирующим сердцем поместья, драгоценным сосудом, залитым солнечными лучами и благоуханием редких цветов. Сокджин ухаживал за ними с такой трепетной нежностью, словно в каждом хрупком лепестке теплилась крошечная, беззащитная душа. Но в день, когда их мир раскололся, Намджун собственноручно запер тяжёлые створки — не мог вынести зрелища того, как умирает то, что любил Сокджин, но и позволить кому-то другому, даже самому себе, коснуться этих растений он был не в силах. Теперь здесь воцарилось запустение, ставшее отражением выжженной пустоты в его собственной груди. Пожухлые, безжизненные стебли лиан свисали мертвыми змеями, а затянутые пылью стекла крыши едва пропускали скудные, кровоточащие нити багрового заката.       Намджун лихорадочно мерил пространство шагами, и его тяжёлые сапоги давили сухую листву, рассыпающуюся в прах. Пальцы судорожно, до белизны в костяшках, комкали злосчастное письмо, а плечи вздрагивали от внутреннего озноба. Он то замирал, впиваясь взглядом в двери и безмолвно моля небо, чтобы створки распахнулись, то в ужасе желал, чтобы они навеки остались закрытыми. Сердце билось о ребра с такой неистовой силой, что каждый вдох отзывался в лёгких острой, почти осязаемой физической болью.       — Это безумие… — сорвалось с его губ надтреснутым шепотом. Голос, обычно рокочущий сталью и властью, сейчас звучал жалко, как у потерянного в лесу ребенка, — Это просто жестокая, изощрённая шутка. Он не придет. Никогда.       Внезапно тяжёлые створки входных дверей со стоном и протяжным скрипом разошлись. Намджун оцепенел. Он не мог даже шелохнуться, боясь, что любой вдох разрушит этот хрупкий морок. Но тишину прорезал звук шагов — мягких, неспешных, до боли знакомых, выбирающих искрами из его измученной памяти. Медленно, затаив дыхание, альфа обернулся.       Сокджин почти не изменился. Лишь черты лица стали острее, словно высеченные из драгоценного камня, а в глубине глаз поселилась затраченная печаль. Омега остановился, обводя взглядом мертвые заросли некогда прекрасного сада, и его губы тронула болезненная улыбка.       — Ты совсем не заботился о них, Намджун. — Негромко произнес он. Этот голос — бархатный, теплый, бесконечно родной прошел сквозь альфу очищающим и одновременно убивающим электрическим разрядом, сдирая последние лоскуты его самообладания.       Ким рванулся вперёд, споткнулся о поваленную мраморную вазу, но даже не ощутил столкновения. Его лицо исказилось в невыносимо диком коктейле из обожания, иссушающей вины и ослепляющего облегчения.       — Джин… — выдохнул он, и в этом единственном имени, сорвавшейся с губ как молитва, уместилась вся его жизнь.       Они не бросились друг к другу. Между ними пролегла невидимая, но неодолимая пропасть, заполненная годами тишины, наслоениями лжи и взаимной, выпестованной болью. Сокджин стоял неподвижно, его тонкие пальцы бесцельно перебирали кружевной манжет рукава, а взгляд блуждал по серым скелетам растений. Он выглядел невыносимо хрупким в этом полумраке, но в этой хрупкости Намджун в очередной раз узнал закаленную сталь — прочную, неразрушимую гордость.       — Спустя столько лет… ты сохранил её, — хрипло выдал Намджун, не в силах оторвать глаз от сияющего шелка, который так правильно и так мучительно красиво облегал эти острые плечи и тонкую, осиную талию.       До той роковой ночи Намджун жил лишь предвкушением. Он грезил о секунде, когда после оглушительного шума свадебного пира двери их покое захлопнутся, отсекая весь мир, и он останется наедине со своей Вселенной. Сокджин был для него был не просто омегой — он был самим смыслом пульсации крови в его жилах. Альфа ждал их первой брачной ночи как священного таинства, представляя, как его дрожащие пальцы будут бережно освобождать это драгоценное тело от плена шелка, как он будет вдыхать сводящий с ума аромат лаванды и шептать в самые губы, что отныне и до последнего вдоха они — неделимое целое.       «Мой… Только мой. Навсегда… на всю жизнь». — Набатом било в его висках тогда.       Он строил планы, как возведет вокруг Сокджина неприступную крепость, где не будет места ни тени горя, ни капле боли. Омега был его единственной истиной в мире, насквозь пропитанном предательством и ложью. И осознание того, что Сокджин сберег эту рубашку, что не предал её огню, не растоптал память об их похороненном счастье, причиняло Намджуну режущую боль. Этот шелк был свидетелем того, как он сам, своими руками, обрушил их общее небо на землю.       В голове в мгновенье ока пронеслись кадры того, как ярость, подогреваемая древней враждой, выжгла в нем все человеческое. Как он смотрел на Сокджина сквозь кровавую пелену ненависти предков, видя в нем лишь клеймо вражеского рода, и в упор не замечая, что перед ним стоит его собственная Жизнь. Теперь, глядя на эти беззащитные плечи, Намджун чувствовал себя палачом, который внезапно, у самого эшафота, осознал: он собственноручно казнил единственное, ради чего стоило встречать рассветы.       Альфа сделал шаг — первый и бесповоротный. Он уничтожил последние дюймы разделявшего их проклятого пространства, ворвавшись в личную зону Сокджина с первобытной решимостью. В ту же секунду его окутало знакомое, сводящее с ума тепло, которое он тщетно пытался вытравить из памяти. В его сознании, перекрывая шум крови в ушах, набатом зазвучали слова клятвы, которую он так и не произнес тогда у алтаря, но которые выжег на изнанке своего сердца без возможности стереть: «Я — твой. До последнего удара пульса. До последнего вздоха. Навеки только для тебя одного».       Сокджин почувствовал, как в его легкие, истосковавшиеся по жизни, ворвался до боли родной аромат предгрозового неба и холодного железа. Это был запах бури, способной стирать города с лица земли, но сейчас эта стихия смиренно замерла перед ним, боясь шелохнуться. Когда Намджун склонился ниже, почти касаясь горячими губами его виска, и глубоко, до судорожного вдоха, втянул аромат кожи омеги, тот зажмурился. Его рука, ведомая невидимыми нитями старой, неистребимой привязанности, сама собой дернулась вверх. Тонкие пальцы замерли в считанных миллиметрах от лица альфы. Он до крика в душе хотел коснуться этой острой, как лезвие, скулы, желая стереть тень суровости и многолетней боли с прекрасного лица, но в последний момент одернул себя. Пальцы мелко задрожали в воздухе и бессильно опали, сминая драгоценный шелк сорочки. Имел ли он, изгнанник и призрак, право касаться своего бога после того, что их разделило?       Внутри омеги все содрогалось от невыносимой, но такой сладкой боли. Происходящее казалось зыбким, предсмертным сном — одним из тех жестоких обманов сознания, что терзали его в лесной глуши. Ему было больно за каждое мгновение их трех с лишним тысяч дней одиночества, и одновременно радостно до безумия чувствовать кожей живое тепло Намджуна. Открыть глаза было страшно: вдруг ему показалось и он снова столкнется с ледяными молниями, что окончательно обратят его в пепел? Были ли он готов умереть снова от одного лишь взгляда? Даже если он будет полон ненависти?       Да. Однозначно — да.             