Играй же, луна восходящая

* *** *** *** Солнце коснулось горизонта не так давно, но людей в таверне, судя по шуму внизу, было уже хоть отбавляй. Осторожно приоткрыв дверь, Джиро выглянула наружу и чуть не столкнулась с бойкой девушкой, местной служанкой, нёсшей сразу два крупных подноса с выпивкой. Та притормозила и, приветливо заулыбавшись, позволила Джиро выйти в коридор первой. Она благодарно кивнула в ответ, обменявшись с ней улыбками. — О, Джиро! Доброе утро! Ну, или вечер, — служанка просто хихикнула, перехватив подносы поудобнее, и указала головой к лестнице, — Тебя уже заждались — спускаешься? — Да, через пару минут. — Ждём-ждём! — прощебетала она и, лихо сдув чёлку с глаз, засеменила в основное помещение. Джиро в последний раз обернулась на комнату. Та комната, в которую она давным-давно пришла впервые и за которую чудом смогла отплатить песней, и которую теперь хозяин таверны всегда оставлял для неё пустой, даже когда ей «вздумалось странничать» — ни капли не изменилась. Разве что те гнилые балки пару месяцев назад вызвался заменить местный плотник — стоило Джиро ненароком обмолвиться о них хозяину в один из вечеров… Потом на её смущение всё приговаривал «а если нашего любимого барда завалит?». Называть эту комнату «своей» она не находила воли, пусть хозяин и любил пошутить, что в таверну она уже давно заходила как к себе домой. По какой-то причине эта шутка, признаться, всегда грела ей сердце. Она прочесала пальцами криво стриженные волосы, мимолётно отметив про себя, что те успели порядком отрасти. «Надо бы…» …Она всё никак не могла избавиться от привычки считать месяцы и годы по отрезанным прядям. Но с того дня, как она сбежала из замка, время, пусть и медленней, чем для других людей, вновь пришло для неё в движение. Теперь она могла провожать минувшие дни, недели, месяцы и годы вместе со всеми. Вспомнив недавний разговор, Джиро невольно улыбнулась. Та служанка любила подтрунить над ней этим «доброе утро или вечер». Она работала здесь давно и, вероятно, запомнила, что в первые месяцы Джиро, проснувшись, часто путала эти слова между собой. Джиро была благодарна, что эта девушка, несмотря на свою приветливость, никогда не допытывалась об истинных причинах «этой твоей милой бардовской причуды». Заперев за собой дверь, она шагнула в коридор. Лютня из тёмного дерева, настроенная после самого пробуждения, уже висела у неё за плечом, готовая петь. На ходу оправив рубашку и проверив шнуровку на корсете, Джиро свернула к лестнице вниз, ведущей в главный за… …тряхнув головой, Джиро сделала глубокий вдох и усилием вернула мысли к помещению таверны. Однажды она освободится окончательно. Знакомый шум болтовни и грохот посуды становился отчётливей с каждым шагом по лестнице. А вместе с ними — в груди нарастали одновременно приятное нетерпение и спокойствие. Едва она сошла с последней ступени, сразу несколько лиц — постоянные посетители — обернулись к ней и, захлопав в ладоши, встретили её шумным воодушевлением. — А вот и песни! Хозяин, ещё наливай! — Что сегодня, Джиро? Джиро благодарно кивнула и, слегка улыбнувшись, невозмутимо отозвалась: — Посмотрим. Что сердце скажет. Посетители, со смешками зашушукавшись, охотно расступились, и Джиро без труда проложила себе дорогу сквозь грузные фигуры — к излюбленному месту у камина. Взяв лютню в руки, Джиро прикрыла веки, прислушиваясь к треску поленьев за спиной. Шум в этой части таверны, негласно ставшей «музыкальным углом», за несколько секунд поутих: даже порядком выпившие работяги уселись на места, с нетерпением переговариваясь в ожидании. Несколько женщин, сбившись в плотное полукольцо, заинтересованно косились на неё, шушукаясь между собой — снова пытались угадать, какую песню бард сыграет сегодня. Джиро нравилось притворяться, что она не слышит, а потом, на радость одной из них, вдруг запеть выбранную ею песню, угадав её будто случайно. А ещё это хорошо отзывалось дополнительной звонкой монетой впоследствии. Ведь даже «талантливый бард» не мог есть задарма за одни только песни. К слову, одним из самых значительных