Поймай меня, если сможешь

Гермиона Грейнджер сидела одна, в отдалении от других детей, и спокойно ела свою кашу. Она смотрела только в свою тарелку, избегая возможности пересечься взглядом с кем-то еще. Иногда она любила предаваться воспоминаниям о прошлом и часами представлять себе различные вариации того, какой могла быть её жизнь сейчас. Миллионы версий, в которых у неё есть живые родители, которые её любят. Возможно, у неё были бы братья или сестры. И тогда у её семьи был бы большой дом, способный вместить всех. Даже, если был бы небольшой, даже если без сада или нового ремонта — ей бы хватило любого. Её бы любили, она ходила бы в школу как любой нормальный ребенок и ей бы никогда не пришлось знать этих девочек из её пансиона. Даже пансионом это место было сложно назвать. Это был обычный приют, но с красивым словом. Как будто бы это изменило факт, что здание, наверняка, прошлого века. По стенам и по царившей атмосфере можно было легко понять, что ремонта тут толкового никогда и не было. Она никогда не чувствовала себя здесь дома. Трудно было сказать, откуда началась её черная полоса в жизни. Скорее всего, после смерти родителей. Тот злополучный день, после которого жизнь Гермионы поделилась на до и после. До — у неё были цели, надежды, любовь, тепло. После — пепел и холод, постоянное одиночество на грани выживания. Как будто злая насмешка судьбы. Сначала дать все, а потом забрать. Сколько бы она не думала, никогда не смогла понять ни причину возгорания, ни всех фактов, в совокупности, которые привели к смерти её семьи. 12 марта 1985 года. Тот день навсегда отпечатался у неё в памяти. Это был хороший весенний день. Весна только-только вступала в свои права. У папы был выходной, и они практически весь день гуляли в парке возле дома. Под конец дня мама сделала вкусные булочки и вся её семья была возле неё. Они пили чай, разговаривали обо всем на свете и смеялись. Никто не мог тогда и подумать о том, что могло случиться несколькими часами позднее. Отчетливо она помнит, как мама укладывала её в постель, и как нежно она гладила маленькую Гермиону по голове. Грейнджер тогда чувствовала себя самой счастливой и любимой на свете. А через несколько часов она просыпается из-за ужасного запаха и сирен. Первые несколько секунд казались ей адом. Как только она открыла глаза, какое-то понимание неизбежности накатило на неё. Своё имя девочка слышала сквозь какую-то пелену, не в силах даже встать из кровати. Посмотрев на дверь, снизу она могла только обреченно наблюдать, как черный дым заходил в комнату. Это уже была не красивая розовая, чистая и вкусно пахнущая комната. Родные стены превратились в серое, безжизненное подобие. Минутами позднее, через окно к ней молниеносно подлетел пожарник. Его лица она не смогла запомнить. Но она запомнила, что он был спокоен, только в его глазах плескался ужас и счастье от того, что она была живой. Он подхватил её на руки и через минуту он передал девочку прибывшим медикам. Они спрашивали у неё какие-то вопросы, на которые у неё не было ответов. Перед глазами у нее только стоял дым и картинка горевшего дома. Красочное и до безобразия ужасное зрелище. Минутами позднее, когда ей стало чуть лучше, и она смогла хоть отчасти контролировать своё тело, Гермиона увидела своих родителей. Годами позже она спрашивала себя: что было бы лучше — увидеть их или не увидеть вообще? Тогда, они лежали друг возле друга на носилках, пока медики загружали их в карету скорой помощи. У нее были крупицы времени. Со Изо всех сил она пыталась рассмотреть их лица — улыбающиеся и счастливые, они лежали тогда как каменные изваяния. Всё та же одежда, в которой мама укладывала её спать. Только ни улыбок, ни нежности, ни запаха духов. Ничего. И чувствовала Гермиона себя так же. Как пустота. У неё не было никаких мыслей, только подавленный в себе ужас. Она не знала, что делать, куда идти, что будет дальше. Для нее не было ничего хуже этого ощущения. Несколько дней спустя её выписали из клиники. Все это время врачи пытались помочь ей даже не столько