Сокджин распахнул глаза, подставляя сердце под возможный смертельный удар, но… утонул. Серый взгляд Намджуна, напоминающий сейчас грозовое небо над долиной, был полон такой сокрушительной, первобытной мощи, что у омеги подкосились колени. Там не было льда и острых шипов брезгливости. Там бушевал шторм из запоздалого раскаяния, нечеловеческой тоски и того самого абсолютного обожания, которое когда-то заставляло Сокджина чувствовать себя центром мироздания.       — Я так долго ждал этого грозового неба над собой. — Выдохнул он, и этот полушепот заставил Намджуна вздрогнуть.       Крупные, горячие слезы наконец сорвались с ресниц омеги, оставляя влажные дорожки на бледных, как мрамор, щеках. Сокджин задрожал в беззвучном рыдании, и Намджун, не выдержав этой хрупкости, собственническим жестом обхватил его талию, притягивая к себе так близко, что два сердца начали биться в один неровный такт.       — Посмотри на меня, — в голосе Намджуна, обычно разящим сталью, теперь билась неприкрытая, обнаженная мольба. Он осторожно поднял руку и, больше не колеблясь, прижал ладонь к щеке Сокджина, большим пальцем стирая соленые дорожки. — Я думал, что моя душа умерла десять лет назад, — продолжал альфа, склоняясь к самому его лицу. — Но когда я сегодня получил твое письмо… Джин, я не поверил. Я подумал, что это чья-то злая, дьявольски изощренная шутка. Что кто-то решил окончательно добить меня, разбередив рану…       Сокджин внезапно замер. Всхлип застрял в его горле, а слезы перестали катиться. Он медленно отстранился на несколько дюймов, всматриваясь в лицо Кима с нарастающим недоумением.       — Письмо? — переспросил он, и его голос прозвучал надтреснуто и ломко. — Намджун, о чем ты говоришь? Я не писал тебе никаких писем. Я… я не смел. После того, как ты прогнал меня, я дал клятву — никогда более первым не осквернять твою жизнь своим присутствием…       Теперь пришла очередь Намджуна хмуриться. Его ладонь нехотя соскользнула с лица омеги, и он потянулся к внутреннему карману своего пиджака.       — Но как же… — пробормотал альфа, его пальцы задрожали, — Вот оно. Здесь сказано, что ты ждешь меня в оранжерее… и что ты всё ещё любишь меня.       Сокджин побледнел еще сильнее, глядя на конверт, и отрицательно мотая головой.       — Нет, всё было иначе! Это я получил письмо от тебя, Намджун! Где ты пишешь, что осознал свою чудовищную ошибку и умоляешь меня прийти сюда! — Голос Сокджина сорвался, и он дрожащей рукой протянул ответный листок, выхваченный из заднего кармана брюк.       Они замерли, глядя на два лоскута бумаги. Осознание того, что их сокровенное признание — лишь искуссная подделка, ударило наотмашь, сокрушая не только рассудок, но и едва начавших затягиваться сердца. Магия момента разбилась вдребезги, едва клочки бумаги, выскользнув из пальцев, коснулись замусоренного пола. Воздух в оранжерее, мгновение назад пропитанный нежностью, вспыхнул наэлектризованным гневом, а святое облегчение сменилось жгучим, едким чувством стыда: их, двух взрослых, истерзанных жизнью мужчин, развели как наивных и доверчивых детей.             Намджун резко отстранился, его лицо превратилось в гранитную маску, а глаза потемнели, наливаясь тяжелым свинцом — теперь это была не очищающая весенняя буря, а разрушительный, слепой ураган. Сокджин, защищаясь от внезапного холода, сжал губы в тонкую линию и колючим жестом скрестил руки на груди, вмиг превращаясь из нежного омеги в устрашающее приведение прошлого. В этом поместье, кроме них самих, лишь двое знали об их общей боли. Юнги не самоубийца, чтобы решиться на такой жестокий спектакль, а вот…       — Тэхён… — едва слышно выдохнул омега, разочарованно качая головой, — Это его рук дело.       — Глупец… Какой же я никчемный глупец! — прорычал Ким, и в его голосе послышался скрежет ломаемого железа, — Повелся на каракули этого маленького негодяя! Я едва не вывернул душу наизнанку, я готов был упасть на колени перед письмом, которое сочинил ребенок!       Сокджин хмыкнул, но в этом звуке не было тени насмешки — лишь сухая, безжизненная горечь, осевшая на языке пеплом. Он тяжело вздохнул. Вдох походил на последний, предсмертный всхлип человека, у которого внезапно и грубо выбили опору из-под ног. Его раздражение было не яростным пламенем, а колкой ледяной крошкой, впивающейся в самую сердцевину души. Больше всего его ранило не наглое самоуправство мальчишки, а болезненное осознание: Намджун так и не нашел в себе сил позвать его сам. За столько лет он ни разу не наступил на горло своей непомерной гордости, ни разу не попытался пробиться сквозь пелену прошлого, чтобы исправить то, что сам же и разрушил. Вся та надежда, что вспыхнула в сердце Сокджина среди мертвых цветов, все то тепло, в котором он жадно тонул, вдруг показалось краденным, фальшивым и незаслуженным. Счастье, построенное на лжи мальчишки, рассыпалось в прах, оставляя их двоих в еще более глубокой тьме, чем прежде.       Шёлк на плечах, собственный аромат лаванды, что вспыхнул с новой силой в присутствии альфы — все это в одно мгновение обратилось в горькую нелепость. Только что он искренне верил, что Намджун наконец нашел в себе силы разрушить стену молчания, но жестокая правда обожгла: он пришел не на зов собственного раскаяния, а на мальчишескую хитрость. Ему стало невыносимо, до тошноты стыдно за собственную слабость, за то, как стремительно он растаял под этим серым взглядом, принадлежавшим человеку, который так и не решился на первый шаг.       — Ну да, конечно… — голос Сокджина надломился, став тусклым и безжизненным, — Как же я мог забыть, что вы, семейство Ким, пропитаны гордыней до самого костного мозга. Десять лет… и ты бы молчал еще десять, если бы не эта безумная выходка Тэхёна. — Омега резко отвернулся, до боли кусая губы. Он запрещал себе плакать — новые слезы, злые и обжигающие, закипали под ресницами, грозя смыть остатки его достоинства.       — Я… — Намджун осекся. Воздух застрял в горле, превратившись в колючий ком. Правда, брошенная Сокджином, била по самому больному, лишая оправданий. Это многолетнее бездействие, это парализующее высокомерие теперь жгли его самого изнутри, вытравливая остатки былого величия. Не в силах терпеть всю эту смесь чувств, альфа развернулся и пошёл прочь из оранжереи. Сокджин тронулся следом.       Звуки их шагов по мраморным коридорам поместья напоминали удары камней, срывавшихся в бездонную пропасть. Намджун был зол как тысяча чертей. Он задыхался от ярости на племянника, на Сокджина, но больше всего — на самого себя за то, что позволил хрупкой надежде ослепить его разум. Омега шёл позади, чувствуя на своих плечах не шелковую сорочку, а тяжелое, невыносимое клеймо позора, но желание увидеть Тэхёна, сотворившего этот великолепный и одновременно чудовищный спектакль, сейчас было сильнее, чем жажда задушить идущего впереди альфу.       Они вихрем пронеслись через залы и комнаты, и взлетели по винтовой лестницу в башню. Юнги, встретившийся им на пути, в ужасе прижался к стене при виде разъяренного хозяина дома и «призрака прошлого», восставшего из небытия. Не задавая лишних вопросов, он молча метнулся следом, понимая, что назревает буря, способная сровнять Мунакр с землей.       — Если он думал, что этот фарс поможет примирению, то он глубоко и трагически ошибся! — бросил Намджун через плечо, приблизившись к двери комнаты Тэхёна.       