Играй же, луна восходящая

*** *** Натолкнувшись взглядом на портрет Владыки на стене, Джиро, невольно заглядевшись, остановилась посреди пустынного коридора. Она никогда не задумывалась о собственной уязвимости всерьёз. Да и был ли смысл? Куда бы она ни пошла, что бы ни сделала, кого бы ни встретила — у неё был хранитель. Её жизнь была для него ценностью, и он не позволил бы ей угаснуть. Так она судила до недавних пор. Сомнениям попросту не могло быть места. Но с каждым месяцем что-то внутри неё — едва ощутимо — теряло прежнюю силу. Она отказывалась цепляться за мысль, что то особенное чувство в груди, всегда приходящее с каплей Владыки, впервые за долгие годы начало ощущаться иначе. …отказывалась — и цеплялась только сильнее. Она проматывала знакомую сцену в голове из раза в раз, и промотала снова — ту, что видела сегодня. Владыка подзывает её к себе. Поднимает руку. Касается пальцем своего клыка. На пальце, надувшись, выступает капля крови. Капля, капля… Сжав губы, Джиро с усилием глубоко вздохнула. Владыка протягивает ей руку. И ждёт, не отрывая от неё тёмного взгляда, пока она не коснётся этого пальца губами, пока не сглотнёт каплю. В последние десятки лет — ждёт с безразличной, снисходительной скукой. В последние месяцы — с чем-то, чего Джиро не могла опознать. «Избрание совсем скоро…» Она нервно провела языком по губам в который раз. Вкус совершенно точно не изменился. «Избрание всё расставит по местам.» Напряжённо смяла ткань рубашки. «…не знаю, что с тобой будет, когда Отец выберет преемника.» В груди, будто отзываясь, дрогнуло. С губ сорвался шёпот: — Заткнитесь… Перекрывая нараставшую тревогу, в памяти вдруг вспыхнули тени. Она невольно огляделась. Пустынный коридор освещали яркие, частые, изысканно выкованные лампы — чтобы ни единая черта портретов прошлых властителей и Владыки перед ней не осталась без внимания. Это меньшее, что могли сделать бесчувственные стены и преданные предшественники, чтобы восславить их величие. Тени… Воспоминания того столкновения. Джиро ожидала ощущение холода, но в сердце не замерло. И даже тогда… сердце боялось чего-то, что она не могла осознать. Не могла осознать, но ощущала абсолютно отчётливо — её не хотели убить. Боялись Владыку? Почему-то даже предполагать такое показалось глупым. Пусть в его власти и была жизнь каждого наследника и человека в этих стенах — в тот миг она не вспомнила о Владыке ни разу. Как будто он не мог иметь отношения к этому… существу, обёрнутому в тени. Она не ощутила от него ни намерения, ни даже жажды убийства. Даже не становясь жертвой вампирского голода, она слишком хорошо себе представляла, каким ужасом внутри отзывается эта жажда. Но даже если её смерти не хотели, то существо отзывалось на музыку. Отзывалось на лютню. Ей не могло просто показаться. Но какое ему было дело до звуков лютни?.. Только Владыка, не скрывая, наслаждался её игрой. Для остальных жителей этого замка её песни, вероятно, были не более чем раздражавшим время от времени звуком. Она так и не увидела тех глаз, затянутых повязкой, чтобы сейчас даже строить догадки о причинах. Он не оставил ей и ссадины. Даже не коснулся — хотя этому не было ни единого препятствия. И те оглушавшие сознание мысли — воспоминания? — не имевшие собственного голоса… Она смогла доказать самой себе, что ей это не приснилось, лишь когда, проснувшись, нашла в подошве осколок битого стекла. Потерявшись в мыслях, она провела пальцами по золотой раме портрета Владыки. Всё те же острые черты и снисходительный, величественный взгляд. Как будто это позволило оказаться к нему чуть ближе. В сердце едва ощутимо улеглось. — О, наша Джиро опять бредит? Джиро вздрогнула. Знакомый голос неприятно проехался по слуху, вырывая из размышлений. — Ага, кажется… И меня это уже не удивляет. Она быстро оглянулась через плечо. Постукивая каблуками — короткими, но слишком звонкими посреди тишины и мрамора, — к ней приближались две знакомые фигуры. В свете ярких ламп вспыхнула рыжая коса. — Личико у тебя, конечно, премерзкое, когда ты любуешься Владыкой. Приветливая улыбка на губах Кендо совершенно не сходилась со сказанным. Джиро убрала ладонь с портрета и обернулась к ним всем телом. Подумав, коротко кивнула в знак… приветствия? Она вдруг осознала, что не помнила, когда с ней в последний раз напрямую заговаривали люди. Она оставила попытки наладить этот хлипкий контакт ещё раньше. В груди дрогнуло от недоброго предчувствия. Их взаимное безразличное молчание было лучше для всех. Из-за плеча Кендо, как