Sunday's family

      Смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай никогда, по ком звонит Колокол; он звонит и по Тебе.       «Исчезновения в округе Керн и прилегающих к нему районах продолжаются, две недели назад в Калифорнии пропала семнадцатилетняя Элиза Лэм, ученица старшей школы. Внешность: среднего роста, черные волосы по плечи, светло-карие глаза. В день исчезновения пропавшая была одета в бежевое платье и джинсовку с нашивкой группы «Queen». Тяжелобольная мать девочки впала в отчаянье и…» 11 июля, The New York Times, стр. 12.       «Во время съемок нового клипа, приуроченного к выпуску долгожданного альбома, было совершено покушение на всемирно известную певицу Зарянку. Подробности неизвестны, весь присутствующий в момент покушения персонал отказывается комментировать события. Певицу доставили в госпиталь. Источник в полиции утверждает, что уголовное дело уже возбуждено и вскоре преступники будут задержаны, однако…» 18 июля, The New York Times, стр. 2.       «Горячая пятерка. Пять блюд на неделю вперед. Свежие, вкусные идеи ужина для занятых людей от Эмили Вайнштейн и NYT Cooking.» 21 июля, The New York Times, стр. 10       А что, если все часы начнут показывать неверное время?       Дышащее на ладан кресло по-старчески вздыхает, когда я сажусь, доведенным до автоматизма жестом стряхиваю невидимые пылинки с белого пиджака и складываю ладони на коленях, перевожу взгляд на своего сегодняшнего протеже — меньше минуты назад он ткнул мне в лицо корочкой, прикрыв пальцем фото, а теперь сидит напротив и пытается сделать вид, что рука рефлекторно не тянется во внутренний карман видавшего виды жилета. Обычно у сердца хранят ценные и важные вещи: фотографию милой, Библию, собственные надежды и мечты.       Он хранит у сердца пачку сигарет, спички и полупустой бумажник.       А что, если все давшие обещание вероломно нарушат клятву?       — Вы можете закурить, детектив… — щелкаю пальцами, хмурюсь, будто бы действительно забыл его имя.       — Галлахер.       А что, если почившие вернутся, но обнаружат, что их имена присвоены кем-то другим?       Бертолетова соль воспламеняется, тянет серой и уже через секунду — недорогими сигаретами. Горько-кислый запах расходится в воздухе, оседает на коже и одежде едва ощутимой вуалью, но мне уже хочется резко подняться и раскрыть окна. Вместо этого я улыбаюсь так, как улыбаются ближайшему товарищу. Улыбаюсь так, будто действительно рад его видеть.       — Да, точно. Детектив Галлахер.       Улыбаюсь так, как улыбаются люди, которым нечего скрывать.       — Ага. Так у вас т у т, значит, что-то вроде религиозного кружка по интересам? — спрашивает Галлахер.       — Если вы интересуетесь религиозными кружками по интересам, детектив, то вам не следовало тыкать мне в лицо корочкой. Я бы устроил вам экскурсию по нашей ферме просто так.       — Вокруг вашей фермы в последнее время часто пропадают люди, — хрипло тянет Галлахер, подозрительно щурясь и глубоко затягиваясь.       В треске его интонаций проскакивает раскаленная искра, сжигающая всю мою самоуверенность дотла. Я цепляю на лицо маску непричастности к происходящему. Делаю вид, что не — нет-нет-нет — понимаю, о чем речь.       — О чем вы?       Изобразить вялую заинтересованность на лице, устало потереть переносицу — самое оно для образа полного соответствия мученика.       — Видели или слышали что-то странное в последнее время?       Он достает видавший виды блокнот, щелкает несколько раз ручкой и смотрит на меня так, будто я уже на допросе. Он смотрит так, будто чернила в его ручке — моя кровь.       Я всегда был жаден до крови. Особенно своей.       — О чем вы?       Повторить вопрос громче, с еще большим удивлением, перестать притворяться вымотанным. Выкрутить рычажок с пометкой «Я совершенно не понимаю, в чем дело» на максимум.       Галлахер стряхивает пепел в симпатичное фарфоровое блюдце, затягивается так, что ярко алеет огонек на конце его сигареты. Его ребра сладко, как родная мать, обнимают легкие. Целые, почти невредимые. Ничего не мешает ему дышать. Галлахер вы-ды-ха-ет, и мне хочется закашляться. Горячий дым выжигает его легкие и кислород в комнате.       Убийственно.       — У вас тут, я слышал, много власти. Вы все обо всех знаете, Сандей. Это так? — Он цедит это так, будто между строк скрыто куда больше смысла, чем он озвучивает. И я рефлекторно киваю, мол, да-да, я знаю, к чему вы, многоуважаемый детектив, клоните. И замолкаю на долгие, размазанные в персональной вечности несколько секунд.       Задумавшись, я глажу большим пальцем едва заметный шрам чуть повыше запястья — маленькое напоминание о том, почему стоит жить эту жизнь осторожнее. Эта привычка со мной давно, так давно, что я даже не вспомню, насколько. И это злит.       Привыкать больно, привыкать неудобно, привыкать от-вра-ти-тель-но.       Иногда я говорю себе: «эй, ты же сильный парень» и запрещаю поддаваться этому порыву на определенный промежуток времени. Иногда мне удается, но снова и снова, забывшись, я трогаю кончиками пальцев бугристую кожу, жую щеку с внутренней стороны или старательно обкусываю кожу на губах до такой степени, что во рту расходится вкус крови. И очень скоро меня начинает тошнить.       И это тоже от-вра-ти-тель-но.       И это делает меня слабее, чем я есть на самом деле.       — У меня больше власти, чем у кого-либо, но моя сила зависит от веры человека и его готовности служить.       — Это не ответ на вопрос.       Мой голос в неловкой тишине звучит звонко и почти фальшиво, опускается на плечи нам обоим легкой накидкой дрожи.       — Скажите, детектив, вы верите в Бога?       — Я католик. Какое отношение это имеет к делу?       — Тогда вы меня поймете. Наша ферма, наше поселение, — я неопределенно перебираю в воздухе пальцами, очерчиваю ладонью предположительное все и ничего одновременно и понижаю голос, — это наш спасительный ковчег, детектив. Мы сознательно оградили себя от внешнего мира. Мы сами выращиваем овощи, пасем скот, шьем одежду. Здесь не принято смотреть телевизор или слушать радио, хотя они, конечно, имеются. Мы считаем, что только таким образом можно обрести душевное спокойствие и познать Бога. Спасти душу. Вы бы хотели спасти свою душу, детектив, если бы кто-то предложил вам способ? Разве это может быть чем-то плохим?       Вот оно — маленький прием, чтобы заставить слушать и слышать. Ты просто говоришь чуть тише, глядишь прямо в глаза и моргаешь тогда, когда моргает собеседник. Ты должен говорить четко и уверенно, чтобы у ищейки не возникло и тени сомнений в том, что ты вел себя нехорошо и тебя надо наказать.       Правила просты, как дважды два: если тебя не слушают, говори тише. Говори четче. Если находишься рядом, то коснись плеча всей ладонью и привлеки к себе внимание. Будь уверен в своих словах — в этом танце ты ведешь.       — Поэтому вы не знаете, что происходит вокруг вас? Я должен этому поверить?       В его голосе — подозрение в каждом звуке. Он тушит бычок, вдавливает пальцами в белый, тончайший фарфор, будто собирается разломить блюдце надвое. На секунду мне кажется, что точно таким же движением он мог бы тушить сигарету о чей-то глаз.       О глаз подозреваемого, зеркало которого никак не отображает душу и истинные намерения.       О язык подозреваемого, который говорит не то и не так.       О руку подозреваемого, пальцы которой все никак не хотят брать ручку и подписывать кровавый приговор.       Я закрываю на секунду глаза и представляю, как он причиняет добро особо тяжкими телесными и наносит благо прямо по почкам. Потому что ничего не развязывает язык лучше, чем перспектива ссать кровью через боль долгое, неприлично долгое время.       Галлахер был бы очень хорошим плохим копом.       Я всегда прелестно играл жертву, играл распятого Христа лучше, чем самого себя. А Галлахер смотрит на меня так, будто это в моем кармане лежат тридцать сребреников. Смотрит на меня так, словно не верит ни единому моему слову.       Его тонкие губы сужаются до нити, такой тонкой, что, кажется, ею можно зашить все душевные раны. Я же только безразлично пожимаю плечами и тяну самую дружелюбную улыбку из всей своей коллекции улыбок.       — Конечно, нет.       Он мне не верит.       И это злит.       Очень.       Сегодня в огромном мире информации случился Всемирный Потоп, и я, как Ной на ковчеге, должен бороздить отравленные воды, отбрасывая всплывшую на поверхность океана мелочь, устремляться вглубь, к вещам, чей вес был настолько велик, что водная гладь поглотила их, желая скрыть от любопытных глаз.       Когда он только появился на пороге, объятый тяжелым летним маревом, я понял — он не имеет права здесь находиться. Галлахер неуместен в моем мире. Мир не ждет его и отторгает.       