Сокджин до белизны сжал кулаки. Внутри него бушевал пожар, и он едва удерживал себя от того, чтобы не начать колотить Кима прямо здесь за его непробиваемое упрямство и эту вечную, проклятую стену между ними.       Не медля ни секунды, альфа обрушил на дверь удары такой сокрушительной силы, что казалось, само древнее основание Мунакра содрогнулось от его ярости. Его рык, в котором диким зверем взвыли унижение, загнанный гнев и выжженные остатки нерастраченной боли, эхом разнеслись по башне.       — Тэхён! Открывай немедленно! — кричал Намджун, и синие вены на его шее вздулись от запредельного напряжения. — Если ты сейчас же не откроешь, клянусь всеми богами, я разнесу эту дверь в щепки!       Сокджин стоял позади, превратившись в натянутую тетиву. Лицо его было бледным, как у покойника, а взгляд — колючим и ледяным. Его раздражала эта безобразная сцена, раздражал этот неуправляемый альфа, но сильнее всего его ранила собственная, непростительная слабость, заставившая на миг поверить в невозможное чудо.       По ту сторону двери, сквозь панический шелест шагов, донесся испуганный и дрожащий голос Чимина:       — Сэр Намджун! Пожалуйста… умоляю вас! Тэхёну совсем нездоровится! У него страшный жар, он едва забылся сном. Ему нужен покой, хотя бы до утра! — молил Пак, лихорадочно мечась по комнате и не зная куда деться от этого громоподобного напора.       — Нездоровиться? — Намджун издал короткий, ядовитый смешок. — У него хватило здоровья и дьявольской наглости, чтобы провернуть самую мерзкую аферу в моей жизни! Считаю до трех, Чимин. Раз! Два…       Послышался сухой скрежет ключа в замочной скважине. Чимин, бледный, как полотно, с расширенными от немого ужаса глазами, приоткрыл дверь лишь на узкую, беззащитную щелку, преграждая путь своим хрупким телом. Он все еще пытался играть свою роль, кусая губы и дрожа от паники.       — Пожалуйста, он спит, он очень слаб… — прошептал Чимин, мысленно умоляя Тэхёна простить его за то, что не смог сдержать этот сокрушительный ураган.       Альфа даже не дослушал — с силой толкнул дверь плечом, едва не сбив Пака с ног, и яростным вихрем ворвался в покои. Сокджин вошел следом, его взгляд мгновенно зацепился за кровать под тяжелым балдахином, где под горой одеял угадывался неподвижный силуэт. Юнги так и остался стоять на пороге, застыв между трясущимся Чимином и разгневанным другом.       — Хватит претворяться! Вставай и отвечай за то, что ты натворил! — взревел Намджун, подлетая к ложу и одним резким, пренебрежительным движением срывая расшитое серебром одеяло, тут же отбросив его в сторону.       Чимин зажмурился, втянув голову в плечи и готовясь к худшему. Под одеялом было пусто, лишь несколько искусно подложенных подушек создавали видимость человеческого тела. Постель была холодной, а распахнутое настежь окно впускало в комнату ледяной ветер, который бесцеремонно трепал занавески и насмехался над всеми присутствующими в спальне.       Намджун застыл, словно пораженный молнией. Ослепляющая ярость в его глазах мгновенно сменилась мертвенным оцепенением. Он медленно, с трудом поворачивая голову, перевел взгляд на Чимина, который уже не скрывал беззвучных, горьких слез.       — Где он? — голос Кима стал пугающе тихим, что было гораздо страшнее его недавнего крика. — Чимин… отвечай мне. Куда ушёл Тэхён?       Омега едва не рухнул на колени, закрыв лицо дрожащими руками. Юнги, до этого неподвижно стоявший в проеме, инстинктивно подался вперед и подхватил Чимина, давая ему опору.       — Он ушел…в лес, — шмыгая носом и задыхаясь от страха, прошептал Пак, так и не посмев поднять глаз на Намджуна.       Ким резко обернулся к распахнутому окну, глядя в черную, бездонную пасть леса. Последние капли гнева испарились, уступая место первобытному, леденящему душу страху за единственного близкого человека, который у него остался. Солнце уже окончательно спряталось за горизонт, позволяя темно-синему бархатному одеяло ночи укрыть все небо. И луна… огромная, сияющая, какой не была никогда прежде, бросала на израненную землю свои призрачные, серебряные лучи, словно указывая путь в неизвестность.

