Принц Луны

      Солнце поднималось с осторожностью искусного вора, будто не решалось сразу вступить в свои законные права, но уже протягивало свои лучи с намеренностью украсть темноту. Небо на востоке светлело тонкой полосой перламутра, а трава под ногами превратилась в россыпь серебряной росы. Ночь, подобно поверженному, но гордому зверю, неохотно отступала, цепляясь когтями за густые тени деревьев и выступы камней.       Когда они достигли границы леса, утыкаясь в каменную ограду территории Ким, сердце Тэхёна забилось в лихорадочном ритме, словно птица в руках охотника. Тревога жгла его изнутри, он молил небеса, чтобы обитатели дома еще крепко спали, избавляя его от унизительной необходимости изобретать лживые оправдания своего столь раннего появления. У каменной кладки, проросшей мхом, Тэхён замер, и грудь его тяжело вздымалась.       — Всё. Дальше я сам, — сказал он, не оборачиваясь.       — Разумеется, — тут же отозвался Чонгук, а в его голосе сквозило то лукавое смирение, за которым скрывается абсолютное непокорство.       Тэхён, стараясь не выдавать дрожи в пальцах, ухватился за край ограды, но не успел он поставить ногу на каменный выступ, как Чонгук оказался непозволительно близко. Тепло его тела ощущалось даже через слой одежды.       — Подожди, — голос альфы стал тише, почти превратившись в шепот. Не дожидаясь согласия, он подставил сомкнутые ладони под стопу Кима, — Здесь скользко, я не позволю себе, чтобы твое прекрасное личико встретилось с землей.       — Я не фарфоровое изваяние из Флоренции, — фыркнул Тэхён, однако наступил на его руки, ощущая их пугающую силу. — И перестань на меня так смотреть. У тебя вид, будто ты белены объелся и теперь видишь ангелов.       — Почти угадал, — просиял Чонгук, — Только ангел один, и он почему-то на меня ворчит.       Тэхен, сделав вид, что ничего не слышал, перемахнул через ограду и, оказавшись на своей территории, сразу же принял величественный вид, поправляя одежду.       — Спасибо, — быстро и тихо сказал он, надеясь, что Чонгук его слышит. — А теперь исчезни. Прямо сейчас, пока не слишком светло, а то твоя физиономия станет главной достопримечательностью висельного столба.       Он уже повернулся в сторону дома и уже хотел было сделать шаг, когда за спиной раздалось шуршание сапог об камень, заставив его похолодеть.       — Чонгук, нет! — чуть ли не вскрикнул он, но было уже поздно. Альфа перемахнул через забор с грацией леопарда и замер рядом, вдыхая утренний свежий воздух.       — Ты что творишь?! — прошипел Тэхён, в панике хватая его за рукав. — Ты с ума сошёл?!       — Возможно, — спокойно ответил тот, пожимая плечами и нахально улыбаясь.       — Тебя увидят и казнят на месте! — Тэхён толкнул его обратно к ограде, словно тот мог волшебным образом пройти сквозь неё и испариться в лесной чаще. — Дядя встаёт с рассветом. А Юнги… Юнги ещё раньше!       — Значит, у нас есть несколько минут, — невозмутимо сказал Чонгук, не поддаваясь ни на шаг. — И я не собираюсь тратить их на прощание через забор — это унизительно.       — Это безопасно! — Тэхён в отчаянии толкнул его в грудь, надеясь пробудить в нем остатки благоразумия.       — Скучно, — парировал он, даже не шелохнувшись.       Они начали тихую, отчаянную возню. Тэхён толкался, шипел проклятия и сулил кары небесные, а Чонгук лишь довольно жмурился, будто его не выпроваживали, а ласкали. В конце концов Тэхён, окончательно потеряв терпение, прижал его спиной к холодному камню, упираясь руками в его грудь.       — Ты. Просто. Невозможен. — процедил омега сквозь зубы.       — А ты удивительно красив, когда пытаешься быть грозным, — выдохнул Чонгук. — У тебя родинка на носу забавно подергивается. Знаешь, как это очаровательно?       Тэхён замер. Гнев наткнулся на непробиваемую стену этой глупой и внезапной нежности. Он смотрел в глаза Чонгука и видел там своё отражение — растрёпанное и возмущённое, но живое. Воздух между ними сделался густым и терпким, как выдержанное вино. Руки Тэхёна всё ещё покоились на груди Чонгука, и он чувствовал, как гнев медленно перегорает, превращаясь в нечто иное — в томительное ожидание.       Рассветные лучи коснулись бледного лица омеги, золотя кожу, которая ещё минуту назад казалась лунным мрамором. Чонгук впивался взглядом в каждую черту: в созвездия родинок, в трепет длинных ресниц и в губы, застывшие в немом вопросе. Запах жасмина, исходивший от Тэхёна, в этот миг стал невыносимо острым, пьянящим сильнее любого эликсира.       Мысль к Чонгуку пришла опасно ясно.       Вот бы сейчас…       Он подался вперёд, совсем немного, его взгляд не открывался от чужих, но манящих губ, а улыбка на мгновение сменилась выражением такого искреннего, мучительного желания, что Тэхён едва не подавился воздухом.       «Ну же, сделай это, и я лично сдам тебя дядюшке», — подумал Тэхён, но не шелохнулся. Он, вопреки своему разуму, тоже ждал.       