физически, сколько приободрить её дух. Старались всегда быть рядом, приносить ей разные вкусности, не забывая о хорошем питании. Каждый переживал за неё там. Но в то же самое время, она практически кожей ощущала грустные, жалостливые взгляды. И на каждый её вопрос о родителях, она получала только размытые ответы. Никакой конкретики. Было и так ясно, что с ними что-то не так. Но, по крайней мере, они были живы. Так она думала до момента, пока с ней не встретилась социальная служба. Они задавали ей стандартные вопросы, будто без души. Будто они не понимали, что есть вещи важнее этого. Эти люди просто были людьми, которые выполняли свою работу. У них были две или три встречи. В первый раз это была женщина, а потом какие-то мужчины. Если к женщине еще можно было привыкнуть и принять, то мужчины не внушали никакого доверия. Они относились к ней, как к какому-то предмету, не взирая ни на какие чувства или её слова. Самое болезненное было то, что ей сказали, что родственники по со стороны мамы отказались удочерить её или взять под опеку. До сегодняшнего дня она не могла в это поверить. Гермиона помнила их, пусть и прошло много лет с момента их последней встречи. Её мозг просто отказывался в это верить. Это не могло быть правдой. Но, что она могла сделать? Она не знала ни номер, ни адрес. И даже, если бы знала, это было несколько часов езды на машине. Никто бы не повез её. Никому не было до неё дела. С того времени этот очевидный вывод только все крепче въедался в её кожу. Все оформление документов и долгие часы ожидания в разных правительственных организациях. Медицинский осмотр, который длился часами. А потом и сам пансион. Изначально она пыталась следовать совету своих родителей и думать о чем-то позитивном. Сохранять спокойствие и попытаться подружиться с кем-то. Только она не учла того, что эти дети здесь намного дольше, чем она. У них уже были устоявшиеся компании. У них была хоть какая-никакая, но все же своя история. Совместная. А тут приходит она. У который были родители, семья, и все сразу же узнали о том, что Гермиона жила с ними большую часть своей жизни. Это была её ошибка. Она не умела держать язык за зубами и в конце концов, она за это и поплатилась. Девочки стали ненавидеть её. Сначала скрытно, а, когда не увидели особого порицания со стороны персонала, открыто. С того момента все стало еще хуже. Поначалу это были мелкие пакости из разряда краж, потом все переросло в разрушение её одежды, кровати. Отнимание завтрака. Травлю. Кроме времени приема пищи, у неё практически не было места, где она смогла бы отдохнуть. Практически без опаски вдохнуть и выдохнуть. Тут хотя бы как-то можно было перевести дух и настроиться на, по крайней мере, крохи какого-то позитива. Хотя и это было практически невозможно. За что бы не цеплялся глаз, все равно приносило боль и напоминало о прошлом. И, иногда, отвращение. В этом пансионе было крайне тяжело найти что-то хорошее. Везде один мрак. Гермиона очнулась от своих мыслей только тогда, когда её окружили четыре человека. Кэт и её шайка прихвостней. Несмотря на то, что она была одной из самых младших девочек, она смогла запугать почти всех. А тех, кого не смогла, побила вместе с другими. Таким образом, у неё всегда было какое-то подобие авторитета. Даже самые старшие девочки сторонились её. И сейчас она что-то забыла у стола Гермионы. И последняя точно была уверена, что ничем хорошим это не закончится. По крайней мере, у неё была стратегия при общении с ними. Если поначалу она пыталась вразумить их или найти какой-то общий язык, то со временем поняла, что с ними лучше всего вообще не говорить. То есть, просто молчать и проявлять, как можно меньше эмоций. — Посмотрите, кого я тут нашла! — Кэт довольно улыбнулась, когда её глаза пересеклись с Гермионой. Гермиона внутренне передернулась. Шальной взгляд лидера этой самопровозглашенной банды никогда не светил ничем хорошим для Грейнджер. В какой-то момент одна из девочек, блондинка помладше, подошла к Гермионе слишком близко и слишком быстро. Кэт стояла прямо