Неизбежное

      Прибывшая из недолгого отпуска вечно недовольная осень привезла в город обыденный и ненавистный многим сувенир — дождь. Пока все спешили по своим делам, толкая и обрызгивая друг друга землистой водой, Лоуренс, пониже опустив капюшон, размеренно шагал по кромке бордюра и восстанавливал то и дело скачущее в панике дыхание — город душил; душили даже немногочисленные, перепрыгивающие лужи, подобно парнокопытным, человечки. Иногда любопытство брало верх, и Лоуренс кидал на них взгляд-лассо, в тщетной попытке ухватиться за эмоции радости и грусти, хотя бы образно примерить их нормальную, — наверняка, скучную, — но нормальную жизнь. Вот какая-то девушка в жёлтом дождевике прошлёпала в сантиметрах от него, обдав мокрой свежестью и юрким извинением. Закрытый зонтик так и хлопал по её полным бёдрам и заду, обтянутому тонкой тканью джинсов; голые щиколотки окропились грязью от интенсивного бега — осень, холод, но лето и дурость в душе. Лоуренс с завистью проследил за неуёмной фигурой, открывающей тугую дверь, кажется, цветочного магазинчика.       Он замер на пару секунд, втягивая знакомый, почти уютный запах — влажная, напитанная удобрением земля и дыхание множества растений, молодых и здоровых, старых и умирающих. Мерный гул увлажнителя воздуха поглощал какофонию улицы, но не звонкий гогот девушки в дождевике. Её розовые спелые щёки так и подпрыгивали в такт неумолчным губам, которые всё набалтывали и набалтывали цветочнице за стойкой словесный винегрет. Лоуренс медленно скользил вдоль невысоких стеллажей с горшками, краем глаза наблюдая за короткими пальцами, ловко выуживающими долларовые купюры. «Ох, надеюсь, этой дуре понравится». — «Понравится. Главное — внимание. Хорошего вечера», — этот голос был тише и мягче, как гудение увлажнителя, как прохладная морось, окутывающая кожу. Лоуренс поймал себя на мысли, что ему непременно надо обернуться, но жёлтый дождевик уже протискивался сквозь щель тугой двери — надо идти; может, помочь?       — Вам помочь?       И Лоуренс обернулся. Вот почему он не заметил её раньше: маленькую прозрачную цветочницу просто-напросто заслонило подвижной, громкой и яркой массой. Пронзительное освещение натягивало бледно-сероватую кожу на остроугольный череп, выявляло тонкие сосуды на щеках и подчёркивало усталую синеву под кажущимися невероятно огромными чёрными глазами. Лоуренсу захотелось, до боли захотелось взглянуть в них поглубже, но густой белёсый пух ресниц лёг на чернильную гладь, предотвращая вторжение. «А, вероятно, вы укрываетесь от дождя. Но если будет что-нибудь нужно, обращайтесь», — никак не выказав реакции на его молчание и пристальное внимание, кинув дежурную фразу, цветочница оставила Лоуренса в покое и поплыла к дальнему стеллажу, двигаясь зигзагами, огибая видимые только ей препятствия.       Лоуренсу надо было уходить, но он не мог — не хотел. Дождевик выветрился из мыслей, и зачем он вообще был нужен — потонуло в тягучей нефти её глаз. Он нервно переминался с ноги на ногу, перебирая в голове названия цветов, которые видел и не видел. Напряжение нарастало и грозило лопнуть привычным гноем, но, кажется, цветочница не замечала странного поведения; глаза лани были обращены только на книгу учёта, а также на витрину, за которой сновал ночной люд и накрапывал осенний дождь, — наверное, думала, как пойдёт домой по такой слякоти: носик-пуговка смешно сморщился и тихо шмыгнул.       — Простите… — Лоуренс был готов встретить и отразить обычную улыбку в тридцать два зуба да угодливый, так опротивевший ему тон; но сконфузился, натолкнувшись на молчание и пролёгшую в ранних морщинках печаль. На тихое «да?» он всё-таки смог разлепить пересохшие губы: — Нет ли у вас семян гортензии?       