Однако Чонгук, не смотря на свою репутацию наглеца, медленно выдохнул и прислонился затылком к камню, при этом выглядя как человек, который только что добровольно отказался от глотка воды в пустыне.       — Ты… — Альфа осекся и горько усмехнулся. — Ты опаснее любого клинка, знаешь об этом?       Тэхён моргнул, возвращаясь из забытья, и поспешно отступил, пряча пылающие щеки.       — Уходи, если тебя кто-то увидит, то у нас будут большие, нет… огромные проблемы.       — Я притворюсь статуей, — усмехнулся Чон.       — О, не обольщайся, — Тэхён изо всех сил старался вернуть себе маску безразличия. — Дядя сделает из тебя чучело для сада гораздо быстрее.       Чонгук ни капли не обиделся на очередную язвительность. Вместо ответа он по-хозяйски взял его под локоть, увлекая на каменную дорожку, ведущую к парадному входу.       — Что ты делаешь?! Я собирался пробраться через окно! — Тэхён в ужасе округлил глаза.       — Где ваше воспитание, мессир Ким? — лукаво спросил Чонгук. — Благородным господам не пристало лазить по деревьям, подобно воришкам. Вы — законный обитатель этого палаццо, так входите же в него с достоинством.       — Ты хочешь моей гибели!       — Я лишь хочу проводить своего господина до порога, — просто ответил он, пожимая плечами как ни в чём не бывало.       Они шли неспешно, будто это было обычной утренней прогулкой по саду, и что если их заметят вместе, то ничего страшного не случится. Тэхён вздрагивал от каждого шороха, прислушивался к каждому звуку и оборачивался по сторонам, в то время как альфа совершенно не заботился о том, что находится сейчас на чужой территории, где его совсем не жалуют.       — Если что… — прошептал он, — Я скажу, что ты хотел меня похитить.       — Я сочту это за величайший комплимент моей доблести, — усмехнулся Чонгук.       — Ты самоуверен до безобразия, — пробормотал Тэхён.       Парадная дверь выросла перед ними слишком быстро. Омега мысленно молился, чтобы по ту сторону никого не оказалось.       — Всё, — Тэхён остановился. — Дальше нельзя.       Чонгук неохотно отпустил его руку, и омега тут же отвернулся, хватаясь за металлическую резную ручку и осторожно приоткрывая дверь.       — Эй, Принц Луны.       Он обернулся. Чонгук уже стоял на нижней ступеньке, наполовину скрытый утренней тенью, и смотрел так, будто отпускать омегу всё ещё было физически трудно.       — Я присматриваю за тобой, — сказал он негромко без прежней смешинки в голосе. — Даже если ты этого не заметишь.       Тэхён хотел что-нибудь ответить — язвительное и колкое, чтобы не выдать, как сильно эти слова его задели, но не успел. С лёгким хлопком крыльев на каменные перила опустился ястреб. Птица сложила крылья, гордо выпрямилась и склонила голову набок, внимательно разглядывая омегу жёлтым, умным глазом.       — Через него, — Чонгук кивнул на птицу. — Если что-то случится, то он быстро найдёт меня.       — У тебя, смотрю, всё продумано, — тихо буркнул Тэхён, но уголки его губ предательски дрогнули.       Чонгук усмехнулся — коротко, почти нежно.       — Не сомневайся. — Альфа сделал ещё один шаг назад, — И не делай глупостей без меня. — А потом, поклонившись, развернулся и бесшумно ушёл, унося за собой их ночное приключение.       Ястреб задержался ещё на мгновение, словно подтверждая обещание, затем взмыл в воздух и исчез за крышами. Тэхён остался один. Сердце всё ещё билось слишком быстро, как будто за ним и правда теперь кто-то присматривал.       Оказавшись в особняке, Тэхён облокотился на дверь, стараясь унять колотящееся сердце и стереть с лица остатки той глупой полуулыбки, которую невольно вызвал Чонгук. В холле царил предутренний полумрак, воздух был неподвижен, и омеге на мгновение показалось, что он в безопасности.       — Ты бы хоть пыль с колен отряхнул, — голос раздался где-то в глубине холла так неожиданно, что Тэхен подпрыгнул на месте. Из тени вышел Юнги, оглядывая омегу с ног до головы с какой-то странной усмешкой и недобрым, как ему показалось в слабом освещении, огоньком в глазах.       — Юнги! — Тэхён прижал ладонь к груди, стараясь унять панику.       — Совсем тебя жизнь ничему не учит, да? Упрямый как и Намджун, — Мин беззвучно подошел ближе.       Тэхён почувствовал, как к горлу подкатывает холод. Если Юнги сейчас расскажет все дядюшке, то тот его церемониться с ним больше не будет — закроет в башне и не позволит и носа высунуть наружу, а это значит, что омега точно ничего не сможет сделать с проклятьем, которое вот-вот настигнет долину.       — Юнги, пожалуйста, сейчас не время нотаций, — голос его дрогнул, хотя Тэхён старался звучать увереннее, мысленно проклиная Чона за то, что именно из-за него он сейчас находится в таком положении.       — Тэхён, если бы я хотел прочитать тебе нотацию, я бы сделал это, пока ты ещё висел на заборе или же обжимался с Чоном, — Мин горько усмехнулся.       — Я с ним не… — начал было Тэхён, но из-за негодования и смущения не смог закончить свою мысль.       — Я не выдам тебя, Намджун ничего не узнает. Ни о твоих ночных прогулках, ни о том, из-за кого ты искры сейчас пытаешься спрятать в своих глазах.       Тэхён оцепенел. Ожидание удара сменилось полным дезориентирующим шоком.       — Что? Но… Юнги, почему? — Ища в заявлении альфы хоть какой-то подвох, Ким нахмурился.       Юнги посмотрел в окно, где небо уже окончательно налилось золотом, вытесняя перламутр. Его лицо в этом свете казалось вырезанным из слоновой кости — строгим и бесконечно усталым.       — Потому что эта вражда прогнила раньше, чем мы с тобой родились, — негромко сказал он. — Потому что я слишком долго смотрел, как люди убивают в себе живое ради мертвых традиций. И если ты нашел способ дышать в этом склепе, я не буду тем, кто перекроет тебе воздух. — Он снова перевел взгляд на Тэхёна, и в его глазах блеснуло нечто похожее на печальное понимание. — Иди к себе. Умойся холодной водой и избавься от этого хвойного запаха. Члены семьи Чон, может, и негодяи, но, судя по той улыбке, с которой он на тебя смотрел, этот конкретный экземпляр готов сдать себя на милость врага за один твой взгляд.       Тэхён стоял, поражённый, не зная, как реагировать на эту внезапную милость. Любой бы на месте Юнги в первую же сообщил о предательстве племянника.       — Юнги… спасибо.       — Не благодари, — Юнги уже отвернулся, направляясь к лестнице. — Просто в следующий раз, когда пойдешь на свидание, выбирай обувь потише. Твои каблуки по гравию звучат как кавалерийский полк.

***

      Тэхён очень устал, но отдыхать у него совсем не было времени. Он чувствовал себя загнанным в угол: где найти лунное ожерелье? Как именно он должен остановить проклятье? Омега перечитал книгу уже несколько раз, но никаких ответов в ней не нашёл. Неужели они все… погибнут? Нет, он не мог этого допустить. Помимо всего этого в голову лезли мысли, которые сейчас были совсем не к месту, и Тэхён винил себя за это. Винил за то, что его ладони всё еще горели от прикосновения к груди Чонгука. Это ощущение тепла и бешеного ритма чужого сердца было более реальным, чем все стены этой особняка. И, конечно, эта его улыбка. Глупая, неуместная, сияющая улыбка человека, который только что засунул голову в пасть льву и остался в полном восторге от этого.       — Безумец. Абсолютный, неисправимый идиот, — прошептал Тэхён в пустоту комнаты, но в его голосе не было и капли того яда, которым он обычно жалил своих недоброжелателей.       Внезапный стук в дверь заставил его вздрогнуть. Тэхён замер, затаив дыхание. Он знал этот тяжелый, размеренный ритм. Тихо подойдя к двери, он прислонился к ней, вслушиваясь.       — Тэхён, открой. Я знаю, ты там, — голос Намджуна звучал глухо, лишенный привычной командной стали.       Тэхён не пошевелился, и хоть он чувствовал себя виноватым, но на очередные семейные разборки у него нет ни сил, ни времени. Послышался тяжелый вздох, Намджун прислонился спиной к двери, и его голос теперь звучал совсем рядом, будто он шептал племяннику прямо на ухо.       — Я знаю, ты злишься… и имеешь на это право. Я был груб, Тэхён. Резок. Но когда я увидел тебя прошлым утром… — Намджун замолчал на секунду, подбирая слова. — Когда ты вернулся весь в грязи, напуганный, со следами крови на лице… у меня внутри всё заледенело. Я потерял слишком многих, Тэхён. Твоего отца, свою семью… Я потерял… — он запнулся, — всё, что делало этот дом живым. Я просто не вынесу, если с тобой что-то случится. Я рад, что ты вернулся невредимым. Рад, что ты живёшь здесь, с нами. Прости меня…       Тэхён почувствовал, как к горлу подкатил ком. В этой искренности было столько боли, что на мгновение ему захотелось открыть дверь и обнять дядю, но он так и продолжил стоять, прислонившись к двери. По ту сторону Намджун постоял еще немного, надеясь на ответ, но, не дождавшись его, медленно пошел прочь. Однако, отойдя на несколько шагов, он резко остановился.       — Юнги! — его голос громом раскатился по коридору, заставив Тэхёна за дверью сначала вздрогнуть, а затем закатить глаза.       — Да? — Мин появился почти мгновенно, словно соткался из теней, спокойный и как всегда сосредоточенный.       — Кто снова повесил здесь эту чёртову картину?! — Намджун указал на портрет, хмуря брови. — Я велел сжечь её ещё несколько лет назад.       — Я разберусь, — ровно ответил Юнги, хотя в его взгляде промелькнуло абсолютное безразличие. Он уверен, что старший Ким уже через пять минут забудет про эту картину — ему просто нужно было на чём-то выместить свои чувства, не более.       Намджун не стал слушать оправданий — развернулся и стремительно направился к лестнице, громко стуча каблуками сапог по паркету. Юнги, не трогая картину, хмыкнул себе под нос и исчез также быстро, как и появился.