перед её столом, нависая и нахально ухмыляясь. Что творилось у неё в голове было невозможно понять. Она никогда не отличалась здравомыслием. Только импульсивностью и злостью. Этих двух качеств в ней было не просто предостаточно, они были всей ею. Прошло несколько долгих секунд. После чего Кэт кивнула блондинке чуть сзади от Гермионы и та схватила Грейнджер за волосы. Она начала хрустяще тянуть их со всей своей силы и девочка только и пыталась сдержать в себе какие-то звуки. Гермиона пробовала защититься, да хотя бы просто уменьшить напряжение в волосах. Но это не помогает. Прошло несколько долгих секунд. После чего Кэт кивнула блондинке чуть сзади от Гермионы, и та схватила Грейнджер за волосы. Она начала тянуть их с хрустом, со всей своей силы, и девочка только и пыталась сдержать в себе какие-то звуки. Гермиона пробовала защититься, да хотя бы просто уменьшить напряжение в волосах. Но это не помогало. Внезапно, холодный металлический блеск ножниц мелькнул перед её глазами. Она едва успела осознать, что происходит, как блондинка резко отрезала её волосы. Почти все. Гермиона застыла. Её дыхание перехватило. Она смотрела на упавшие на пол густые каштановые локоны, как будто не могла поверить, что это происходит с ней. Всё её существо пронизывал ужас, каждый мускул напрягся, кровь застыла в жилах. Волосы — её гордость, её слабость, её проклятие. И теперь их просто отрезали, как будто они были ничем. Глаза расширились от потрясения. Внутри всё кричало — и от боли, и от унижения, которое жгло её сильнее, чем физическая рана. Она почувствовала, как злость поднимается из глубины её существа, медленно, как волна. Каждый раз, когда её оскорбляли или смеялись над ней, она молчала, но теперь терпеть было невозможно. Гнев захлестнул её, как яростный огонь, и она стиснула зубы так, что челюсти заболели. Но, как всегда, ей приходилось сдерживаться. Огонь внутри бушевал, но её лицо оставалось каменным. Она не могла позволить им увидеть, как глубоко они задели её. В голове одна мысль: она вернёт им это. И её возмездие будет ужасным. Другая девочка накрывает рот Грейнджер ладонью, чтобы она не могла ничего сказать или закричать. Как будто бы это помогло. Краем глаза она видит, что все в столовой делают вид, будто ничего не происходят и едят свой завтрак. А взрослые, которые должны были бы помогать или хотя бы предовтращать такие ситуации — стоят. Будто ничего не видят. Гермиона знала, чего добивается Кэт. Хочет, чтобы она стала послушной. Стала, как все остальные её подхалимы и признала её верховенство. Но этого никогда не случится. Пусть у неё и нет такой силы, или власти, но преклонять колени Гермиона не станет. Да, все это выходит ей очень дорого и больно. И сколько слез она проливает ночами, но по крайней мере, она не предала себя и свои принципы. То, что осталось у неё от родителей. Блондинка тянет резко вверх, и Гермиона не может сопротивляться этому, только пытаясь уменьшить боль. В то же время, она чувствует на своих губах маленькие мерзкие и плохо пахнущие пальцы другой девочки. Гермиона задыхается от боли, и от чувства собственной беспомощности. Рано или поздно боль в голове становится невыносимой, и у неё в глазах начинают скапливаться слезы и маленькими мокрыми дорожками течь по её щекам. Это было отвратительное унизительное чувство с которым она ничего не могла поделать. — Ах, посмотрите, какая же она все-таки жалкая, — зло хихикает Кэт и остальные поддерживают её в этом. Они стоят и улыбаются, смотря на Гермиону. Каждый из них. Некоторые делают это усерднее чем другие, даже начинают больно тыкать в неё пальцами, — она слишком слабенькая, и такая маленькая. Это только подначивает остальных девочек вокруг. Они все очень стараются угодить своему лидеру. В их глазах плескается злобная и мерзкая нежность. Или какое-то извращенное её подобие. Кэт обходит стол Гермионы в каком-то неестественном темпе. Как хищник перед прыжком. Медленно, тянуче. В таком же тоне она приказывает блондинке отпустить многострадальные волосы шатенки. Только, чтобы самой