сюрпризов для неё стали деньги. Она помнила — с каждым днём всё более смутно, — что дневных во дворце посылали за различной утварью и человеческой пищей для неё и прислуги, и посылали явно не с пустыми карманами. Но когда в свой первый вечер в этой таверне — тот самый, когда она отплатила за комнату песней — кто-то бросил в неё монетой, а она от неожиданности увернулась, всеобщий смех совершенно сбил её с толку. Только позже, когда деньги всучили ей уже насильно, ей объяснили, что обычно барды всегда ждут награды за свои песни. Ведь ей в замке не нужны были и не полагались деньги, потому что она играла во имя услады… Она моргнула, силой переключив внимание на шепотки женщин. — Может, «Вереск»?.. — А я «Горца» хочу послушать! — А если?.. Очень скоро она на опыте убедилась, что деньги здесь и вправду не просто полезны, а совершенно необходимы. С тех пор, как пришла — вернулась — в мир людей, Джиро обнаружила в себе неведомый доселе аппетит к еде. Когда она расплакалась над первой тарелкой с мясной похлёбкой — горячей до боли на языке, с подпаленным местами мясом, ароматной и пряной настолько, что в носу свербело — она с глупым счастьем осознала, что больше не могла вспомнить вкуса той пресной пищи, которой питалась всю жизнь до этого. К тому же, как оказалось, её прежний облик для людей вокруг действительно выглядел крайне странным. Это объясняло косые взгляды — хотя то, что на неё смотрели, для Джиро само по себе сперва было странным явлением. Ей намного привычнее была позиция пустого места — направленные на неё напрямую взгляды прежде никогда не сулили ничего хорошего. В итоге местные девушки-служанки сами настояли сходить с ней в портняжную лавку, и в тот день Джиро всерьёз задалась вопросом, не умеют ли они взаправду читать мыслей. Помнится, портной тогда хотел вытрясти с неё крупную сумму, но её провожатые ловко пресекли его попытки и умудрились даже сбить цену. Джиро сложно было выразить им благодарность в той мере, которую она сама посчитала бы достаточной, но, казалось, её и не ждали, словно то было само собой разумеющееся. А ещё на скопленные деньги Джиро, наконец, купила ножны для одинокого серебряного кинжала, который с того дня больше никогда не снимала с пояса. Пробежавшись пальцами по струнам, Джиро глубоко вдохнула. Сидевшие впереди, притихнув, тут же с нетерпением подались вперёд. Впрочем, первую песню вечера она никогда не допевала до конца, исполняя фрагмент лишь для разминки. С первым аккордом одна из женщин, принявшись толкать подруг, радостно захихикала. И Джиро запела. — Подойди ко мне поближе, дай коснуться оперенья. Каждую ночь я горы вижу, каждое утро теряю зренье… Её взгляд, минуя знакомые лица, скользнул куда-то дальше. Тьма снаружи, должно быть, ещё не успела сгуститься достаточно, но… — Шёлком — твои рукава, королевна, ясным месяцем — вышито небо. Унеси и меня, ветер северный, в те края, где боль и небыль… Даже спустя месяцы, где-то на границе со сном, она ощущала то незримое, неотступное присутствие. А может, то была её лютня из тёмного дерева? — Как больно знать, что всё случилось не с тобой и не со мною. Время не остановилось, чтоб взглянуть в окно резное. Даже если казалось — в самой кромешной ночи она ощущала себя под защитой. — О тебе, моя радость, я мечтал ночами, но ты печали плащом одета. Я, конечно, ещё спою на прощанье, но покину твой дом, Но покину твой дом, но покину твой дом я с лучом рассвета… Пальцы сыграли завершающий аккорд, и его мелодичные звуки смешались с первыми восторженными хлопками. Джиро успела лишь слегка распеться, а где-то уже зазвенели первые монеты. Некоторые из посетителей, по её памяти, от кружки спиртного и тарелки горячей пищи могли раздобриться уже на распевке. В очередной раз хлопнула входная дверь, выпуская старых и запуская новых гостей. Джиро благодарно поклонилась в две стороны и, расправив плечи, приоткрыла рот для следующей песни. В нос, перебивая дым горелых поленьев и ароматы поданной еды, ударил знакомый смрад. Пальцы, дрогнув, впились в струны до режущей боли. Сердце тяжело ударилось в