всегда боязливо ёжась, выглядывала Ибара. Судя по виду, последнее, чего ей хотелось, это быть здесь. — Кендо, ну её… Ничего не ответив, Кендо цепко схватила Ибару за подол юбки и дёрнула на себя — та, ойкнув, невольно приблизилась на шаг и обречённо встала рядом. — Не позаботишься о бедных дневных? Снова обернулась и, так же мило улыбаясь, обратилась к Джиро. Джиро, не моргнув, негромко переспросила: — В каком смысле? — Им же потом счищать твои слюни с этого портрета! — Кендо взорвалась хохотом. От тёплой улыбки не осталось и следа. — Ах да, ты же только о себе ненаглядной и думаешь. Не чувствуя, что имеет право сдвинуться с места, Джиро медленно втянула носом воздух. Кажется, терпение Кендо достигло предела. — Что, вздохнула спокойно? Хотя тебе же на нас плевать, — она дёрнула Ибару за запястье, подведя её ближе, и жестом указала на её шею. И без того вечно бледная Ибара, дрогнув губами в странном подобии улыбки, опустила голову и побледнела ещё сильнее. На её шее, среди множества едва заметных шрамов разной степени аккуратности, виднелось два свежих, крупных прокола. Как будто… Киришимы? Кендо, кажется, перехватила её взгляд, потому что её рот искривился в усмешке. — Интересно, на что ты больше любуешься — на своего ненаглядного Владыку или на то, как нас опустошают раз за разом? У тебя-то с его места в зале видок что надо. Джиро сощурилась, не ответив. «Ты стоишь ровно там же, Кендо». — И не стыдно тебе принимать еду из рук дневных? Прислуживают тебе, как наследникам — как будто ты… Не дожидаясь конца, Джиро коротко качнула головой. В этом разговоре верных ответов не было. То, что Владыка не позволял ей ужинать с другими дневными, она не выбирала. Не выбирала особенного отношения. Не выбирала пристального взгляда, следившего за каждым её глотком, каждым взятым кусочком безупречной на вид, но безвкусной пищи. С каждым таким ужином пропасть между ней и другими людьми ширилась. Она больше не могла рассмотреть той стороны. Кендо полыхнула взглядом — и, метнувшись к ней вплотную, зашипела ей в лицо: — Раньше у меня была семья — целая орава милых братьев, — и я была им второй мамой. В её взгляде, залитом ядом, промелькнула горькая нежность. — Нас ничто не могло разлучить. Никто. Кроме этого. Она в сердцах махнула ладонью прочь от себя. На замок. На портреты. На собственную искусанную шею. — Но что ты-то знаешь? Всё верно. Ничего. — Ты, уверена, и не помнишь даже, кто ты такая, — широко ухмыльнулась Кендо. От сладкого выражения не осталось и следа — его искривило отвращение. — Хотя так даже лучше. Она презрительно окинула Джиро взглядом. — Я отказываюсь воспринимать тебя равной себе. Джиро тихо выдохнула. И, подняв на неё взгляд, произнесла: — Потому что ты… мне и не равна. Кендо задохнулась от возмущения. — Ты… ты даже не скрываешь. Естественно, что Кендо могла воспринять её равнодушный ответ только как самодовольство. Джиро, возможно, могла бы что-то возразить — но её не стали бы слушать. Если когда-то она и пыталась починить эти отношения, то быстро поняла — бессмысленно. Люди — даже те, кто имели право лишь на смиренное молчание — не скрывали этой ненависти. Лучшее, что она могла сделать — игнорировать до последнего. «Ей больше всех надо, а?» «Возомнила себя избранной.» До тех пор, пока её молчание не выльется в… «Хоть бы она быстрее сдохла.» Она не умела читать мыслей людей, потому что они не посылали их в голову другим так, как наследники. Но ей и не нужно было — она ощущала их во взглядах в свою сторону день за днём, год за годом. Кендо привычным жестом, как будто хотела стряхнуть грязь и складки, резко оправила одежды. — Знаешь… Нет, я знаю. Мне недолго тут осталось. В последний раз, когда Владыка пил из меня… — задержав ладони на подоле, она содрогнулась. — Я думала, он больше ничего… не оставит. Её рот искривился в горькой усмешке. — Я едва успела восстановиться за месяц — и меня снова подозвали на ужине. Как будто решив напомнить, Кендо снова умело нацепила на лицо доброжелательную, до наивной глупости счастливую маску, улыбнулась, как будто больше всего на свете мечтала себя предложить — и тут же сбросила эту маску снова. — Так чего мне теперь терять? Если мои братья не погибли, то уже отчаялись увидеть меня снова. Я — я — отчаялась увидеть их снова. «Отчаялась — или больше всего на свете надеешься?» Джиро застыла. Безразличная мысль отдалась внутри её собственными метаниями. В памяти вспыхнула распахнутая перед ней когда-то главная дверь. Свобода, что никогда прежде не была ближе… Нет.