***

      На берегу ручья воздух был пропитан тяжелым, металлическим запахом крови, а тишину в клочья разрывал яростный лязг клинков. Чонгук сражался, как раненный, загнанный в угол, но не сломленный зверь. Каждое его движение было молниеносным росчерком, продиктованным первобытным инстинктом самосохранения и той безумной, выжигающей изнутри тревогой за Тэхёна, который сейчас, одинокий и напуганный, пробивался сквозь враждебную чащу.       Одежда альфы превратилась в некоторых местах превратилась в лохмотья, сквозь разрывы ткани темнели глубокие порезы, а в груди бушевал пожар, мешающий дышать. Силы были чудовищно не равны. В какой-то момент на него навалились сразу трое, ломая сопротивление и заставляя опуститься на одно колено в холодную грязь. Чонгук чувствовал, как цепкие, грубые пальцы впиваются в его плечи, пытаясь прижать к земле, а чье-то колено с хрустом уперлось в позвоночник, вышибая дух.       «Только бы Хосок не настиг его… только бы Тэ успел». — единственная мысль билась в его сознании раненой птицей. Чонгук понимал: против десятка элитных головорезов брата у него нет и тени шанса, но сдаваться не собирался. Он готов был зубами вгрызться в глотку любому, кто посмеет ступить в ледяную воду ручью вслед за его принцем.       — Хватит сопротивляться, Чонгук! — прохрипел один из верзил, с силой заламывая ему руки за спину. — Ты же знаешь, Хосок не прольет твою кровь, но и пощады предателю не будет. Смирись, так будет лучше для всех.       И в этот момент лес будто оцепенел. Даже вода в ручье, казалось, замедлила свой бег, превращаясь в густое зеркало. Чонгук на мгновение решил, что сознание покидает его, но нет… Из непроглядного сплетения кустарников донесся низкий, утробный рык. В этом звуке не было ничего от обычного волка или медведя — в нем рокотала сама бездна, заставляя кровь застывать в жилах. Нападавшие замерли, испуганно переглядываясь, и хватка на плечах Чонгука ослабла.       Из тени медленно, пугающе уверенной походкой вышел огромный угольно-черный пес, чей размер внушал суеверный ужас. Его шерсть стояла дыбом, а янтарные глаза опасно полыхали в сумраке, словно две искры из преисподней. Он не лаял — он шел на людей Хосока, и от каждого его шага по земле, казалось, расходилась едва уловимая вибрация. Головорезы, еще секунду назад упивавшиеся своим превосходством, в ужасе отпрянули. Чонгук, тяжело дыша и прижимая ладонь к сочащемуся кровью боку, взглянул на незваного гостя, тут же узнавая того самого пса, что чуть ли не набросился на него, защищая Тэхёна у границы леса. На мгновение их взгляды встретились, и в глубине зрачков животного Чон прочитал не ярость, а приказ. Четкий, как удар меча: Беги за ним.       Чонгук не стал ждать. Понимая, что этот шанс — дар самой судьбы, он рывком вскочил на ноги и бросился через ручей, игнорируя протестующий крик своих израненных мышц. За его спиной раздался первый, яростный лай — один из наемников попытался ринуться вдогонку, но пес мгновенно вырос перед ним, обнажая свои чудовищные клыки. Животное стояло живой стеной, и стоило кому-то сделать шаг, как он начинал злобно скалиться, издавая звук, больше похожий на рык разъяренного льва, чем собаки.       