Она легонько встрепенулась, будто птичка, смахивающая налипшие на перья небесные слёзы; ресницы, что напомнили Лоуренсу зубцы венериной мухоловки, широко распахнулись, открывая чёрные зеркала, — а в них он, Лоуренс, высокий, немигающий, страшно нависший над маленькой цветочницей. Он резко отстранился и до боли закусил губу. А голос всё так же убаюкивающе молвил:       — К сожалению, их расхватали ещё в начале сентября. Но… — Он знал, что семян не было. — Вы можете их заказать. — Он знал, что она это предложит. — Ваши имя и фамилия? — Ему очень нужно было сюда вернуться.       — Лоуренс Олеандр.       Она улыбнулась. Все они так делали: сначала улыбались, клялись, проклинали, умоляли… И вновь проклинали, когда наступала неизбежность. Загнанные звери, даже самые, казалось, безобидные, всегда показывают зубы. Как же звали этого зверька? Взгляд Лоуренса скользнул вниз по мешковатой одежде до багрового фартука и белоснежного бейджа.       — Большое спасибо, — он замялся, но в итоге решился: — Алексис.       — Можно просто Алекс. Хорошего вечера, Лоуренс.       Зря она произнесла его имя. Теперь он нисколько не сомневался, что вернётся.       Из магазина Алекс вышла позже закрытия: ждала, когда прекратит лить, но не ночевать же посреди растений. Лоуренс наблюдал, как она, завёрнутая в пальто цвета земли, воевала с дверью, не дававшей проходу хлипкому тельцу. Время перевалило за полночь, но народу было достаточно, — чтобы следовать, не скрываясь; чтобы идти и не оборачиваться. Её траектория была всё такой же интересной: Алекс виляла из стороны в сторону, нередко подрезая сонных прохожих. И лишь спустя продолжительное время Лоуренс догадался, что она сильно хромала; хотя шаг не убавляла, будто спешила скрыться от дождя и, главное, от толпы людей — некоторые её выпады оказались осознанным избеганием нежелательного контакта. Это показалось Лоуренсу любопытным: дефекты притягивали его наравне с нормальностью. Может, на сей раз всё будет хорошо? Может, он больше не совершит ошибку?       Нет.       Ввалившись в квартиру под утро и быстро приняв душ, Лоуренс устало плюхнулся на кровать; мысли о том, что надо бы и цветы полить, перекрылись въедливыми думами об Алекс — это было блаженством и проклятием: ментальная близость бодрила, но далёкая телесная — изводила. Лоуренс не считал себя терпеливым человеком. Неделя — и он увидит её снова. А потом?.. Пусть Река поведёт его.       Нет. Он не был терпеливым. Поэтому «провожал» Алекс с работы и на следующую ночь. Следующую. И следующую. Как удачно не пересекались их графики: она заканчивала, а он начинал, попутно желая ей хорошего вечера, как она ему… когда-то. На пятую ночь Лоуренс решил пройтись с ней подольше, несмотря на то, что это было чревато опозданием на работу, и уткнулся в автобусную остановку — точнее, в близстоящее дерево. Урчащие и плюющие запахом бензина машины всё прибывали, никак не заинтересовывая одинокую фигуру. Лоуренс не мог подойти поближе, потому что Алекс не принимала участия во всеобщей истерии, — не стояла, вперившись в экран телефона; напротив, крутила головой по сторонам, то и дело заправляя за ухо липшие к щекам пряди волос — погода не унималась. Наконец к остановке подъехал маленький автобус, и Алекс оживилась. Как выяснил Лоуренс позже, его маршрут пролегал далеко за город.       Лоуренс устал. Он вновь позволил выпить свои силы тому, кто его, наверняка, даже не вспомнит. Как же он это ненавидел. Как же ненавидел себя! Он не должен идти — это ошибка. Ничего не изменится.       — Фамилия? — На сей раз её волосы были собраны в высокий пучок, что при направленном свете и выбившихся светло-пушистых локонах напоминало распустившийся одуванчик. — Пожалуйста, ваши пионы. — Когда Лоуренс подходил к стойке, её пальцы, два из которых были заклеены пластырем, заканчивали порхать над тетрадью; Алекс подняла голову и брови, и не успел он предупредить вопрос, как она разлепила маленькие губы с маленьким же шрамом под ними: — Лоуренс? Подожди секунду, я сейчас.       