Вот такой он — конфликт интересов. Такая вот драма.       — Хорошо. Вы не читаете новостей, Сандей, не слушаете радио и считаете, будто это спасет ваши души и зачтется где-то там, — Галлахер кивает и поднимает взгляд к потолку с таким видом, будто сам Бог прямо сейчас ответит ему, — наверху. Так вот…       Он — давно отмершая часть, начавшая гнить изнутри, как дерево с пораженной сердцевиной.       — …В последние несколько месяцев бесследно исчезают подростки от четырнадцати до семнадцати лет. Пропало пять человек, и забавно, Сандей, что трех из пяти в последний раз видели в окрестностях вашего, хм, рая на земле. Как вы думаете, есть ли этому какое-то объяснение?       Он смотрит на меня поверх своего блокнота, цок-цок-цокает кончиком ручки по поверхности стола и оставляет после себя едва заметные чернильные пятнышки.       Это порождение тлена опасно даже трогать — иммунитета к вещам, чуждым генетическому коду человечества, не было и нет. Его собственная ветвь, возможно, цветущая когда-то в могучей кроне дерева мира, древа Иггдрасиль, отсохла уже очень давно.       Улыбка на моем лице становится похожа на посмертную маску настолько сильно, что мне хочется протянуть руку и потрогать ее края подушечками пальцев. Но я замираю, превращаясь в изваяние Печали.       — Ферма находится вблизи шоссе, детектив, а это значит, что каждого второго подростка, решившего путешествовать автостопом, могли видеть в окрестностях.       Он — что-то совершенно не идущее в ряд с бесконечными полками книг, за которыми я прячу свои самые сокровенные тайны.       Я говорю точно так же, как делал минуту назад, тогда почему голос, вырывающийся из моего горла, похож на предсмертные хрипы повешенного?       — Но нюанс в том, что эти подростки вернулись домой, а бедняжки, о которых вы говорите, — нет. Вы думаете, что люди, которые хотят спасти себя и свою душу, навлекли бы подобный грех на всю общину? Вы ведь и сам католик. Вы должны понимать.       Я говорю это точно так же, как делал минуту назад, но тогда почему во рту скапливается кислая слюна, а мне самому хочется выдворить эту ищейку за порог? Сделать все, чтобы он более не возвращался.       Где этот долбаный суфлер? Я сверну ему шею за бездарность.       Галлахер вздыхает, как будто на его плечи Титан опустил шар земной. Так звучит безмолвное бессилие.       — Скажите мне, Сандей, вы хорошо знаете своих последователей?       — Безусловно.       — И вы уверены, что никто бы из них не совершил преступление?       — Безусловно.       — А вы бы сами совершили преступление?       — Если все детективы и полицейские ведут разговор подобным образом, я не удивлен, почему на улицах процветает преступность.       Я смотрю на него так, как смотрю на каждого, кто желает спасти и спастись. Он смотрит на меня так, словно лично я убил каждого поэта прошлого и настоящего. Я смотрю на него, словно Гарсиа Лорка на безумие Дали — только смотреть и ждать, когда же это, мать вашу, закончится.       — Если не возражаете, Сандей, я бы хотел провести здесь некоторое время. Убедиться в правдивости ваших слов.       И я застываю. Застываю телом и цепенею душой, примеряя на себя лик мученика, облаченного в терновник. Он прорастает из моей груди, а я уже жду, чтобы его накрыл мягкий, влажный от винной росы дерн.       Терновый плод, сок синей ягоды, терпкий для всех, чьих губ коснется, заменит твои слезы и кровь, накормит и напоит всех твоих врагов.       Исповеди в храме святой земли, у ног проповедника слова святого, тихо дышащего за перегородкой, которая отделяет тебя от святой души.       Сидя в исповедальне, позволяя словам литься из уст, словно кровь из легких — очага чахотки, изматывающей не первый год, — ты не будешь чувствовать ничего, кроме усталости, покрывшей тело, как столетний мох леса, в котором ты никогда не бывал.       Коллекцией мятых, испещренных чернилами индульгенций можно выстлать тропу от самообмана до малодушия, но дорогу вверх ими не проложить. Запомни это, Галлахер.       Я знаю, что единственный шанс избежать укуса — это наступить змее на голову. И хватаю ее за хвост.       — Конечно, детектив. Я окажу вам посильную поддержку.       Глубоко внутри я задуваю свечу, и в темноте остается лишь стук секундной стрелки.       Тик-так.