Юные драконы

Отправившись на переговоры как представитель матери, Люцерис ожидал трудностей, но не мог себе представить, с чём столкнётся на самом деле. Прежде, в присутствии матери и старшего брата, все выказывали юному принцу должное почтение, коим лорд Боррос Баратеон оказывается ничуть не обременён, будучи на своей земле и имея дело с сопляками, старше которых каждая из его многочисленных дочерей. Безграмотный, но матёрый лорд сперва останавливает затеянную Эймондом склоку, затем, обругав обоих принцев последними словами, не стесняясь в выражениях, в приказном порядке велит им переждать бурю в своём замке. Люцерис, скрипя зубами, сдержанно благодарит хозяина замка. Старший из принцев, в меру возраста и самомнения не столь покладистый, пытается спорить. Как итог, сопротивляющегося, сыплющего угрозами Эймонда утаскивают преданные Борросу стражники, также с особой королевских кровей не особенно церемонясь. Пока у Семи Королевств нет всеми признанного законного правителя, руки Борроса Баратеона развязаны. * * * * В гостевых покоях, куда в добровольно-принудительном порядке привели Люцериса на ночлег, излишне роскошно и слишком душно. Принцу приносят оленину с фруктами и вино на ужин, велят съесть, потому что "Лорд Боррос не позволит принцам покинуть его дом голодными", затем служанки приносят одеяния для сна и помогают переодеться, потому что "Лорд Боррос не позволит ложиться в постель в неподобающей одежде". Утопая в слишком мягкой перине, Люцерис обдумывает события этого вечера. Очевидно, что первое последствие войны за власть уже наступило: раскол в Доме Дракона привёл к тому, что они теряют авторитет в глазах своих лордов. Боррос Баратеон не побоялся силком устроить на ночлег своих принцев, будто собственных нашкодивших сыновей: запер в покоях. Даром, что у замка ожидают своих всадников две огнедышащие твари - лорду Утёса на это плевать с высшей точки этого самого утёса. * * * * К поздней ночи буря усиливается. Холодная дождевая вода и резкие порывы ветра неистово бьют о стены замка, будто пытаясь разрушить камень и скрепляющие камень материалы. Свет вспышки молнии проникает сквозь закрытые оконные ставни, он будит спящего принца. Под оглушительный раскат грома Люцерис открывает глаза и первое, что осознаёт заторможенным ото сна умом: несмотря на то, что секундная вспышка яркого белого света угасла, в его комнате присутствует стабильный источник света - ровный золотой свет свечи слепит глаза. Люцерис моргает и когда ему наконец удаётся сфокусировать зрение, холодное чувство чистого ужаса сковывает тело с головы до пят. Принц сидит на своей постели и неотрывно смотрит на одержимого ненормального, который хотел вырезать его глаз. Сейчас Эймонд безоружен, обряжен в такую же рубашку для сна, как и сам Люцерис. Он держит подсвечник и смотрит в ответ. На его губах играет жуткая пугающая улыбка. Люцерис должен закричать. Люцерис должен позвать на помощь. Люцерис должен попытаться бежать. Его тело отказывается шевелиться, замирает, будто песчаная мышь, пойманная в силки гипнотического взгляда желающей её сожрать змеи. Люцерис молча наблюдает за приближением своего убийцы. Эймонд неспеша сокращает разделяющее их расстояние, садится на его постель, ставит свечу на прикроватный столик. Освободив руки, старший из принцев упирает их в изголовье постели по разные стороны от племянника, окончательно отрезая возможность бегства. - Помогите... - срывается с онемевших от страха губ Люцериса. - Помогите!! - его не услышат, не помогут, потому что вместо спасительного громкого крика получается тихий отчаянный шёпот. Улыбка Эймонда становится шире. Он прижимается лбом ко лбу племянника, смешиваются серебристые и тёмные волосы. Шёпот Эймонда похож на глас божества Древней Валирии: - Тшшш. Ложись и будь спокоен, дорогой племянник. Твоему глазу ничего не грозит, я пришёл помириться. - он действует на Люцериса, вынуждая подчиниться. - Правда?... - ещё более жалкое и отчаянное, недостойное принца, недостойное воина, срывается с губ само, пока его тело против воли хозяина выполняет приказ, опускаясь в спасительную мягкость постели. Эймонд медленно следует за ним, словно преследуя на драконе, и наконец настигает: между принцами совсем не остаётся расстояния. Улыбающиеся губы Эймонда и приоткрытые от растерянности губы младшего принца сливаются в поцелуе. Люцерис не сразу понимает, что происходит. Чужие губы сминают его собственные, не давая дышать через рот. Горячие руки оглаживают его тело, задирая вверх долгую рубашку для сна, бесстыдно раздвигают его ноги. Осознание бешено бьётся вместе с сердечным ритмом в грудной клетке и одновременно в висках Люцериса. Они... Он... Эймонд хочет его...!! - Нет! - голос всё так же не слушается, с губ срывается жалкий сип, но отсутствие угрозы расправы придаёт ему сил. Люцерис начинает вырываться. Его недолгое сопротивление более сильному противнику заканчивается закономерно: враг, навалившись сверху, прижимает его запястья к постели. Когда младший принц ощущает упирающийся ему в бедро стояк дяди, из Люцериса вырывается ещё более жалкий и неподобающий его высокому социальному статусу звук - всхлип. Немыслимый позор: сын законной королевы, наследник Дрифтмарка, своей матери и своего старшего брата, лежит с раздвинутыми ногами, прижатый к постели, неспособный даже закричать, а его собирается поиметь один из узурпаторов. - Тише, мой сладкий, тише. Неужели плакать собрался? Тебе ничего не угрожает. Тебе не будет больно... - горячие улыбчивые губы дяди щекочут ему шею. Голос Эймонда - яд. Прикосновения Эймонда - яд. Всё это отравляет тело и разум юного принца. У Люцериса кружится голова и темнеет перед глазами, а тело слабеет с каждым новым поцелуем. Будто решив добить свою несчастную жертву, Эймонд начинает тереться об него бёдрами - о бёдра Люцериса, задевая... Кровь приливает к щекам Люка и кое-куда пониже, окончательно лишая сил. Он зажмуривается и мотает головой. Кажется, Эймонд держит его запястья. Кажется, руки Эймонда бесстыдно блуждают по всему телу Люка. Кажется, губы Эймонда пытаются его растерзать... Он больше не воин. От действий противника тело Люцериса совсем безвольное, превратившееся в один сплошной оголённый нерв, способный только ощущать и реагировать, утопая в ранее неведомых, сладких ощущениях, ни на что большее он сейчас не способен. Он позволяет опасному непредсказуемому врагу перевернуть себя на бок, затем на живот, открывая спину. Утыкается пылающим лицом в предплечья, скребёт пальцами простынь, не понимая, что происходит. Эймонд в него толкается, распирает его тело внизу... Он - мужчина. Разве его можно брать, как женщину?! Ощущения от этого странного действа заставляют дрожать бёдра и пальцы ног, ёрзать в поисках большего удовольствия, подаваться назад, насаживаться, пытаться подтереться членом о постель. Безумный шёпот Эймонда ничуть не способствует здравомыслию: он шепчет то сладкие комплименты, то угрозы и раз за разом тянет его за бёдра на себя, то проникая глубже, растягивая узкий проход, то немного отступая. Движения ускоряются. Люк хнычет, ёрзает и кусает подушку, шепчет то ли молитвы богам, то ли мольбы врагу - он и сам не знает, чего хочет - лишь бы это закончилось, лишь бы никогда не заканчивалось. Ему одновременно горячо, неудобно, странно и абсолютно восхитительно. - В бездну всё эту гниль-политику, эту войну - пусть сами разбираются! - рычит Эймонд, вбиваясь в него. - Ты - мой! Я украду тебя, племянник, увезу тебя за Узкое море и буду иметь каждую ночь! Моё!! - и всё внезапно заканчивается. Люцерис падает на кровать, сворачивается клубком, ощущая разливающееся по всему телу чистое наслаждение. Эймонд сворачивается клубком вокруг него. * * * * Наутро лорд Баратеон рвёт и мечет - замковая прислуга старается не попадаться на глаза своему разъярённому господину. Прямо из-под носа Борроса Баратеона, без его на то дозволения, пропали сразу два принца и всего один дракон! Дракон младшего из незванных гостей так и остался у его замка молчаливым и прожорливым упрёком неспособности хозяина замка удержать в узде двух драконьих щенков. Через неделю в вольном городе Волантисе появляются двое богатых господ, представляющиеся дядей и племянником. Продавший им дворец господин думает о том, что семейное сходство между лошадью и верблюдом больше, чем между этими двумя. Старому Амуносу забавно наблюдать, как глупые вестеросцы стесняются своих отношений.