вцепиться в них и притянуть на себя со всей силы. А потом, толкнуть. Резко. Так, что Грейнджер не успевает соориентироваться в секундах времени и с грохотом падает на пол. Она хищно смотрит на девочку. Они все пожирают её глазами и Гермиона пытается успокоиться и держать свои чувства под контролем. Думать о чем-то отстраненном и поверхностном. Не фокусироваться на происходящем. Не подавать острые знаки реагирования. Кэт оборачивается назад, и берет в свои толстенькие пальчики тарелку с недоеденной кашей. — Что, нашей принцесске не понравилась каша? — под дикий гиенный хохот остальных, она подходит ближе к сидящей на полу Гермионе, — ну может так тебе понравится эта каша больше. Она замахивается и переворачивает тарелку над Грейнджер так, чтобы вся каша растеклась по её волосам и одежде. Каша противно коричневого оттенка и ей хватает несколько секунд, чтобы впитаться в легкую летнюю одежду и начать издавать неприятный запах. Кэт жестко хохочет и показывает своим прихвостням пальцем на то, как каша неприятно маленькими струйками стекает по волосам и капает на пол. Она изображает отвращение и злобно ухмыляется перед тем, как присесть на корточки перед Гермионой. — И что, уже не такая смелая, дурнушка? — лицо Кэт находится в считанных сантиметрах перед лицом Гермионы. Секунды, после чего Кэт бьет своим лбом Гермиону. Сидя в достаточно неудобной позе, было практически невозможно избежать удара либо же попытаться минимизировать его. Она успевает только испуганно вдохнуть и посмотреть в безумные глаза девочки напротив. Голова Гермионы с оглушающим грохотом соприкасается с поверхностью пола. А дальше наступает темнота. *** Пробуждение оказалось не из лучших. Все тело болело и плохо пахло, а еще было ощущение липкости. Открыв глаза, Гермиона пару секунд пыталась прийти сюда. Зеленые болотные стены. Это не цвет её комнаты. Это был цвет своеобразного медицинского пункта. А на деле, это была обычная комната, которую пытались оборудовать в соответствии с возможным приездом комиссии. Медсестры не было. На её месте была какая-то обычная девушка, которая никому не помогала. Она только давала медикаменты (не всегда правильные) и была необычайно молчалива. Грейнджер снова прикрыла глаза. Воспоминания о сегодняшнем дне только в который раз показали и доказали ей, что здесь никогда не будет для неё месте. Альтернатив было не много. С этого места было очень сложно сбежать. Знает это она по рассказам других девочек, которые пытались это сделать раньше. И так же, она понимала, что будет, если об этом потом узнает персонал. Самое меньшее — её побьют. На что она точно могла рассчитывать, так это на то, что еды у нее не будет месяц и что каждый день её будут бить розгами из леса вокруг. Даже морально было об этом тяжело думать. Каковы у Гермионы вообще шансы сделать что угодно? Если даже девочки постарше не смогли. И их с позором вернули. Хотя, после сегодняшнего представления в столовой, наверное, её никто не сможет переплюнуть в количестве позора. Так, это хоть персонал занимался наказанием для девочек. А тут случай такой, что это были её одногодки или почти одногодки. С одного примерно уровня. Голова раскалывалась. Не хотелось делать ничего, кроме как лежать. Но это был не выход. Тут, у нее по крайней мере, была возможность помыться в тишине. Так как в медицинском пункте была своя ванная. Небольшая, но все же ванная. Гермиона медленно приподнялась, замечая, как мир плывет и подождала пару мгновений перед тем, как откинуть свое одеяло в сторону. Вся одежда была в этой ужасной каше. А кроме этой одежды у нее только оставалась форма пансиона с прошлого года. Но она была хотя бы чистая, пусть и маленькая. После мед.