Он так и застыл с полуоткрытым ртом. Вся неприязнь, которая копилась из-за её мнимого равнодушия, иссушилась, как и горло, завибрировавшее от бешено скачущего сердца. Алекс прохрамала в неглубокую подсобку и вернулась с тонким конвертом, на верхушке которого чуть пляшущим почерком — её рукой — было выведено его имя. Не фамилия? «Пожалуйста», — протянула Алекс семена гортензии. У неё были красивые пальцы, очень тонкие, взрыхлённые от мелких царапин и ожогов; под короткими ногтями скопилась земля, а подушечки пальцев были желтоваты от пыльцы. На правой руке, между мизинцем и безымянным затаилась крошечная родинка. На левой — колючка кактуса, засевшая глубоко под кожу. Алекс медленно отстранилась — слишком медленно, притворно, — и от сгорбившегося в три погибели Лоуренса не ускользнуло, как она между делом опустила пониже рукава кофты.       — Ты запомнила меня? — Не договариваясь, они сократили дистанцию в обращении.       — Конечно.       Вопреки непредвиденному итогу Лоуренс чувствовал себя некомфортно. Если бы она просто-напросто забыла его, сухим тоном спросила злосчастную фамилию и вскоре отмахнулась, как от очередного покупателя, — было бы лучше. И привычнее. Его разрывали напополам противоречия: хотелось сбежать и запереться в тёмный кокон, но желание остаться, понаблюдать за стремительно приближающейся волной — было болезненно, но соблазнительнее. Алекс не напирала, всего-навсего спросила, как прошёл день, и почему Лоуренс выглядел уставшим? — участливый вопрос, на который он ответил и не ответил, так, промычал что-то банальное. Она вежливо кивнула и, главное, не стала давать бестолковых советов, как любил делать каждый встречный. Это пугало — нестабильность страшна всем, даже ему. И притягивало. Алекс поскребла ручкой вспухший участок кожи, пока записывала их сделку; Лоуренс прикладывал все усилия, чтобы не взять эту руку и не вытащить колючку зубами, — может, вкус её тела был таким же нетипичным, как и поведение. Рот наполнился слюной с привкусом меди. «У тебя кровь на губах. Держи». — Алекс протянула бумажную салфетку и ловко вильнула предплечьем, не давая к себе прикоснуться.       Из магазина они вышли вместе. Лоуренс и сам не понял, как так получилось; помнил, что после их короткого разговора, прерванного другим покупателем, ушёл к дальним стеллажам, в густые заросли папоротника, — да там и остался. Притаился, ловя каждое движение тонких рук; еле сдерживал сопровождающий дыхание хищный клёкот, когда этих рук практически касалась — тёплая, мягкая, липкая, чужая масса.       Лоуренс без усилий придержал заскрипевшую в испуге дверь — ещё никто её так широко не открывал.       — Спасибо, — кивнула ему Алекс и без лишних, ненужных слов зашагала по привычному маршруту.       Лоуренс — за ней; на расстоянии, но не скрываясь. Пока Алекс не убавила шаг… и не проткнула сочащееся сукровицей сердце злополучной взаимностью.       Они неспешно плыли по витринам магазинов — две рыбки в лазурном аквариуме; иногда их лица освещались кричащим светом, и Алекс поворачивала голову к безделушкам, обрамлённым дешёвым пафосом. Лоуренса беспокоило, что вот следующая вспышка точно обернётся их заныриванием в душное помещение, и прилагал немало усилий, чтобы не схватить рукав пальто цвета земли и не утянуть его куда-нибудь; куда угодно, где бы не было ни сжигающего сетчатку света, ни бурлящей, опостылевшей ему жизни. Но Алекс раз за разом уворачивалась от захвата, теряя интерес к окружению так же, как и обретая.       Лоуренс почесал взметнувшуюся было руку и нервно вытер её об спортивные штаны. Хотелось уйти. Убежать. Сбежать от себя вглубь сознания.       