рёбра, выбивая дух из лёгких. Ноги сами по себе хотели отступить, но позади были камин и глухая стена. Где… Прежде чем осознала, Джиро уже судорожно вертела головой в поисках источника. Погодите, смрад?.. Она не понимала, какими органами чувств его ощущала. Но спутать его с чем-то другим было невозможно. Взгляд метнулся к окнам — за ними ещё виднелись проблески закатного солнца, — и к только что вошедшим посетителям. Широкоплечий громила с повязкой на глазу, уже присоединившийся к игре в карты с приятелями. Миниатюрная женщина в платке, переднике и с плетёной корзиной в руке, видимо, кого-то ожидавшая. Молодой мужчина со взъерошенной шевелюрой и нечитаемым выражением, сидевший за стойкой… — Джиро? — один из слушателей недоумённо окликнул её. Только тогда она осознала, что уже давно не пела. — Простите, задумалась, — она натянуто улыбнулась и с усилием расслабила пальцы на ладах. Смрад не уходил. Играй же. Перебрав пальцами по струнам, она кое-как вдохнула и перевела взгляд от мужчины за стойкой прочь, собираясь уставиться куда-нибудь в деревянную стену. Тот, неспешно поднявшись с места с кружкой эля в руке, с неожиданной ловкостью заскользил между столами и посетителями по направлению к ней. Джиро, делая вид, что не замечает, с напускной задумчивостью сыграла ещё несколько благозвучных аккордов, надеясь потянуть время. Зачем? Мужчина выступил на свет всего на мгновение и, не ведя глазом, так же естественно скрылся в тени, облокотившись о стену недалеко от сборища слушателей. Казалось, больше никто из посетителей даже не заметил его приближения. Но смрад… стал сильнее. Джиро потребовалась вся воля, чтобы не бросить на него взгляд напрямую. И она, вдохнув, заиграла новую песню. — Над болотом туман, волчий вой заметает следы… Я бы думал, что пьян — так испил лишь студёной воды Из кувшина, что ты мне подала, провожая в дорогу Из которой я никогда не вернусь; жди — не жди, никогда не вернусь… Она ощутила на себе мимолётный взгляд скучающих, но внимательных глаз. Явно привычных к слежке. Пальцы упрямо играли песню дальше, не сбиваясь ни на ноту. — …Словно раненый зверь, я бесшумно пройду по струне; Я не стою, поверь, чтоб ты слезы лила обо мне, Чтоб ты шла по следам моей крови во тьме — по бруснике во мхе… Ни под каким предлогом не останавливая взгляд рядом с мужчиной, Джиро пыталась сосредоточиться на песне. Но в голове — в панике? облегчении? недоумении? — вертелась единственная мысль. От него несёт вампирской кровью. — …Ты однажды вдохнешь терпкий ладан октябрьской луны, В сердце сдвинется нож, боль поднимется из глубины; Неужели ты ждешь воплощенье беды, духа сумрачной стали, Чтобы снова дать мне напиться воды, этой пьяной хрустальной воды?.. Взгляд, прежде блуждавший по залу и возвращавшийся к Джиро между делом, оторопело впился ей в висок. Потеряв терпение, Джиро бросила в его сторону косой взгляд — всего на мгновение. В полумраке таверны на поясе мужчины виднелись ножны с парой убранных в них длинных клинков. В мыслях прояснилось как по щелчку. Его клинки — в их крови. Руки сами сыграли завершающие аккорды, и под гул восторженных оваций Джиро глубоко поклонилась публике. Сбоку, едва различимые сквозь хлопки, раздались негромкие щелчки пальцами — знакомый жест более скромных почитателей. Джиро подняла голову, обернувшись на звук — и тот же молодой мужчина бросил ей серебряный. Такой же, как её кинжал. Она рефлекторно поймала монету в кулак. Внимательный взор, что заволокли навеянные песней мысли, встретился с её напрямую — как будто что-то в ней искал. Губы сами собой растянулись в улыбке, и Джиро благодарно кивнула, спрятав монету. Мужчина коротко кивнул в ответ, опрокинул в себя остатки эля из кружки и, не оставаясь ни секундой дольше — словно потерял всякий интерес, или вспомнил о делах? — двинулся к выходу. Позволив улыбке остаться на губах, Джиро вновь обернулась к нетерпеливой публике и, коснувшись струн, завела новую песню. Даже в самой кромешной тьме она доверяла своему чутью. Чутьё шептало, что им суждено было встретиться вновь.

«Удачной тебе битвы, охотник.»