Sunday's family

      Вдох. Выдох.       Вдох.       Мне всегда нравились истории в духе Джеймса Бонда: чтобы костюм-тройка, подогнанный точно по фигуре, взрывы на фоне и я, конечно, не обернулся бы ни на один из. Врагов у меня было бы больше, чем друзей, но теми, что имеются, я бы дорожил больше всего на свете. Даже если из-за них плохого в моей жизни случилось бы куда больше, чем хорошего.       Мне всегда хотелось, чтобы красотка в интимно обнимающем ее платье стояла рядом со мной. Чтобы глубоко-глубоко в душе я знал — с ней лучше не связываться.       У тех, с кем лучше не связываться, темные, а может, и светлые локоны, быть может, даже рыжие — на их волосах даже в нежном возрасте столетняя ржавчина. Глаза, оттенки которых неуловимы и могут быть какими угодно, смотрят прямо в душу, в обволакивающую пустоту.       Женщины с томными взглядами, дрожащими ресницами; мужчины, когда-то давно, еще в милом кошмарном детстве, мечтавшие о себе постарше, но уже с солидной суммой на счету.       Цветы на подоконниках их пустых квартир вянут и разевают реально-нереальные рты в безмолвной просьбе о влаге.       Опасны и те, кто с хищными чертами и невинными взглядами, теплыми или ледяными руками. Когда эти руки будут тебя душить, ты не подумаешь о том, насколько гладка эта ладонь, горячее ли она твоей шеи. Когда эти руки тебя коснутся, то последнее, что ты будешь слышать, — это тревожный набат колотящегося в груди сердца.       Оно всегда чувствовало слишком много и неправильно. За это мягкую машину разобрали по болтику и отправили в утиль.       Не существует гарантии — есть только знание того, что любая новая встреча может стать роковой, где жертвой или хищником окажется кто угодно и когда угодно. Время не выбирает удобного момента.       Длинные юбки, прочная брючная ткань или браслеты на руках — чьи они? Они крадены? Подарены?       Нет, куплены, сделаны своими руками, вырваны зубами из собственной глотки.       Моей глотки.       Но здесь — в моей голове — моя «девушка Бонда» поднимается на носочки, прижимается близко-близко — так, чтобы я почувствовал тепло тела даже через рубашку и жилет, — и шепчет мне на ухо, что сегодня она без трусиков.       Сидящий глубоко-глубоко в моем подсознании бармен кривовато улыбается — он все-все-все слышал, пока готовил мой фирменный коктейль.       Взболтать, но не смешивать.       Я бы оставил ему сотню на чай.       Мне всегда нравились детективы. Наверное, поэтому я сейчас здесь: стою на пороге какой-то дышащей на ладан халупы, некогда бывшей трейлером, — колеса давно сняли и поставили оси на кирпичи. Так встречает гостей Семья Сандея.       Внутри пахнет гретым пластиком, влажными тряпками и пылью. Солнце висит на одном и том же месте всё время. Оно — время — остановилось. Я сижу на пыльном водительском сидении, держу пальцами бесполезный руль и мчу навстречу катастрофе, навстречу тому, кто написал меня и мою жизнь. К завершению истории. До тех пор, пока не кончится топливо.       До тех пор пока вот здесь — между ребер — все еще колотится сердце.       Небо синее и чистое во всех направлениях. Солнце всеобъемлющее, обжигающее, и оно прямо над моим затылком.       Вдох. Выдох.       Вдох.       Зритель любит детективные фильмы. Приятно смотреть картину, заранее зная, чем она кончится. Убийцей будет дворецкий, который влюбился в жену своего работодателя. Его труп найдут в гостиной в четыре двадцать по Гринвичу. Новоиспеченную вдову несколько раз за ночь утешит новый будущий муж — еще несколько глав назад он был всего лишь дворецким.       Пару дней назад я получил сообщение от бывшей жены — короткое, больше похожее на доклад. Извещение о том, что с ней все в порядке. Что скоро она переедет, и не моего ума дело знать, куда именно она собирается. И чтобы я больше ей не звонил. Все как обычно.       Запоминайте: жена детектива умерла в самом начале или за несколько лет до истории, и с тех пор коп не знает любви. Он теперь — одиноко одинокий одиночка, и компанию ему составляет только его рука.       Я вжимаюсь лопатками в попахивающее тухляком водительское кресло, втягиваю дым и застываю, когда он оказывается слишком горьким. Все хорошее настроение, вызванное мимолетным азартом от новенького, только что испекшегося дела в моих руках, испаряется в разы быстрее, чем вода из земли под жаркими калифорнийскими лучами, оставив за собой сожженную пожелтевшую траву.       