«Я не знаю, что станет с твоими телом и разумом без крови, которую Отец давал тебе столько лет.»

— Да, мне нечего терять, — повторила про себя Кендо, — Я всё равно… скоро сдохну. Я больше не увижу свою семью. Но знаешь… Она издала сухой смешок, оборвавшийся на середине. — Я сдохну с лёгким сердцем — если буду знать, что тебя больше не носит эта земля. И, не дожидаясь ответа, ледяным тоном бросила: — Ибара, держи её. Быстрее, чем Джиро успела среагировать, Кендо пихнула её в грудь, вынудив попятиться, развернула за плечи, и слабые ручонки перехватили её за локти со спины. Неспешно обойдя её кругом, Кендо удовлетворённо кивнула какой-то своей мысли. Джиро — даже зная, что, приложив немного усилий, смогла бы вырваться, — смирно застыла на месте. Державшие её руки еле заметно дрожали. «От страха… или от ненависти?» Поддавшись необъяснимому порыву, Джиро скосила взгляд на портрет Владыки — и Кендо цепко схватила её за щёки, отворачивая от него прочь. — И даже сейчас ты плюёшь на то, что с тобой произойдёт. Как будто в мире у тебя больше никого, кроме Владыки, не существует. С каким-то безразличием отметив боль, с которой ей в кожу впились пальцы, Джиро могла бы сделать многое. Но быстрее, чем она успела бы даже подумать об ответе, в воздухе сверкнул металл показавшегося из-за спины столового ножа. Задержав вдох, Джиро подняла взор. — …Хватит смелости? Как будто не расслышав, Кендо хлопнула глазами — и вдруг расхохоталась. Эхо, больно ударившись о стены, разбилось о резные колонны. — Погляди на себя! Пустышка. Думаешь, Владыка прибежит тебя спасать? Ему наплевать. Наплевать на людей. Наплевать на ссоры людей. Наплевать на тебя. — Думай так, если от этого тебе лег… — проглотив собственные мысли, ровным тоном хотела сказать Джиро, но Кендо оборвала её. — У тебя даже были шансы меня разжалобить — если бы ты помнила хоть что-то из своей прошлой дрянной жизни. Джиро плотно сжала губы. Столовый нож, не отличавшийся остротой — вероятно, украла с человеческих кухонь, — едва заметно подрагивал. Тонкие пальцы сжимали его до белизны в костяшках. Она помнила. Обрывками, которые потеряли для сердца всякую значимость — но помнила. Она была кем-то. У неё был дом, место, куда она могла вернуться. У неё были те, ради которых она хотела жить, быть человеком, и дальше. Пусть даже за десятки лет в вампирской обители от её прежней жизни, от неё прежней, почти ничего не осталось — и возвращаться ей, вероятно, было больше не к чему. Вот только Кендо и другим людям знать об этом было совершенно необязательно. Она была готова платить за собственное молчание любую цену — потому что это молчание берегло ей жизнь. Она была готова к тому, что его расценят как горделивое снисхождение, за которое при любом удобном случае цеплялись, чтобы спустить на ней пар от собственной безысходности. Ведь она единственная не даст сдачи. — Кендо, может… — державшие её ручки опять содрогнулись. — Нам лучше её не ранить?.. «Не бойся», — чуть не сорвалось у Джиро с языка, но она вовремя его прикусила. — Пф, да ты посмотри на её выражение, — Кендо резко развернула Джиро за лицо, и Ибара несмело подняла к ней глаза. — Так и говорит ведь: «Ты всю жизнь так и пробыла бы невзрачной тенью. Должна судьбу благодарить за такой шанс!» За шанс принести пользу и усладить наследников. Так и читалось — на лице Кендо. Джиро выдохнула. Должно быть, та когда-то мечтала удачно выйти замуж. Тогда бы и забота о братьях стала легче. Ей не пришлось бы виться перед господами и рассыпаться в раболепных, угодливых улыбках. За столько лет привычки никуда не делись — и стали подпитывать ненависть. Стали оправданием этой ненависти. Может, выгодное замужество ей и обещали, когда, ничего не объясняя, привели сюда впервые? — Мы всё равно… — Кендо склонилась над