пункта, она проберется к себе в комнату вечером и переоденется. Главным приоритетом на сейчас оставалось добраться до ванной комнаты. Девочка аккуратно, стараясь не сильно крутить головой, повернулась на кровати и свесила ноги в низ. Ей было противно, но никто ей не поможет. Так что оставалась только она и пустая комната. Полминуты у неё занял поход в ванную комнату. Еще парочку — попытки раздеться спокойно. Это было сделать очень тяжело. В теле была неестественная слабость, головокружение и тошнота. Как будто даже тело решило сдаться. Но такую роскошь она себе позволить не могла. Потому даже через боль и дикое нежелание, она завершила начатое и стала под душ. Вода была, конечно же, не самая комфортная, но уже какая есть. Все равно это лучше, чем быть грязной и вонючкой. С помощью маленького кусочка обычного мыла Гермиона с трудом смогла помыть волосы и очистить свое тело от липкости. В такие моменты ей нравилось мечтать о том, что было бы, если бы в её мире существовала магия. Тогда она бы точно смогла дать отпор или же не стоять под прохладной водой, а просто очистить себя каким-то заклинанием. К сожалению, это всего лишь были её мечты. А пока, она поспешила вернуться обратно в кровать. Мало ли, кто может зайти внезапно и тогда её наверняка поведут к себе на койку. У Гермионы была какая-то несвойственная тяжесть на душе. Будто что-то клубилось глубоко внутри и только ждало момента ускользнуть. Выбраться наружу. Навредить всем. Какой-то зверь выбрал её как свое убежище или же он всегда был там, просто выжидал? В любом случае, девочка была напугана и одновременно с этим морально раздавлена. Эти насмешки пересекли любую возможную грань и проигнорировав события сегодняшнего дня, кто знает, чем это все может закончится в следующий раз. Девочки не остановятся, никто ей не поможет. Только она сама может вытащить себя из этой пропасти. Что она может сама? Дать им всем опор одновременно? Гермиона рассматривала перед собой деревянный потолок. Потресканный, во многих местах со следами от всяких насекомых. И сама она: побитая, заклеванная глупыми детьми. Никто не имел права так относиться к ней, и то, что она терпела все это безобразие все время не означало, что она совсем ничего не стоит. Пора им всем показать, чего она стоит и дать им навсегда уяснить, что с ней нельзя пренебрежительно относится. В голове стали проноситься разные мысли насчет того, как она может заставить всех считаться с ней. С одной стороны не хотелось потом иметь огромные проблемы, а с другой — было уже плевать. На всех и на вся. Хотелось вырваться из этого места и забыть как страшный сон. Как сон в жаркую летнюю ночь, когда ты просыпаешься вспотевшим и не до конца соображаешь, где граница реальности и сна. Отвратительное чувство. Гермиона в такие моменты всегда чувствовала себя потерянной и напуганной. Ей стало не комфортно в один миг. Надоело все. Она с силой обхватила свою голову и потянула за волосы. Было больно, но отрезвляюще. Ничего она не будет больше терпеть. Дороги назад нет. Не она это начала, но она закончит. Думать было нечего, нужно было действовать: а план был простой. Напугать и заставить бояться. Неважно чего это все будет стоить. Главное, какой будет результат. А он будет грандиозный. Она устроит пожар. Как? Сначала нужно пробраться в кладовку и взять жидкость для розжига дров холодными ночами. Её там было вдосталь. Как раз медпункт находится рядом. Скоро будет время сна и спустя несколько часов можно будет начинать. Гермиона научилась чутко спать, и когда хлопнула дверь управляющей, она раскрыла свои глаза. По ощущениям было около двенадцати часов, а значит, последний обход здания был закончен. У неё есть примерно полчаса, около часа для того, чтобы совершить задуманное. Воплотить безумный план в действие. Девочка села на кровати, свесив ноги вниз. Развернула ладошки и долго всматривалась в каждую линию, обдумывая все еще раз. Это был большой шаг. Риск, который неизвестно ли может оправдаться. Она сжала ладоши в кулаки. Путь назад был, но он был размыт. Она не пойдет назад. Идти было некуда. Было страшно до дрожи. Пора действовать. Она встала. Сбоку от неё лежал комплект одежды для неё. Она развернула его и разумеется, это была чья-то старая форма и на много больше, чем сама девочка. Ну ничего страшного. Из её одежды промокло не все, по крайней мере майка была не липкая и колготы только в нескольких местах