Точнехонько на меня пялится какой-то паренек. Из тех, которые в обычной жизни находятся не у дел, но в таких злачных местах, как эта ферма, к ним прислушиваются и за ними следуют. Они слетаются сюда, как мухи на навоз, потому что подобные места — единственное, где к их словам хоть кто-то прислушается, а не макнет головой в сортир.       Пару часов назад он семенил рядом со мной, указывал на улыбчивые морды членов Семьи Сандея и рассказывал о том, как они, значит, пасут скот и как они счастливы жрать выращенные собственными руками огурцы и помидоры. И скалился так, что ему позавидовала бы любая голливудская звездочка.       Сандей рядом с ним приторно улыбался, разводя руки в стороны. Руки, которые мне хочется сломать, как сухие ветви на костер, и наслаждаться хрустом каждой тонкой кости. Сначала лучевой, затем запястья, а потом аккуратно повернуть каждый палец градусов на двести.       Это не насилие.       Это правосудие.       И я это докажу.       Сейчас этот парнишка смотрит на меня так, будто я лично вырезал всю его семью. Сейчас его лицо — лицо всех заключенных Уандсворта.       Уличный шум из приоткрытого окна становится выразительнее, голоса отдаленных на много шагов людей звучат громче, будто кто-то дал каждому по микрофону. Слова, обрывки фраз, блеяние овец и шум деревьев стекаются ко мне; краски становятся насыщеннее и тяжелее, они густеют в пространстве, когда пацан идет сюда.       К моему чертовому трейлеру.       Это не страх. Это любопытство.       Потому что дверь я открываю за секунду до того, как раздастся стук. Потому что его губы смешно округляются в удивлении и брови взлетают вверх.       Браво. Счет один — ноль в пользу детектива, подозрительно выглядящий пацан пытается выкрутиться. Ему со мной не тягаться — мне платят за то, чтобы я был подозрительным, даже когда нечего подозревать.       — Я… Увидел вас, когда проходил мимо. Не отвлекаю?..       — Ага. Не отвлекаешь.       Запоминайте: если персонаж говорит по телефону, что хочет рассказать что-то очень важное, но только при встрече, — все, он точно умрет, прежде чем произойдет встреча. Кто-то нехороший взорвет его тачку. Кто-то очень добрый выпустит пулю с любовью прямо в затылок, потому что не хочет, чтобы жертва видела его перед смертью и в зеркале её души отразилась тень убийцы.       — Я хотел сказать кое-что. У меня не было времени, чтобы сказать это раньше, потому что, ну…       Пацан переминается с ноги на ногу, опасливо косится по сторонам и явно выглядит так, будто боится, что за ним следят. У него в руках какая-то книжонка, страницы которой он нещадно теребит то так, то эдак. Мне всегда было жаль портить книги подобным образом.       И эту было бы жаль, если бы на обложке я не увидел имя Главы Семьи.       Сандей.       Мне даже не нужно читать, чтобы знать, ч т о там написано.       Его личный Храм Народов. Его личный Джонстаун.       — Ну так говори.       Запоминайте: если персонаж приходит к главному герою в одиночестве, всячески демонстрирует страх, — все, он точно умрет, прежде чем детектив успеет сделать хоть что-нибудь, чтобы спасти его жизнь.       Пацан водит пальцем по нижней губе, едва касаясь кожи, и смотрит на меня какими-то странно лихорадочными глазами.       Я тру шею и чувствую, как в моем взгляде сочится раздражение. Думаю — если пацан в ближайшие секунды не скажет ничего стоящего, я закрою дверь. Думаю — да, я точно закрою дверь. И еще — так, чтобы нагревшаяся на солнце поверхность попала точнехонько по носу.       Пацан тянет время, которого у меня и так кот наплакал.       Это раздражает.       Очень.       Запоминайте: начальник отдела уголовных расследований — полный кретин или мерзавец. Ничегошеньки не понимает в расследовании. Отдает неправильные и нелогичные приказы. Или всячески мешает раскрыть дело. Он бухает по-черному, жалуется бармену на несправедливую жизнь и ноет о том, что его вот-вот сместит с места один очень ушлый новенький. Он — этот новенький — дышит ему в седой затылок и наверняка хочет подсидеть. Но почему-то начальник ничего не делает, а только, в очередной раз напившись, роняет лицо на барную стойку, раскидав по лакированной ее поверхности все свои документы-деньги-ключи.       — Я не хочу, чтобы об этом разговоре кто-то узнал, детектив. Вы можете гарантировать, что… Это никак не коснется меня?       