Альфа летел сквозь мрак, ориентируясь по едва заметным вмятинам копыт жеребца Хосока, и внезапно осознал страшное: Тэхён, ослепленный паникой, свернул не туда. Он заблудился. Сердце в груди Чонгука зашлось в бешенном, неровном ритме: «Только бы успеть. Только бы брат не нашел его первым». Рана в боку саднила, пульсируя огнем, но эта физическая боль была ничем по сравнению с тревогой, сжимавшей горло. Выскочив к поваленному стволу дерева, перегородившему путь, Чонгук резко остановился. Тишина леса давила на уши, он закрыл глаза, отсекая лишние шорохи, и сделал медленный, предельно глубокий вдох. Среди запахов сырой коры, прелой хвои и мокрой земли он лихорадочно искал ту единственную, призрачную нить, что связывала их души. И он нашёл её. Тонкий, едва уловимый, но сводящий с ума шлейф жасмина.       — Рядом… — прохрипел Чонгук, сжимая челюсти от очередного болезненного покалывания в боку.       Внезапно воздух над его головой дрогнул. Чонгук инстинктивно пригнулся, но тут же расслабился, когда знакомая тень снова скользнула над его плечом. Его верный ястреб, его глаза в небесах, спикировал вниз. Птица вела себя необычно: вместо того, чтобы кружить в вышине и оглушать лес своим криком, она летела почти у самой земли бесшумным призраком, искусно лавируя между стволами и указывая путь туда, где среди корней и теней скрывалась его жизнь.       — Веди мне к нему… — выдохнул Чон, и на окровавленных губах расцвела слабая, полная болезненного облегчения улыбка.       Ястреб не взмыл вверх, а продолжил свой низкий, почти стелющийся полет, указывая путь к древнему дубу. Чонгук бросился следом сквозь колючие ветви, мысленно ликуя: Тэхён справился, он нашел дорогу, он не пропал в бездонной пасти леса. И вот, сквозь изумрудную гущу вечнозеленых кустов, он увидел его. Омега стоял лицом к величественному дереву, но мгновенно обернулся, уловив чужое присутствие. Вспышка ужаса отразилась в его глазах, и Тэхён в панике попятился, вжимаясь лопатками в грубую кору дерева.       — Тэхён! — позвал Чонгук, едва сдерживая рвущийся из груди хрип.       Омега вскрикнул, его тело напряглось, готовое к последнему, отчаянному бегству. Но когда из густых теней выступила знакомая, родная фигура, он на мгновение лишился дара речи, оцепенев от шока.       — Чонгук? О боже, ты пришел… Ты в порядке! — Голос Тэхёна дрогнул, и он, не разбирая дороги, бросился на встречу альфе, врезаясь в него всем телом, отчаянно и жадно обхватывая руками за шею, словно пытаясь убедиться, что это не очередной лесной морок. Чонгук невольно зашипел, когда Тэхён задел его раненый бок, и омега тут же отпрянул, с замиранием сердца вглядываясь в его бледное лицо.       — Ты ранен? Чонгук, нет… — Дрожащие пальцы Кима принялись лихорадочно, но осторожно ощупывать плечи и грудь альфы, но когда он коснулся горячей, липкой влаги на боку, то в ужасе одернул руку. Его пальцы, окрашенные в густой алый цвет, заставили мир вокруг пошатнуться. Тэхён готов был завыть раненым волком, захлебываясь в собственной беспомощности и страхе за этого невыносимого человека. — О боже… нужно срочно её перевязать! — В панике зашептал он, забыв в эту секунду и о кланах, и о ожерелье, и о проклятье.       — Тише, тише… это всего лишь царапина, — Чонгук перехватил его запястья, с силой прижимая его ладони к своей груди, туда, где бешено колотилось сердце. — Нам нужно скорее найти ожерелье, иначе Хосок…       Словно в подтверждение его слов, издалека, сквозь тишину Мунакра, донеслось яростное ржание коня. Хосок был близко — его гнев ощущался в самом воздухе, ставшем тяжелым и наэлектризованным.       — Сюда, — Тэхён мертвой хваткой вцепился в его руку, указывая на тайный зев в корнях, открытый серебряной проводницей. — Быстрее, пока нас не увидели!       Они нырнули в прохладную темноту подземелья, скатившись вниз по небольшому склону из прелой листвы в тот самый миг, когда черный жеребец Хосока вылетел на прогалину. Тэхён упал на колени, пачкаясь в черноземе, но тут же вскочил, помогая подняться Чонгуку. Альфа болезненно скривился, прижимая ладонь к боку, и Тэхён почувствовал, как внутри него все леденеет. А если рана глубже, чем говорит альфа? Если он потеряет сознание здесь, в этой темноте?       Ким действовал в каком-то безумном приступе, ведомый лишь одним инстинктом — защитить и исцелить то, что стало ему дороже собственной жизни.       — Не двигайся, — прерывисто приказал он и одним резким движением сбросил тяжелый, мешавший плащ. Пальцы дрожащие от волнения за жизнь этого негодника, вцепились в подол собственной тонкой рубашки. С сухим, резким треском, прозвучавшим в тишине как выстрел, он оторвал длинную полосу ткани.       Подойдя вплотную к Чонгуку, Тэхён решительно потянул края его пропитанной кровью рубахи наверх. На мгновение у него перехватило дыхание — вид крепкого, поджарого торса, покрытого сетью свежих ссадин и синяков, заставил сердце пропустить удар, но он тут же подавил в себе вспыхнувшее смущение: сейчас на кону стояло слишком многое.       Рана на боку зияла уродливым разломом — не смертельная, но глубокая и капризная. Кожа в этом месте была тонкой, чувствительной, и Тэхён видел, как каждая мышца на животе Чонгука вздрагивает от боли под его взглядом. Кровь, густая и ярко-алая, продолжала свой медленный бег, крупными каплями скатываясь по коже и исчезая за поясом брюк. Тэхён закусил губу, стараясь не выпустить стон отчаяния, и осторожно прижал импровизированный бинт к кровоточащей плоти.       — Чонгук, потерпи еще немного… — выдохнул Тэхён, и его голос в тесной, пахнущей сырой землей пустоте подземелья прозвучал как надтреснутая молитва. — Обещаю, как только все это закончится, мы выберемся отсюда и немедленно найдем лекаря. Только держись, пожалуйста.       Чон мгновенно стиснул зубы до скрежета, сдерживая рвущийся наружу стон. Его пальцы инстинктивно, в поисках опоры, впились в плечи Тэхёна, сминая ткань рубашки.       Аккуратно, едва дыша и стараясь не причинять лишних страданий, Тэхён начал обматывать ткань вокруг напряженного торса альфы. Его ладони скользили по горячей, влажной от испарины коже, а пальцы то и дело задевали рельефные, перекатывающиеся мышцы. Каждый такой мимолетный, почти случайный контакт отзывался у обоих внизу живота тягучим, плавящим нутро теплом, которое они отчаянно и безнадежно пытались игнорировать среди окружающего их хаоса.       Затянув тугой узел и надежно фиксируя повязку, Тэхён медленно поднял взгляд. Он тут же столкнулся с черным, ожигающим омутом глаз Чонгука, в которых сейчас плескалась такая нескрываемая, обнаженная благодарность и чистое обожание, что у омеги перехватило дыхание.       — Спасибо, — хрипло, почти неузнаваемо произнес Чонгук.       Альфа накрыл ладонь Тэхёна своей, всё ещё прижимая её к своему боку, словно это прикосновение исцеляло его лучше любых лекарств и бинтов. В этот миг они оба преступно забыли, что прямо над их головами, за толщей древних корней и вековой пыли, рыщет Хосок со своими цепными псами, готовый обрушить на них всю свою ярость.       — Мы найдем ожерелье, — прошептал Ким, тщетно пытаясь вернуть себе твердость голоса и унять дрожь в коленях. — Мы найдем его и остановим проклятие. Вместе, Чонгук.