были заляпаны. Не страшно. Это — уже нет. Так что Гермиона смело натянула поверх некоторых своих вещей другие. Так будет теплее, даже если совсем не холодно. Думать об итогах её плана не хотелось. Прогнозы были неутешительные, но как будто жизнь в пансионе была много лучше? Натянув на себя одежду, она остановилась на секунду еще раз. Маленькие червячки сомнения все-таки присутствовали, но не смогли одержать верх. Есть только дорога вперед. Подошла к двери и прислонилась ухом к ней, она прислушалась. Было абсолютно тихо. Так, как их всех выдрессировали. Ей же и лучше, никто не ожидает того, что собирается сделать она. Дверь была не заперта и ей несказанно повезло. Чья-та оплошность дала ей шанс. И она им воспользуется. Очень медленно открывая дверь, она продолжала вслушиваться в происходящее. Сердце билось очень быстро, но постепенно успокаивалось. Ей было нечего бояться. В этом здании главным монстром сейчас была она. Эта мысль давала сил, хоть и пугала. Не важно. В коридоре было пусто, двери были закрыты за исключением главного помещения, где располагались койки. Там намеренно были убраны огромные двери, чтобы персонал мог слышать, что там происходит даже без надобности нахождения в том же большой комнате. Кладовая располагалась возле кухни. Кухня была в её крыле, но проблема была в ужасном скрипучем поле. Его невозможно было предугадать. Возможно, была только одна хитрость, которой можно было воспользоваться. Можно было попробовать ступать только по бокам, в стыках между стеной и полом. Гермиона аккуратно попробовала ступить там. Звук был минимальный. Основной дилеммой была она и шорохи её одежды. Но фактически их было очень тяжело услышать, если не прислушиваться к тишине уж слишком сильно. Она застыла, всматриваясь в темноту холла. Все было неизменно тихо и безмятежно. Хорошо, пока все идет хорошо. Тихохонько она двинулась дальше, стараясь не прижиматься к стенке, но и не отдаляться. Ступать было тяжело, приходилось идти маленькими шагами и контролировать каждое распределение веса. Но возможно. Ей потребовалась пару минут, чтобы добраться до кладовки. Она шла чуть спускаясь вниз, но по крайней мере, без дверей и особых ключей. Это очень облегчило ей задачу. Гермиона спустилась вниз по каменному полу в течении считанных секунд. А потом затаилась в одном из проемов. Кто-то точно шел по коридору. Вопрос — насколько давно и кто. Гермиону было тяжело увидеть из-за темного синего цвета униформы, да и кто бы стал вглядываться в тьму настолько сильно. А знать, что она была тут никто не мог. Её проверяли пару раз, когда она спала, или больше сказать — дремала. Девочка открыла рот и начала медленно вдыхать и выдыхать через него. Скрутившись под одним из стеллажей, она пыталась успокоиться и мыслить рационально. Ну, или, по крайней мере, не выдать себя еще больше. Всегда можно сочинить любую сказку, даже в случае, если её поймают. Вдох — выдох. Шаги приближаются вместе с маленьким фонариком. На секунду кладовка была озарена светлым лучом фонарика, а потом снова погрузилась во мрак. Он шел на кухню. Этот мужчина был один из новых, и еще не успел приобщиться к остальным работникам. Он всегда любил что-то пожевать на ночной смене, пока никто не видел. Или делал вид, что никто не видел. Он не представлял угрозы и она зажмурилась. Обхватила коленки руками. Мыслей не было. Оставалась только какая-то пустота. Без проблесков. Когда мужчина взял какие-то остатки с ужина, он поспешил удалиться. На всякий случай Гермиона выждала пару минут и только потом поднялась со своего места. Гипотетически, бутылки должны были находиться в части, которая слабо использовалась. Где-то в углу. И не правом, потому что он бывает нагревается старой печью на кухне. Значит, левый угол. Она шла на ощупь, аккуратно ступая. Темнота была такая, что ничего не увидишь. Совершенно ничего. Но она раньше видела бутылки и примерно понимала, какие они были на ощупь. Пару минут дотрагиваясь пальцами до всего, до чего было возможно дотянуться, в конце концов она нашла то, что искала. Нужная