Напряжение нарастает, и я невольно склоняю голову к плечу, скрещиваю на груди руки. Должно быть, у меня достаточно красноречивое выражение лица, потому что пацан резко осекается, белеет на глазах и делает небольшой шаг вперед.       Запоминайте: само наличие персонажа-детектива в истории дает повод для того, чтобы совершилось убийство.       — Слушай, пацан, не тяни кота за яйца. Если есть что сказать, то говори. Если нет, то не отвлекай меня от дела. Если кто-то из вашей шайки виноват, то ты зря тянешь время, а только раздражаешь меня и заставляешь приглядываться. К тебе, в частности. Ты меня понимаешь?       Пацан кивает так, что становится похож на этих собачек с торпед авто. На секунду мне кажется, что своей башкой он трясет так мелко и часто, что кости-пружинки вот-вот не выдержат и выстрелят прямо на меня бесполезным пластиком мозга.       — Это касается Сандея, детектив. Я хочу сказать, что…       Он замолкает, когда за его тощей спиной раздается громкий сигнал — это кто-то жмет на клаксон. Звук приближается с каждой секундой, и вот я уже могу разглядеть горчичного цвета тачку и двух пассажиров. Лиц мне не видно, но, видимо, пацан отлично знает тех, кто ему сигналил.       Бедняга белеет и, кажется, потеет. Бедняга смотрит на меня так, будто я лично отправил его на электрический стул.       Взгляд, который запомнишь навсегда.       Он означает — ты меня убил.       Есть люди, которых лучше не встречать. Никогда.       Это лицемеры, ханжи, лжецы и те, кто не умеют держать язык за зубами или любят задавать глупые вопросы. Те, кто не могут совладать с собой или же, наоборот, способны на отменный самоконтроль, подавляющий любую эмоцию. Самодовольные, честолюбивые, с грязной изнанкой.       Теперь я — один из них.       — …Я хотел сказать, что господин Пастор ждет лично вас, детектив, на завтрашнюю службу. Он очень просил передать, что будет рад вас видеть и что для вас будет свободно место в первых рядах. На этих местах имеют право сидеть только приближенные к господину Пастору, детектив.       Пацан врет. Не нужно быть детективом, чтобы понять это.       Пацан боится. Не нужно иметь чуткий, как у пса, нюх, чтобы услышать этот кисло-горький запах.       Запоминайте: следователь или детектив постоянно переживает, как бы у него не забрали дело. А если все же забирают или дают напарника, фыркает и показывает свой характер на протяжении всей книги или фильма.       — Ты его личный гонец? Как тебя зовут?       Пацан явно хотел сказать что-то е щ е. Я поворачиваю голову и вижу эту горчичную тачку — водитель бросил ее у обочины, пассажиров не видно.       Следят ли за мной? За ним?       — Меня зовут Майк.       — Что это за ребята на тачке были? Твои друзья?       — Мы все здесь друзья и родственники, детектив.       Майк улыбается, и мне совсем-совсем не нравится, как ломаются его губы. Не улыбка. Не оскал. Так выглядит смирение.       — Давно знаешь их? — Я должен вам дать еще кое-что.       У пацана предательски подрагивают руки, когда он протягивает мне книжечку. Пару минут назад он нервно теребил ее страницы, и обложка сейчас все еще хранит тепло его тела. Я смотрю на название, название — на меня.       Господин Пастор достаточно честолюбив, чтобы записывать свои изречения. Если бы меня спросили, я бы сказал — очень богоугодно. Но меня никто не спрашивает, так что я просто киваю, бегло пролистывая содержимое.       — Больше ничего не хочешь сказать?       — Н-нет. Хорошего дня, детектив. Не забудьте про завтра.       Запоминайте: поймав следователя или копа, маньяк долго и упорно рассказывает ему причины его действий, как он дошел до такой жизни, кого любил и прочее. Ну да? Ну да. Реалистично-то как.       Дверь моего дома-трейлера щелкает замочными зубьями. И я тоже — щелкаю зубами, сжимаю челюсти так, что сводит скулы.       Пацан точно хотел что-то сказать.       Что же ты, птичка, соткавшая собственное гнездо из палочек и перышек, скрываешь?       Я еще раз пролистываю книжонку, взгляд цепляется за подчеркнутые слова. Ничего интересного, на самом деле, — прописные истины, которые все мы читали давно-давно.       Это будет моя первая улика.       Запоминайте: писатель так навязчиво подсовывает нам подозрительного человека, что становится очевидно — этот тип кто угодно, но не убийца.