ней — и со всей желчью, что у неё имелась, прошипела прямо ей в лицо, — Мы всё равно однажды сдохнем, когда какой-нибудь из господ изволит глотнуть крупнее. А ты и дальше будешь стелиться перед Владыкой да играть на своей бренчалке над нашими бездыханными телами! Когда последнее слово, отскочив свистящим отзвуком от стен, полностью затихло, — Джиро взглянула прямо ей в глаза и холодно отсекла: — Значит, возможно, вам стоило научиться чему-нибудь ещё. — Ты!.. Джиро не стала отбиваться, когда рука вцепилась ей в волосы, дёрнув вперёд и вниз так сильно, что из глаз брызнули слёзы. «Отрастут». Не дрогнула, когда рука, сжимавшая столовый нож, судорожно взметнулась в воздух. «Не больше царапины…» Не закрыла глаз, когда… Яркие лампы по стенам потухли как одна — и коридор погрузился в беспросветный мрак. Державшие её руки застыли. И без того стылый воздух, дохнув в затылок, пронизал мертвенный холод. Тяжесть чужих рук на локтях исчезла — и коридор прорезал оглушительный визг Ибары, прерванный глухим ударом о пол. Лицо Кендо перед ней застыло. Судорожно втянув носом воздух, Джиро попыталась отступить назад, но ступни словно примёрзли к месту. Тени извивались, падая на пол от давно погасшего пламени, лизали колени льдом, прогоняя по телу мурашки, но не обжигали. В этом странном касании теней — почудилось? — ощущалась… «…Осторожность». Задержав дыхание, Джиро, не думая, протянула раскрытую ладонь к этой темноте. Те, словно рябь, словно живые, всколыхнулись, отпрянув волной. Она была готова поклясться, что спит. Что, может, уже и не дышала вовсе. Но в осознание попросту не верилось. Она откуда-то помнила эту мягкость. Кендо застыла взглядом где-то у неё за спиной, и её лицо перекосило в запоздалом ужасе. Раздался звонкий лязг металла о мрамор — тише, чем должен быть. Нож. Она бесполезно взмахнула пустой рукой, будто попыталась уцепиться за Джиро снова. Но что-то взвихрилось тёмными всполохами в кромешной тьме, ухватило её за ноги и, рывком опрокинув на пол, уволокло прочь в темноту. Оставляя позади лишь её истошный крик: — А-а! Наложница… дьявола! …Лишь когда звуки возни по мрамору и крики девушек-съестных стихли вдали окончательно, а коридор погрузился в тишину ещё спокойней прежней… Бессильно соскользнув пальцами по стене, на подкосившихся ногах Джиро опустилась на пол. Далеко впереди, у самого поворота, мягко затеплилась лампа. Джиро заморгала, давая глазам привыкнуть к свету. Вторая лампа, словно дождавшись, загорелась следом. Третья, пятая, седьмая. Один за другим огни вспыхивали, и кромешная тьма, раз за разом, расступалась. Мало-помалу стенам возвращалась былая яркость, а портретам — чёткость линий. Ещё мгновение — и коридор сиял светом так же, как и раньше. Словно лампы всего-то моргнули, а всё случившееся — плод её воображения. Джиро тут же опустила взгляд. Белёсый мрамор сиял такой же безупречной чистотой, как и за бесконечную минуту до этого. Как будто никаких девушек, схвативших и наставивших на неё нож, на нём не стояло и в помине. Как будто необъяснимая сила, обойдя одну её стороной, не утащила их в темноту безвольными куклами. «Если бы он хотел им навредить…» Сама не зная отчего ощутив облегчение, Джиро выдохнула. Выказывать даже толику сострадания в их присутствии она не имела права. Им не нужно было об этом знать. Но что-то ей подсказывало, что их жизням ничего не угрожало.

»…Бес… смысленно…«

Джиро застыла — невольно попытавшись ухватиться, — но призрачная мысль, отдавшись в голове ощущением, которое она уже испытывала, растворилась в её собственных безгласым отзвуком. Она уронила взор на собственную ладонь, которой минуту назад бездумно попыталась коснуться живой, ледяной тени. В пальцах чернела мягкость крохотного — самого что ни на есть настоящего — птичьего пера. **