жидкость была в только начатой коробке. Физически она могла унести только две, чтобы не потерять мобильность. Это было не много, но дров, в данном случае, все это деревянное здание — было предостаточно. Тут так же имелись в наличии маленькие веревки, которые остались от чего-то, и это ей было на руку. План был прост — смазать веревки в жидкости и подпалить, когда она будет на улице. Подпалить нужно было в нескольких местах, чтобы создать хаос. Никто ночью не сможет сориентироваться, куда бежать и где точно огонь. Гермиона знала, что старые деревянные конструкции быстро воспламенятся, а коридоры станут смертельными ловушками. Да, это было страшно. Но они же не боялись делать страшные вещи по отношению к ней. Почему она должна быть милосердной? Она продумала каждую деталь: несколько капель бензина на тканевые шторы в актовом зале, которые мгновенно вспыхнут, когда пламя доберется до них, несколько верёвок, протянутых от одной комнаты к другой, чтобы огонь распространялся быстрее. Важно было создать впечатление, что огонь возник спонтанно в разных местах одновременно, чтобы никто не заподозрил поджог. Веревки она на всякий случай протянет по углам. Сейчас персонал точно не будет проверять что это, в случае, если они что-то и увидят. Спички — в кармане. Веревки обернуты вокруг тела, а бутылки в руках. Плохо было только то, что ничего не было видно. Идти придется еще медленнее, и теперь уже старается плечами касаться стеллажей, чтобы случайно во что-то не врезаться. И самое главное — не шуметь. Гермиона всегда была аккуратной девочкой, несмотря на то, что её всегда унижали за её волосы. Хотя причина была не в ней, а в структуре волос. И если бы они хоть иногда открывали книжки, или хотя бы читали журналы, то знали бы это. Хотя куда им там, если они все невежды. Она мотнула головой и снова сосредоточилась. В её деле нельзя оплошать. Только можно смело двигаться вперед. Она осторожно передвигалась по коридору, её дыхание стало чуть слышнее, но она всё ещё старалась контролировать каждый шаг. Темнота вокруг сжимала её, как бы проверяя на прочность, но она уже давно научилась не бояться. В этих стенах, где её унижали и отвергали, она больше не ощущала страха, только холодное, сконцентрированное чувство цели. Каждый шаг приближал её к точке, где она должна была оставить первую бутылку. Осторожно опустив её на пол, она выпрямилась, проверяя карман на наличие спичек. В её голове мелькали обрывки воспоминаний, как одноклассники смеялись над её неловкостью, над её стремлением к знаниям. Это больше не имело значения. Теперь она была сильнее их всех. Пламя, которое скоро поглотит это место, станет не просто местью, но символом её освобождения. Каждый огонь, каждая вспышка — это освобождение от того, что давило на неё годами. Всё должно быть идеально, и она знала, что сможет это сделать. Следующую бутылку она поставила ближе к дверям. Ещё немного, и план начнёт действовать. Оставалось только дойти до главного зала, где, по её замыслу, огонь должен был вспыхнуть первым. Шторы уже были готовы — стоит им только загореться, и ни одна душа не успеет ничего предотвратить. Она снова двинулась вперёд, сосредоточенная на цели, когда услышала слабый звук шагов. Кто-то приближался. Тихо, как тень, она отступила в тёмный угол, затаив дыхание. Шаги приближались всё ближе. Она осторожно передвигалась по коридору, её дыхание стало чуть слышнее, но она всё ещё старалась контролировать каждый шаг. Темнота вокруг сжимала её, как бы проверяя на прочность, но она уже давно научилась не бояться. В этих стенах, где её унижали и отвергали, она больше не ощущала страха, только холодное, сконцентрированное чувство цели. Каждый шаг приближал её к точке, где она должна была оставить первую бутылку. Осторожно опустив её на пол, она выпрямилась, проверяя карман на наличие спичек. В её голове мелькали обрывки воспоминаний, как одноклассники смеялись над её неловкостью, над её стремлением к знаниям. Это больше не имело значения. Теперь она была сильнее их всех. Возле горлышка бутылки