Он ускорил шаг, хватаясь за запах её волос. Тоже цветочный. Вот ниточка арганового масла, вплетённая в выбившиеся пряди. Лоуренс заглянул ей за воротник — темно, но он был там. Позвоночник! бугрящийся на коже, как плавник хищной рыбы над водой. Провести пальцем по позвонкам, радуясь, как ребёнок, ярко-острым ощущениям; твёрдые, скользкие от телесных жидкостей — подвижные от агонии. Или экстаза.       Из горла Лоуренса вырвался невнятный писк наравне с подогретым думами стоном, когда его нос уткнулся в воздушный пучок волос. Он шагал так близко и так слепо, что не предугадал резкую остановку. Алекс повернулась к нему, всем своим видом показывая, что ничего не заметила. Ни ускоренного дыхания. Ни заалевших от стыда ушей. Сказала:       — Срежем через здания. Одна я так не хожу, конечно, — побаиваюсь. — И, слабо улыбнувшись, свернула в узкий переулок, из которого секунду назад вылетел одинокий велосипедист.       Лоуренс сглотнул и в каком-то пьяном помутнении окунулся в комфортную, уютную темноту.       Дыхнуло сырой затхлостью. И низшими человеческими желаниями — напиться до беспамятства и свернуться калачиком на грязном асфальте; любить без обязательств, спрятавшись за мусорным баком от любопытных глаз, но не от морального разложения. Изнанка мира. Алекс шла по его шву, будто по мягкому ковру у себя дома. Хромала стремительно, летела птицей, будто совсем забыв о выказанном ранее страхе. Позабыв о Лоуренсе.       И его это задело. Не сильно, но чувствительно, чтобы вновь вытянуть руку и… обжечься о взволнованные глаза, чернильные и бездонные, как заброшенный колодец.       — Прости меня… — сказала Алекс одними губами. И тут же скривила бескровное личико, словно от боли.       Хотя по голове получил Лоуренс. Удар был такой силы, что смело всякие краски и звуки. Секунды он ещё пытался ухватиться за отголоски гнева, подступившего к горлу; но бездна, густая и сладкая, заполнила его тело и утянула вниз. В неизвестность.       — Надо было отнести его в подвал. Пока была возможность.       Юный, мальчишеский голос, с вкраплениями раскрошенного раздражения, — первое, что поприветствовало Лоуренса на пути к мучительному пробуждению. В голову будто вогнали гвозди; особенно досталось затылку. Как же давно он не ощущал столь сильной физической боли. Как же давно никто не мог подобраться к нему настолько близко. Кто?..       — Если что-то произойдёт, не думаю, что смогу туда спуститься, Рен.       Алексис. Алекс. Прекрасный цветок на нежном тонком стебле. Он мог бы сломать её ещё тогда. Сорвать и унести домой до того, как отрастут жалящие шипы и цепкие корни. Зачем она притянула его? За что?!       Белые, вобравшие свет луны ноги спешно отступили на два шага, когда Лоуренс резко вскинул голову. Слова, жалкие и агрессивные, разбились о скотч-ленту, обильно скрепившую его губы. Секундная паника — но не больше.       Алекс выглядывала из-за ярко-рыжей макушки парня, который доставал ей до плеч. И смотрел он на Лоуренса, как на змею, укусившую его беззащитного ребёнка. Будто это он, Лоуренс, разбил Алекс голову в тёмном переулке, среди отчаяния и разложения.       — У него кровь идёт, — тихо заметила Алекс и осторожно передвинула маленькую — изуродованную неизвестной жестокой силой — стопу, ближе к лунному треугольнику света. Ближе к Лоуренсу.       — Сам виноват, — отрезал парень. Рен, кажется? — Нечего было следовать за тобой по пятам тенью. Приличные люди так не делают. Я чуть с ума не сошёл, когда заметил.       Вокруг больших оленьих глаз разбежались весёлые морщинки. Алекс улыбалась, искренне и до того женственно ласково, что у Лоуренса заныло изголодавшееся сердце, — от обожания и ревности. Он дёрнул руками, сцепленными той же треклятой скотч-лентой за спиной, отчего был вознаграждён угрожающим взглядом, сверкнувшим противоестественным светом из-под густой огненной чёлки. Показалось?       Рен зло фыркнул, дёрнув щеками с необычно симметричными родимыми пятнами на обеих. Он весь был каким-то необычным, думал Лоуренс. Пёстрым и диким, с духом животного мускуса. И опасным. О, перед ним стоял хищник. Не совсем оформившийся, но хищник.       — Лучше не делай резких движений, приятель, — сверкнул клыкастой улыбкой Рен.       — Лоуренс, — подсказала Алекс и перевела две пары глаз на себя. — А цепь не лишняя?       Лоуренс удивлённо приподнял брови и только сейчас обратил внимание на холодный металл, сдавивший его щиколотку. Обездвижили, заткнули и посадили на поводок, — словно животное. Нет, словно монстра. Рен всё понимал. Но Алекс… поглядывала на него с сочувствующими отблесками, которые просматривались даже во тьме гостиной. Глупая девочка. Лоуренс ухмыльнулся бы, но от неконтролируемой эмоции и последствий его спас скотч.       — Не лишняя. Он сильнее, чем кажется, Алекс. И тяжелее, — сказал Рен и пошатнулся, сделав шаг в сторону лестницы. — Я схожу за ошейником.       — Нет, Рен, спина!       Она бросилась к нему и приобняла за плечи — подрагивающие от боли? Лоуренс с нескрываемым интересом следил за их взаимодействием, позабыв о том, в каком положении находился. Что связывало эти юные, непохожие друг на друга души? Шрамы… Много надломов и засечек. Девичьи ноги, более не скрываемые одеждой, были усыпаны разнокалиберными укусами, человеческого и нечеловеческого происхождения. Так же как жилистые руки Рена, отчаянно цеплявшиеся за футболку Алекс.       — Я сама всё сделаю. Ты и так достаточно натрудился. Завтра ты должен быть в форме.       — Думаешь, после всего я уеду и оставлю тебя наедине с этим?       Нижнее веко Лоуренса захватил нервный тик. Давай, скажи это.       — Всего на день, — успокаивала Алекс. — Ничего не случится. Да и связан он больно крепко. Даже мне при взгляде некомфортно. — Она повернулась к Лоуренсу, всего на секунду, отразить его эмоцию любопытства. — Пойдём, мне бы тоже не помешали витамины. День был насыщенным, да и нога опять разболелась.       — Как раз подумаем, что с ним делать, — деловито бросил Рен, натягиваю звериную улыбку поверх гримасы боли.       — О, уверена у тебя много интересных идей, Рен Хана.       Вот так, непринуждённо воркуя, они заковыляли по лестнице. Лоуренс ещё несколько минут не мог себе признаться, что видел пушистый рыжий хвост, обвивший талию Алекс, когда они двое нырнули в тёплый свет второго этажа. В итоге решил принять эту диковинность, как ещё один элемент необычности Рена, и погрузился в медитативное ожидание под жужжание раскалывающейся головы. Он дождётся её. Ведь она сама того хотела.       — Круто он тебя приложил, да?       Лоуренс с трудом разлепил веки и моргнул несколько раз для чёткости. На языке сразу переплелись два запаха: резкий — антисептик; и тяжёлый — так пахли мужские средства гигиены: шампуни, дезодоранты да лосьоны. Только на диване, чуть поодаль от стула, к которому был прикован Лоуренс, сидел не Рен.       Алекс что-то помешивала в металлическом лотке для инструментов, включив напольную лампу, не разгоняющую тени по углам. Длинные волосы, потемневшие от воды, спадали на плечи лоснящимися водорослями. Безразмерная майка, лишь подчёркивающая болезненную худобу; и свободные шорты, открывающие на внутренней стороне бёдер бесчисленные, наслаивающиеся друг на друга рубцы. Она не собиралась скрывать от Лоуренса своё прошлое. Как нечто пережевало её и выплюнуло на дорогу, как жвачку. Будто это могло отпугнуть его? Будто он, лицезрев изуродованный цветок, пройдёт мимо, побрезговав прикоснуться, тем более сорвать?       Глупая девочка.       Алекс поднялась на ноги и сильнее, чем обычно, захромала к Лоуренсу. В лотке тихо звякнуло.       — Сейчас вряд ли что-то разбудит Рена. Я дала ему чуть больше лекарств. Ему это надо, после того, как ты чуть не доломал ему спину. — В голосе не сквозило ледяным упрёком. Выдох сострадания и печали. — Но мы всё же не будем шуметь, хорошо? — И Алекс потянула пальцы к скотчу, дождавшись утвердительного кивка.       — Будет неприятно, — извинительно шепнула она и дёрнула за ленту.       Из обожжённых губ вырвался страдальческий стон. Потрескавшаяся кожа липла от остатков клея, не давая как следует оформить слова. Пока их не коснулась влажная ткань, быстро освободив Лоуренса от дискомфорта. Вот только какой ценой. От неожиданности Лоуренс дёрнул ногой и саданул ею по голени Алекс, при этом каким-то чудом не опрокинулся сам. Алекс сдержанно зашипела, растирая ушиб.       — Прости! — Это было громко.       Она выпрямилась и изумлённо вытянула лицо, будто Лоуренс сморозил какую-то глупость.       — Что… А-а, то есть…       Словно клей скрепил и её уста тоже. Алекс дёрнула головой, разметав влажные волосы. Запах чужого мужчины окатил Лоуренса, и он мысленно нахмурился: это не её запах. И не Рена. Что происходит?       — Извиняться должна я, — сказала она уже собраннее и вновь окунула полотенце в антисептик. — Ведь непрошенные прикосновения тебе неприятны.       Не спрашивала, а утверждала.       И не дав вставить ему слово, будто скотч всё ещё был на месте, добавила:       — Впрочем, придётся потерпеть. Не то чтобы мне нужно твоё разрешение. Не в том положении, а?       Чуждый её лебединой шее бархатный глубокий смешок попридержал сердце Лоуренса на один удар. На краю сознания сверкнуло — маленький скальпель, погруженный в остро пахнущий раствор. Сердце пропустило второй удар. Третий. Глаза, к глубокому разочарованию, защипало.       — Что вы собираетесь со мной сделать?       Гадливая паника, исказившая ноту в его голосе. Вот ничтожество.       Но Алекс не выказала брезгливости и, не мешкая, встала ему за спину, спеленав терпкостью своего тела. На мгновение Лоуренс захлебнулся воздухом.       — Пока ничего. Сиди прямо. — Она аккуратно, но настойчиво повернула его голову обратно. Горячие пальцы предупреждающе впились в виски. — Завтра Рен уедет к доктору. Я не позволю ему пропустить приём. Мы долго искали того, кто не будет задавать вопросы. Понимаешь?       Алекс провела невесомой рукой по его волосам, и Лоуренс панически выдохнул сквозь сжатые зубы:       — Угу.       Гамма эмоций разрывала сейчас его сущность: ему хотелось и плакать, и злиться, и вобрать тепло её ладоней. Отвращение и обожание. На грани стона. Его тело само собой содрогнулось в угрозе и животном страхе. Жалобно скрипнул стул. Звякнула цепь.       — Не надо, — сказала Алекс до того спокойно и женственно ласково, что Лоуренс замер в растерянности. — У меня нет желания причинить тебе боль. Хочу осмотреть затылок. Рука у Рена может быть тяжёлой, когда надо.       Она неспешно сняла его резинку для волос и, цокнув, обратилась сама к себе: «Никуда не годится. Где-то была моя». Воздушным движением перекинула локоны на левое плечо, кладя руку на правое. Лоуренс вздрогнул, но не от неожиданности, а острой боли. Что не укрылось от внимательных пытливых глаз.       — Не удивлена, при падении весь вес на одно плечо пришёлся. Думаю, там безобидный синяк, иначе бы давно почувствовал. — И удовлетворённо хмыкнув, прибавила: — Навевает воспоминания.       Её прикосновения были лёгкими и нежными, как крылья бабочки. Они баюкали наэлектризованную кожу и душу, которая минуту назад волновалась и разбивалась о стенки тела, словно океан в шторм. Лоуренсу это тоже кое-что напомнило — Реку. Её спокойные, прохладные воды, ласкающие щиколотки. И абсолютная тишина, заглушающая биение сердца и гул крови в ушах. Пустота. Долгожданная безмятежность.       И мелодичное лепетание за спиной.       Лоуренс вновь приподнял веки и слегка поёжился от ощущения влаги на шее. Алекс тихо напевала себе под нос, задевая словами кончики его ушей, и прочищала рану — явно наслаждалась процессом.       Как и Лоуренс.       — Знаешь, а тебе повезло, — произнесла она веселее и громче, чем нужно. — Зашивать не надо. А то я так этому и не научилась, пф-ф.       Что-то изменилось.       — Эм, Алекс?..       — М-м? — Она мурлыкнула и вернулась к дивану, отложить потемневшее полотенце. — Подожди секунду. Я мигом.       Со своего места Лоуренс не увидел, куда она прошлёпала, но вернулась Алекс действительно быстро. Торжественно грозя ему расчёской.       — Не надо.       — Цыц.       Странно, но Лоуренса совсем не обижала её нарочитая грубость. Почему-то он знал, что это всего-навсего фасад, чтобы скрыть — и безуспешно — свою немощность. Она находилась на своей территории. На своей же? Почему бы не примерить иную, охотничью роль? Посмотреть, как она с ней справится. Никак. Нет, милая Алекс. Нет. И нет.       У неё был, на удивление, красивый голос. Лоуренс поймал себя на том, что пытался подпевать смутно знакомую мелодию, пока Алекс укладывала его волосы в привычный хвост. Голова всё не унималась, стуча набатом по вискам; ещё и этот тягучий запах, всё норовивший засесть в горле кашлем. Но когда Алекс, удовлетворённо уркнув, оставила его в покое на несколько минут, он ощутил их… нити арганового масла, вплетённые в кончики его волос и даже непослушную чёлку. Расчёска. Наверное, это была её расчёска; с фрагментами знакомой ему цветочницы, тихой и грустной, как ночной туман на глади озера.       — И ещё чуть-чуть.       На этот раз Алекс встала перед ним, сжимая ещё одно небольшое полотенце. Её глаза подозрительно ярко горели, а по щекам пошли красные пятна, крапинками рассыпаясь по шее. Она что?..       Под кайфом?       На сей раз Лоуренс не шелохнулся и стоически принял тёплое, пахучее прикосновение ткани.       — Даже думать не хочу, чем был покрыт тот асфальт. Фу. Пф-ф.       Горьковатое дыхание ударило его по губам. Она была слишком близко. Опасно близко. Лоуренс облизал пересохшие губы. Алекс озорно скопировала жест, не ведая об опасности, в которой сейчас находилась. Её чёрные глаза стали ещё чернее, если это вообще возможно, — от расширившихся зрачков. Отравить себя, затем приблизиться к человеку, который… А что, собственно, он хотел с ней сделать?       Податься вперёд и вцепиться зубами в незащищённую шею, которую Алекс ему добровольно подставляла. Да что с ней не так? Почему она такая бестолковая?       — Кажется, витамины начали действовать.       — Ах витамины. — Лоуренс не ожидал от себя такой сердитости в голосе.       По-видимому, Алекс тоже. Она боязливо отстранилась, и Лоуренс с облегчением выдохнул — не всё ещё потеряно, значит.       — Без них я не могу заснуть, — начала оправдываться Алекс, теребя край полотенца. — И нога. Болит до того чудовищно, что хочется… её оторвать. Но тогда я не смогу ходить. А крыльев у меня нет. И… и…       Она согнулась и громко всхлипнула в ладони. Но слёз не было. Высушенные тёмные колодца, врата в обречённость и непроглядный мрак.       — Ты не голоден?       Вопрос застал врасплох. Под ложечкой сосало, но не от голода, а адреналина. Лоуренс помотал головой, пожалев, что не воспользовался правом говорить, — приведённый в порядок затылок вновь дал трещину.       — Осмелюсь спросить, в туалет хочешь? Только учти, руки развязывать не собираюсь. — И Алекс сощурила глаза, что белёсые ресницы скрыли сплошную наркотическую тьму. Улыбнулась не своей, одолженной улыбкой.       К счастью, такой потребности также не было, и он снова отрицательно кивнул, но уже неторопливо и с нажимом.       — Значит, болит голова. — Никак не уймётся! — Ничего. Я оставила тебе немного. — И раскрыла ладонь, так по-детски восторженно, будто демонстрировала найденную на берегу редкой красоты ракушку.       Прозрачная пилюля с белыми кристалликами. До сверби в горле походило на раскрошенное стекло. Лоуренс предпочитал натуральный наркотик; он разлагал организм ласково, укутывал запахом земли и мха, зашивал обратно сор-травой. Химия же дробила кувалдой, оставляя на туше сколы и ломку.       