***

      Дом семьи Чон встретил Чонгука не уютом очага, а холодным величием каменных сводов и запахом старого воска. Здесь, в родовом гнезде, которое больше напоминало крепость, каждый шаг отзывался эхом, будто сами стены следили за отпрыском Чонов. Чонгук старался ступать бесшумно, его лицо всё ещё хранило отсвет той блаженной улыбки, с которой он оставил Тэхёна. Он чувствовал себя непобедимым, пока не переступил порог малой столовой.       У камина, в котором едва теплились угли, спиной к двери стоял Хосок. Его фигура, облачённая в строгий чёрный дублет с золотым шитьем, казалась высеченной из базальта. Услышав шаги, глава клана медленно обернулся. Его лицо было пугающе спокойным — та самая «нечитаемость», которая заставляла дрожать даже закалённых в боях наёмников. В этот момент Хосок был до жути похож на их покойного отца: тот же наклон головы, тот же тяжёлый, пронзительный взгляд, видящий человека насквозь.       — Вернулся наконец, — голос Хосока был ровным. — Рассвет уже вступил в свои права, а твоя постель всё ещё хранит холод ночи.       Чонгук почувствовал, как внутри всё сжалось. Паника, которую он успешно подавлял в саду Кимов, вдруг кольнула под рёбра. Он не боялся физической расправы — Хосок любил его, но этот холодный, отеческий авторитет подавлял волю.       — Я не мог уснуть, — Чонгук заставил свой голос звучать уверенно, хотя сердце предательски частило. Он попытался небрежно прислониться к косяку, изображая привычную легкость. — В комнате было душно, мысли о делах клана не давали покоя. Я бродил по лесу, Хосок. Ночной воздух помогает прояснить ум лучше любого вина.       Хосок сделал шаг вперёд. Его движения были ленивыми и одновременно грациозными. Он не сводил глаз с брата, и Чонгук почувствовал себя малым ребёнком, пойманным на краже яблок.       — По лесу, говоришь? — Хосок остановился в паре шагов. Он слегка наклонил голову, и его ноздри едва заметно дрогнули, втягивая воздух. В тишине комнаты этот жест показался оглушительным. Чонгук вдруг осознал свою роковую ошибку. Он так долго был с Тэхёном, так глубоко вдыхал его аромат, что теперь сам насквозь пропитался этим запахом.       — Странные в нашем лесу цветы, — произнёс Хосок, и в его голосе впервые прорезалась тонкая, как лезвие бритвы, ирония. — Обычно там пахнет хвоей, прелой листвой и сырым мхом, но от тебя, Чонгук, веет жасмином. Таким густым и сладким, какой растёт только в одном саду во всей долине.       Чонгук замер, перестав дышать. Ложь рассыпалась в прах, не успев коснуться пола.       — Скажи мне, брат, ты гулял по лесу или ты решил покончить с нашим родом самым изощрённым способом, бросившись в объятия врага? — взгляд старшего стал таким тяжёлым, что Чонгук физически почувствовал, как его продавливает эта тяжесть, как напрягается каждая его мышца, и как быстро бьётся сердце. — Ты пахнешь омегой из дома, который жаждет нашей крови. Ты хоть понимаешь, на какой край бездны ты встал со своей «бессонницей»? — Хосок подошёл вплотную, и теперь в его глазах Чонгук видел не только строгость, но и глубокую, затаённую тревогу.       Чонгук хотел что-то ответить, съязвить или оправдаться, но под ледяным взором брата слова застряли в горле. Его тайна, пахнущая жасмином, теперь была обнажена, и тишина в комнате стала по-настоящему зловещей. Спокойствие старшего было страшнее ярости — оно означало, что тот уже принял решение.       — Ты думаешь, я не вижу, как ты таешь от этого аромата? — Хосок протянул руку и коротким, резким движением поправил воротник рубашки брата, словно смахивая с него невидимую грязь. — Твои глаза блестят той самой глупой радостью, которая погубила нашего старшего брата.       — Хосок, это не то, что ты думаешь… — Чонгук сглотнул, чувствуя, как липкий страх борется в нём с образом Тэхёна, всё ещё стоящим перед глазами.       — О, это именно то, — перебил его Хосок, и его голос стал еще холоднее, как острие рапиры. — Это ведь ты помог сбежать ему, да? Сбивал со следа, путал дорогу? Он был у нас в руках и мы могли вынудить Намджуна отдать нам это проклятое ожерелье, а ты… — старший покачал головой и в его взгляде было столько разочарования.       Чонгук похолодел. Древнее предание о Лунном Ожерелье, спрятанном в чертогах поместья Ким, не было для них сказкой. Это был чертёж их триумфа. Если их семья завладеет артефактом, то получит власть над долиной Мунакра, а род Кимов превратится в пепел истории.       — Ким Тэхён — это не просто омега, — Хосок схватил брата за плечо, и его пальцы сжались подобно стальным тискам. — Он — инструмент. Живая отмычка от сокровищницы, которая сделает нас королями этих земель. — Хосок отступил на шаг, и на его лице промелькнуло нечто пугающе похожее на оскал покойного отца. — Ты так ловко пробрался в их сад, Чонгук. Твоя одержимость этим мальчишкой сослужит нам добрую службу. Я даю тебе приказ: поймай его. Вымани его за пределы охраны Намджуна. Обещай ему звёзды, клянись в вечной любви, используй всю ту нелепую нежность, что сейчас светится в твоём взгляде.       — Хосок, я не могу… — выдохнул Чонгук, чувствуя, как мир рушится. — Ты просишь меня предать его.       — Я прошу тебя спасти наш род! — голос Хосока впервые дрогнул от властного напряжения. — Если ты не приведёшь его к нам, если мы не добудем ожерелье первыми, Кимы используют его, чтобы стереть нас с лица земли. Выбирай, брат: либо ты приведёшь его ко мне как пленника в золотых цепях твоего обаяния, либо я отправлю за ним людей, которые не будут заботиться о сохранности его прекрасного лица.       Чонгук стоял неподвижно. Вкус жасмина на губах внезапно стал горьким, как яд.       — Приведи его сюда, Чонгук, — уже тише, почти ласково добавил Хосок, похлопав брата по щеке. — Используй свою влюблённость как приманку. Сделай это, и долина Мунакра склонится перед нами. А омегу… омегу ты сможешь оставить себе. Как трофей.       Хосок развернулся и вышел, оставив Чонгука в одиночестве среди теней. Альфа посмотрел на свои ладони, которые ещё хранили тепло Тэхёна. Его ночное приключение превратилось в смертельную охоту, где он — загонщик, а единственное существо, заставившее его сердце биться — его добыча.

***

      На кухне особняка пахло так, что даже самый сытый человек на свете вновь станет голодным: ароматы свежего хлеба с розмарином, дичи, томящейся в вине, и терпких специй, привезенных из далеких стран не могли не пробудить аппетит. В самом центре, среди облаков муки и звона медных кастрюль, возвышался Бан Шихёк, и его спокойствию можно было позавидовать — оно могло бы усмирить самый буйный океан, но к сожалению не могло успокоить трепещущее сердце одного омеги.       Тэхён сидел на высоком табурете, подперев голову кулаками. Его аристократическая бледность казалась почти прозрачной, а глаза, обычно полные искристой дерзости, были подернуты дымкой отчаяния.       — Если я не найду его сегодня, — прошептал Тэхён, глядя на то, как повар мерно замешивает тесто, — долине Мунакра придёт конец. Осталось всего несколько часов до полнолуния.       Бан Шихек остановился, вытер руки о белоснежный фартук и внимательно посмотрел на юношу. Его взгляд был добрым, но в глубине зрачков мерцало знание, накопленное поколениями слуг, которые видели больше, чем их господа.       — Ты ищешь ожерелье в пыльных манускриптах и под половицами, Тэхён-и, — мягко сказал повар. — Но магия Мунакра не прячется в сундуках, она всегда на виду.       — О чем Вы? — Тэхён поднял голову. — У меня нет времени на загадки, не сейчас.       — Скажи мне, юный принц, ты когда-нибудь смотрел на ту картину, что висит напротив твоей комнаты?       — Ну… да? — Тэхён нахмурился, вспоминая образ юноши на холсте.       — На ней изображен не просто таинственный незнакомец и лес. Там запечатлен тот самый Принц Луны, который в порыве гнева и разбитого сердца наложил проклятие. Ищи не вещь, Тэхён. Ищи то, на что он указывает.       Тэхён сорвался с места. Не говоря больше ни слова, он вылетел из кухни, едва не сбив Чимина, который направлялся к ним.       — Тэхён, постой! — взмолился Пак, едва поспевая за стремительным другом и совершенно не понимая отчего тот так взбудоражен. — Куда ты?       — Картина… Как я мог быть таким слепцом?! — надеясь, что Юнги не исполнил приказ дядюшки и не сжёг холст, омега бросился вверх по винтовой лестнице. С каждым витком легкие жгло, но надежда придавала сил. Ворвавшись в коридор своей башни, он резко затормозил перед полотном в тяжелой деревянной раме.       Запыхавшийся Чимин, чуть не налетел на Кима, но успел вовремя затормозить каблуками.       — Тэхён, что происходит? — Пак осторожно взял друга за руку, переводя свой взгляд то на него, то на картину.       — Смотри! — прошептал Ким, не отрывая взгляд от картины.       Оба затаили дыхание. Тэхёну показалось, как нежная печальная улыбка коснулась губ Принца, а глаза… они словно смотрели прямо на него с надеждой и верой в то, что именно он сможет всё остановить.       — Пожалуйста, — прошептал он, касаясь кончиками пальцев деревянной рамы, — Дай мне знак. Долина умирает. — Пальцы омеги дрожали от волнения, а сердце панически билось в груди, готовое вот-вот пробить рёбра.       Сначала послышался тонкий, едва уловимый шелест, будто тысячи невидимых листьев затрепетали на ветру. Тэхён отпрянул, когда краски на холсте начали приходить в движение. Туман, рисовавшийся неподвижной дымкой, вдруг поплыл белыми клочьями, а нарисованное небо потемнело, наливаясь глубоким индиго.       Юноша на картине медленно, с величественной грацией, отвел руку от сердца и указал назад, вглубь нарисованного леса. Там, за его спиной, из тумана проступили очертания старого древнего дуба. Его ветви напоминали костлявые руки исполина, тянущиеся к небу, а в самом центре ствола, в глубоком дупле, мерцало мягкое, пульсирующее сияние.       — Дерево… — выдохнул Тэхён.       Принц на картине едва заметно кивнул, и по его губам скользнула печальная улыбка, полная надежды и предупреждения.       — Но как мне его найти? — протараторил свой вопрос омега, боясь что всё вот-вот исчезнет.       В эту же секунду, нарисованный на старых ветвях ястреб, взмыл в воздух с пронзительным криком, от которого Тэхён вздрогнул. Мысль пришла в голову так резко, будто кто-то ударил его по затылку. Конечно же! Кто знает в лесу каждую травинку и каждую веточку? Кто буквально живёт этим лесом и является его частью?       Волшебство начало угасать: туман застыл, листья перестали шелестеть, и холст снова стал лишь старой, потрескавшейся картиной. Ожерелье не было спрятано в их доме или в доме Чонов. Оно ждало в самом сердце древней рощи, там, где уже давно никто не появлялся.       Почти никто…       — Тэхён…? — голос Чимина прозвучал совсем тихо, и в нём слышалась нарастающая тревога. — Ты… ты меня пугаешь. Что ты там увидел? Я не вижу ничего, кроме этого старого портрета.       Чимин невольно отступил на шаг, его плечи передернуло, будто от внезапного сквозняка. Он посмотрел на друга, чьё лицо сейчас светилось какой-то лихорадочной решимостью, а затем снова на картину. Но для Пака холст оставался неподвижным: выцветшие краски, потрескавшийся лак и печальный юноша, который застыл в одной и той же позе столетия назад.       — Как ты не видишь?! — Тэхён обернулся, его глаза блестели. — Он двигался, Чимин! Он указал на старый дуб в глубине леса! Прямо там, за туманной просекой!       Чимин почувствовал, как по спине пробежали колючие мурашки. Чимин взял его ладони в свои — руки Чимина были холодными от волнения, но он сжимал пальцы друга крепко, словно боялся что тот сию секунду помчится в лесную глушь.       — Мой милый Тэ, посмотри на меня пожалуйста, — голос его становился всё более нервным. — Ты хочешь сказать, что мы сейчас побежим в лес искать какое-то дерево? А если это ловушка? Если проклятье специально заманивает тебя туда, где нет защиты? — Его голос дрожал от подступающих слёз.       Тэхён замер, глядя на паникующего друга, в котором было столько любви и желания защитить, что он почувствовал, как к нему самому возвращается почва под ногами.       — Чимин, послушай меня внимательно, — Тэхён накрыл руки друга своими, стараясь передать ему хоть каплю той уверенности, что горела в нём. — Я знаю, что ты очень переживаешь за меня, но я должен… — Голос совсем перешёл на шёпот. — Я пойду туда один, и мне нужна твоя помощь.       Чимин замер, и в его глазах мгновенно отразился протест, смешанный с острой болью. Он хотел было возразить, открыть рот, чтобы засыпать друга аргументами, но Тэхён не дал ему начать.       — Нет, не перебивай. Ты должен быть здесь, если мы исчезнем оба, то Намджун будет в ярости. Мне нужно, чтобы ты остался и создал видимость, что я дома. Запри дверь моей комнаты, отвечай через неё, что мне нездоровится, делай что угодно… — Тэхён ласково улыбнулся.       — Но лес огромен, Тэхён… Мне так страшно за тебя. — Первая одинокая слезинка всё-таки скатилась по его щеке. — Я знаю, что ты должен идти. Я знаю, что ты — единственный, кто может это остановить, но ты мой лучший друг. Мой единственный дорогой человек. Я не смогу дышать, если с тобой что-то случится… я даже не узнаю об этом и не смогу что-то предпринять. — Чимин прижался своим лбом к плечу Тэхёна на короткое мгновение, пряча лицо.       — Есть тот, кто знает лес лучше всех, — Тэхён посмотрел в сторону окна, где в небе кружил едва заметный силуэт ястреба.       — Только не говори, что… — Пак уже хотел начать возмущаться, но Ким мягко прервал его.       — Тссс, Чимини, — Он приблизил ладони друга к своим губам и начал покрывать их нежными, быстрыми поцелуями, словно пытаясь каждым прикосновением залечить трещины в его разбитом от страха сердце. — Мой верный, мой добрый Чимини… Посмотри на меня.       Тэхён обхватил лицо друга руками, заставляя его поднять взгляд. Его пальцы бережно стерли мокрую дорожку со щеки Пака.       — Ты — моя сила. Если ты будешь верить в меня и молиться за меня, я выживу в любом лесу. Слышишь? — Тэхён прижался своим лбом к его лбу, делясь своим теплом. — Ничего страшного не произойдет, пока твоя вера хранит меня. Твоя любовь — это мой самый верный щит, что прочнее любых стен и сильнее проклятий.       — Но Чонгук… — Чимин всхлипнул, замирая от этой внезапной ласки.       — Чонгук — это путь к спасению, — прошептал Тэхён, целуя Чимина в лоб. — Я чувствую это так же ясно, как чувствую твой страх. Но я обещаю тебе: я буду осторожен. Я буду хитрее любого зверя. Просто верь мне. Твоя вера — это нить, которая выведет меня из темноты обратно к тебе. Если ты хоть на миг усомнишься, я потеряюсь. Поможешь мне? Поможешь мне остаться на свету?       Чимин судорожно вздохнул, его плечи наконец перестали так сильно дрожать. Он смотрел в глаза Тэхёна и видел в них не только решимость, но и бесконечную благодарность. Эта нежность Кима, его тихие слова и поцелуи подействовали на Чимина как дурманящий эликсир — паника начала отступать, сменяясь тихим, горьким принятием.       — Я буду верить, — Чимин прикрыл глаза, шмыгая носом. — Я буду верить так сильно, что даже Луна не посмеет погаснуть. Я буду здесь, Тэхён-и. Я стану твоим голосом, твоей тенью, только пожалуйста, вернись ко мне.       В этот момент для Тэхёна не существовало ни давящих стен особняка, ни проклятия и страха. Был только этот маленький, преданный человек, чьи глаза, полные слез, для Тэхёна дороже всех жемчужин мира. Он смотрел на Чимина с такой щемящей нежностью, что в груди становилось тесно. Он чувствовал огромную, почти неподъемную благодарность за то, что в этом мире у него есть это чистое, искреннее сердце. Он видел, как Чимин буквально переламывает свой страх ради него, как его хрупкая душа сжимается от ужаса, но всё равно соглашается стать его щитом.       — Спасибо, мой ангел, — одними губами прошептал Тэхён, и в этом шепоте было больше любви, чем в самых громких клятвах.       Ему хотелось запомнить каждую черточку лица друга, каждую дрожь его ресниц. Тэхён понимал, что Чимин сейчас совершает подвиг — не на поле боя, а здесь, в тишине коридора, соглашаясь остаться наедине со своей тревогой, чтобы подарить Тэхёну свободу. Эта жертвенность обжигала омегу сильнее, чем гнев Намджуна.       Тэхён осторожно прижался своей щекой к щеке Чимина, закрыв глаза. Он впитывал это мгновение покоя, это тепло родного человека, стараясь сохранить его внутри как талисман. Ему было невыносимо больно оставлять его здесь в страхе, но он знал: именно эта неразрывная связь между ними станет тем якорем, который не даст ему сгинуть в лесных дебрях.        — Я чувствую твое сердце, Чимини. Оно бьется для меня, и я обещаю — я вернусь на этот звук. — Тихо добавил он, отстраняясь и ласково погладив Чимина по волосам.       В этом взгляде, долгом и глубоком, Тэхён оставил частичку своей души, чтобы Чимину не было так одиноко. Он видел, как друг пытается быть сильным, и именно эта тихая стойкость наполняла самого Тэхёна силой, которой ему так не хватало.

***

      Тэхён замер у окна своей комнаты, прижавшись лбом к холодному стеклу. Снаружи мир казался обманчиво спокойным: золотистый свет заходящего солнца лениво скользил по кронам деревьев, и ничто не предвещало того, что через несколько часов проклятие Лунной долины может стереть эту идиллию с лица земли.       — Думай, Тэхён, думай, — лихорадочно шептал он себе. Его взгляд упал на старую чернильницу и стопку пергамента. В голове внезапно, словно искра в тёмном подвале, вспыхнула идея. План был дерзким, почти кощунственным, и бил в самое больное место — в сердце, которое так тщательно прятали за холодной маской.       Тэхён подошёл к письменному столу и сел, переводя дыхание. Его пальцы судорожно сжали перо. Вина за подделку чужих чувств жгла сердце, но он знал — это единственный способ выиграть время и заставить Намджуна забыть обо всем на свете… по крайней мере юноша на это надеялся.       — Это жестоко, — тихо сказал он, глядя на чистый лист бумаги. — Если они встретятся и поймут, что это обман, их сердца разобьются во второй раз. Я играю с их душами, как с шахматными фигурами… но выбора нет. Простите меня.