она накинула пару кругов веревки, а приоткрыв бутылку, быстро втыкнула в неё тряпку. Чтобы запах быстро не распространился в воздухе. На всякий случай. Пламя, которое скоро поглотит это место, станет не просто местью, но символом её освобождения. Каждый огонь, каждая вспышка — это освобождение от того, что давило на неё годами. Всё должно быть идеально, и она знала, что сможет это сделать. Или она не Гермиона Грейнджер. Следующую бутылку она поставила ближе к дверям. Ещё немного, и план начнёт действовать. Оставалось только дойти до главного зала, где, по её замыслу, огонь должен был вспыхнуть первым. Главный зал располагался сразу после главной комнаты с кроватями. Все дети тихо и смиренно продолжали сопеть. Никто из них не подозревал и не мог представить, что случится через несколько десятков минут. Подойдя к шторам, она смочила низы и обвязала низ веревкой, тоже чуть-чуть смоченной в этой легковоспламеняющейся жидкости. Шторы уже были готовы. Стоит им только загореться, и ни одна душа не успеет ничего предотвратить. Пусть они были и старые, но зато их было много, они были друг возле друга и сухие. Идеально. То, что нужно. Она снова двинулась вперёд, сосредоточенная на цели. Последним этапом было вылезти из окна, благо там до земли было меньше метра. Гермиона подошла к большим окнам. Некоторые из них стабильно открывались летом, когда было жарко. Сейчас многие из них были заперты. Но что насчет того окна в самом углу? Там практически никого не бывает. Она попробовала смыкнуть его — и окно приоткрылось. С легким скрипом, но недостаточно шумным, чтобы кто либо смог его услышать. Больше открывать нельзя. Скрип может стать резко слишком громким и это может привлечь ненужное внимание. Сначала она аккуратно опустила вниз спички и веревку, а потом уже протиснулась сама. На улице было немного морозно и неприятно. Какая разница. Важно, что сейчас точно будет жарко. Она взяла спички в руки и еще раз посмотрела на здание. Отвратительное и ужасное место. Все о нем было ужасным. Оно не заслуживало существовать. Сколько боли и сколько ненависти, казалось бы, смогло вобрать в себя одно место. По телу прошлись мурашки от морозного ветра. Он всколыхнул и растрепал некогда длинные волосы, сочувственно завывая. Руки тряслись, и не от холода. Влага подступала к глазам. Хотелось прибежать домой и залезть под одеяло. Забыть все. Грейнджер это сделает. Она присела так, чтобы до начала (или конца) веревки оставалось несколько сантиметров. Чиркнула спичку и у неё в руке зажегся огонь. Он был крохотным сам, но при помощи мог загореться и объять весь мир. Девочка поднесла спичку к веревке, отстраненно наблюдая за тем, как огонь перескакивает с одной ворсинки на другую. Соревнуется сам с собой, играя в своеобразные догонялки. Извивается, продолжает свой путь по витьеватым изгибам. Добирается до своей конечной цели — пансиона. Она встает, на шатающихся ногах отходит ближе к лесу, пока спиной не упирается в огромный ствол дерева. Обходит, будто прячется за ним. И зачарованно наблюдает за тем, как языки огня пожирают все на своём пути. Гермиона уходит только тогда, когда слышит крики, доносящиеся из глубин коридоров. Детские и взрослые. Они все смешиваются в хаотичную гармонию за её спиной. Они не хотели стать её облегчением, так пусть же они узнают, какого это, быть против неё. Быть не опорой, а бременем. Быть не спасенным, а пропащим. *** Риддл откинулся на спинку кресла. Его черные смоляные волосы сливались с темнотой. Он закрыл свой ноутбук и внезапно понял, что в библиотеке он остался один. Часы на руке показывали начало одиннадцатого. Он настолько увлеклся своим проектом, что совсем потерял счет времени. Скрестив руки на груди, он некоторое время смотрел вперед себя. Перед глазами все еще стоял образ, который он сотворил собственными руками. Его гениальное творение. Оно не имело недостатков. Если бы существовал такой человек, даже Риддлу понадобилась бы невиданная выдержка и настойчивость, чтобы её разыскать. Это была история без изъяна. Прекрасная и кровавая.