Впрочем, третий кивок возымел похожий эффект: лицо Алекс исчертилось раздражением; острые плечи вздыбились и мелко задрожали. Она походила на разъярённого котёнка, резкими прыжками подскакивающего к большому псу, который мог в одну секунду снести его лапой.       Приблизившись, котёнок прошипел:       — Почему?! Я о нём забочусь, а он! Начинаю думать, что я тебе на самом деле не нравлюсь!       Лоуренс только рот раскрыл. Паника вмиг вытеснила боль.       — О, не надо. Ты следовал за мной целую неделю. Рен думает, что дня три, но не будем его расстраивать. — Алекс наклонилась ближе и вцепилась в него взглядом похлеще когтей. Зелёный яд, витавший в её волосах, капал в лёгкие с каждым вдохом. — Что ты хотел со мной сделать, Лоуренс Олеандр?       Прежде чем нервный тик переполз с глаза на щёку, Лоуренс с досадой ответил:       — Не знаю.       Несколько секунд Алекс наблюдала за ним пустыми глазами, произнесла невнятное: «Я так многого прошу?» — и потянулась за свежим скотчем, чтобы варварски резануть по нему медицинским скальпелем.       — Раз больше нечего сказать…       — Стой!       Мир перевернулся, и Лоуренс решил, что всё-таки опрокинулся на стуле. Так неистово налетели её губы — сухие и горячие. На выработанных за годы одиночества рефлексах хотелось отодвинуться и забить ногами, но куда там, — Алекс вцепилась ему в загривок одной рукой, а второй — в щёки, вынуждая открыться навстречу её жадным ласкам. Она умудрялась что-то урчать в перерывах, пока Лоуренса, как невинного дурака, парализовало в самый ответственный момент. Он чувствовал, что ей это было нужно как воздух, но слишком долго колебался; буквально задохнулся в непривычных ощущениях, которые никогда за свою жизнь не испытывал. Никогда ещё его не целовали… так. Впрочем, его вообще никогда не целовали. Внизу живота предательски ёкнуло, и Лоуренс мысленно взвыл, не желая терять контроль над закованным телом, — это было попросту жестоко.       Она же не может быть такой жестокой? Это всего лишь маска.       Может. В идиллию их соединённых губ грубо вторгся палец, царапая внутреннюю сторону щеки. Лоуренс быстро всё понял, но не нашёл в себе сил сомкнуть зубы, потому что вкус Алекс был пьяняще сладок, и ему не хотелось мешать его с кровью. Может, потом. Когда она лизнёт в последний раз; вберёт его нижнюю губу в протяжный поцелуй — в последний раз. В последний раз простонет что-то приторное. В последний раз.       Капсула раскололась. Алекс отстранилась, забирая с собой истому и возвращая привкус скотч-ленты да горечь предательства, смешанного с наркотиком. Смысла и дальше держать во рту обиду не было, Лоуренс сглотнул и холодно посмотрел на свою мучительницу.       — Ты вкусно пахнешь.       Холода как не бывало.       «Хватит! — взмолился глазами Лоуренс. — Замолчи!» Он уже не мог выдерживать эти перепады. Если бы не скотч, придушил бы, разорвал, переломал, растерзал жестокие губы. Липкий жар разлился по груди; стремительно кинуло в холод. Чёртова таблетка! Чёртова Алекс! Ненавистный цветок. Желанный.       — Скоро полегчает, обещаю. — Крылья бабочки, смахивающие слёзы. Тонкие пальчики на коленке, совсем не пошлый жест, по-матерински чуткий. — Я сказала Рену, что надену на тебя электрический ошейник. Но вижу, что и так достаточно намучила. Поспи без него. Ты же будешь хорошо себя вести?       Лоуренс кивнул, не совсем понимая, зачем кивает. Боль и правда постепенно разжимала тиски, но взамен растеклась свинцовая тяжесть, отнимая конечности, голову и чувство реальности.       Река текла мимо и пренебрежительно не касалась его ног.       Зато Алекс стояла в ней по колено. Ещё чуть-чуть, думал Лоуренс в туманном бреду, и её утянет. С петлёй чужого запаха на шее.       И он больше никогда не сможет растерзать эти жестокие губы.