      «Намджун, гордость не дает мне дышать — я совершил ужасную ошибку позволив ей встать между нами. Моя любовь к тебе оказалась сильнее обид, вражды и клятв, данных роду. Все эти годы моё сердце безумно тосковало по тебе. Я хочу сделать первый шаг, и если в тебе осталась хоть капля былой нежности, то жди меня в оранжерее на заходе солнца.

Навеки твой Сокджин».

      Тэхён сглотнул ком в горле. Он знал, что Намджун, прочитав такое, скорее всего потеряет голову. Он уверен в том, старший всё ещё любит, и любит до невозможного сильно, иначе не скрывал бы все эти чувства за стальной холодной маской. Отпустил бы прошлое и продолжил жить, но то, как сейчас существует его дядюшка, жизнью не назовёшь от слова совсем — это легко читается даже по состоянию его дома: такой же заброшенный, покрытый пылью и лишённый всякого уюта.       Взяв второй лист, Тэхён изменил нажим пера но более властный и размашистый, что так походил на почерк дядюшки.       Сокджин. Каждая минута, прожитая без тебя — это новый шрам на моей душе. Я жалею о каждом слове, сказанном в гневе. Прошу тебя, приди на закате солнца в нашу оранжерею, дай мне шанс всё исправить и извиниться перед тобой за всю причинённую боль твоему сердцу.

Намджун.

      Тэхён отложил перо, и по его щеке скатилась слеза. Он чувствовал себя ужасным манипулятором, играющим на самых сокровенных струнах их душ. Он дарил им фальшивое примирение, чтобы выиграть хоть немного времени. Но в глубине души он надеялся, что когда они встретятся в той оранжерее и поймут, что письма — подделка, правда их собственных чувств всё равно заставит их остаться в объятиях друг друга.       — Это ради вашего же счастья… — прошептал он, запечатывая конверты воском. — Пожалуйста, простите меня за эту ловушку.       Дело оставалось за малым. Тэхён написал короткую записку Чонгуку, что ждёт его в лесу сразу же, как только тот её получит, и подошёл к окну. Не успел он открыть створки, как прохладный и тревожный воздух тут же ворвался в комнату, раздувая занавески. Омега тихо свистнул, не так, как обычно делают охотники, а мягко, почти неумело. Через мгновение тёмная тень отделилась от верхушки старого вяза, и на подоконник, издав резкий клёкот, опустился ястреб Чонгука. Птица склонила голову, разглядывая омегу своим острым, янтарным глазом. В её взгляде читался интеллект, почти пугающий для животного.       — Послушай меня, — прошептал Тэхён, протягивая руку и осторожно погладив по крылу. — У меня нет времени на ошибки. Ты знаешь этот лес лучше, чем я свои пять пальцев. — Он дрожащими пальцами прикрепил к одной лапке птицы записку для Чонгука, а затем протянул письмо, предназначенное Сокджину. — А это… это самое важное. Лети к расколотой скале. Туда, где мох пахнет старым камнем и где небо закрывают сосны. Ты ведь знаешь, где скрывается тот, кто не хочет быть найденным? Доставь это Сокджину, пожалуйста.       Ястреб издал короткий звук, похожий на понимающий ответ, расправил мощные крылья и, обдав Тэхёна потоком холодного воздуха, схватил клювом письмо и взмыл в небо, унося с собой две чужие судьбы.       Тэхён не терял ни секунды. Стараясь не скрипеть половицами, он спустился по винтовой лестнице в гостиную. Дом казался вымершим, окутанным пыльной тишиной, которая давила на барабанные перепонки. В тени камина, на ковре, похожем на сбитый мех, лежал Рольф. При виде юноши он медленно поднял голову, и его глубокие, почти человеческие глаза встретились со взглядом Тэхёна.       — Рольф… мальчик, — Тэхён опустился перед ним на колени, чувствуя, как колотится собственное сердце. — Ты ведь любишь его, правда? Нашего сурового дядю.       Пёс издал тихий, утробный звук, похожий на вздох. Тэхён протянул ему конверт, запечатанный красным воском. — Отнеси это Намджуну. Он должен прочитать это сейчас. Только ты сможешь зайти к нему, не вызвав подозрений. Пожалуйста… ради него. И ради меня.       Рольф поднялся, его мощное тело казалось ожившей тенью. Он осторожно, почти бережно взял зубами край конверта. Умные глаза в последний раз скользнули по лицу Тэхёна, словно тот понимал, на что идёт омега ради спасения всей долины. Пёс развернулся и, не издавая ни звука, направился в сторону кабинета Намджуна. Тэхён остался один в пустой гостиной. Тишина теперь звенела. План был запущен. Две поддельные искры были брошены в сухой хворост многолетней вражды, и теперь юноше оставалось только бежать — в лес, навстречу Чонгуку.