попробуй со мной

Когда Сказитель приходит с очередного свидания в полночь, бросая кроссовки в коридоре с тихим матом, и уходит на кухню, даже не здороваясь, Чайльд тихо остаётся в своей комнате и не высовывается. Однако засыпает лишь тогда, когда слышит, что Сказитель наконец лёг в постель. Часов так в пять утра. Когда Сказитель приходит с очередного свидания в полночь, бросая телефон об стену, не разуваясь, идёт на кухню — опять — и со скрипом пробки открывает что-то из алкоголя в шкафах, Чайльд тихо проходит к нему, пытаясь разузнать, что случилось. Однако получает лишь кучу неласковых слов и посыл куда подальше. Когда Сказитель приходит с очередного свидания в полночь, бросая красивый букет в мусорку, укрывается на кухне снова, кажется, что-то разбивая, Чайльд предлагает сыграть в Мортал Комбат, но оказывается послан снова. До пяти утра он в одиночестве играет в Фифу, ни разу не проверяя, что там у Сказителя. Когда Сказитель приходит с очередного свидания в полночь, он наконец-то ничего не бросает — он кричит, ругается матом, явно говорит по телефону, проклинает кого-то с такой ненавистью... Нет, Чайльд ошибся — Сказитель, всё же, бросает об стену телефон снова, запираясь в этот раз на балконе. В эту ночь Чайльд заказывает пиццу. Острую, с халапеньо. И Сказитель не посылает его — присаживается рядом и, жуя кусок пиццы, предлагает сыграть в Мортал Комбат. До пяти утра. На очередное свидание Сказитель не идёт — вместо этого он снова ругается по телефону, и Чайльд, сидя в соседней комнате, даже и слова не может разобрать. «Помирятся к утру, наверное» — думает он, листая список недавно загруженных фильмов. Внушительный список хорроров, ха? Сказитель, закончивший ругань, врывается к Чайльду едва не с ноги, тяжело дышащий и злой, выхватывает пульт и включает первый попавшийся ужастик. Соседи стучатся в пять утра в дверь — сколько можно орать от скримеров?! Семь дней в неделю, два часа в день — это всё Сказитель тратит на рутину: поругаться, швырнуть телефон в ближайшую поверхность, а после ворковать утром, словно ничего не было. Словно это не случится в десять вечера как по расписанию. «Пунктуальный...» — думает Чайльд, когда в 22:00, как по щелчку, из соседней комнате слышится «а ты случаем не охренел?!». Классика. Это продолжается, наверное, месяц. Или два. А может и три. Всё это время Чайльд периодически заказывает пиццу, острую, с халапеньо, качает больше ужастиков, краем глаза за завтраком поглядывает, не разбил ли Сказитель телефон в мясо, и не превратил ли себя сам в него — он не из таких людей, конечно, но стоит быть осторожным. Он слишком дорожит своим лучшим другом, чтоб оставлять это всё без внимания. В какой-то момент это заканчивается. В какой-то момент... Когда Сказитель приходит с очередного свидания в полночь, он ставит букет в вазу. Когда Сказитель приходит с очередного свидания в полночь, он со спокойной улыбкой расхаживает по комнате в наушниках. Когда Сказитель приходит с очередного свидания в полночь, он аккуратно развязывает кроссовки. Когда Сказитель приходит с очередного свидания в полночь, он счастлив. Спокоен. У него наконец-то всё хорошо. Традиция заказывать пиццу, острую, с халапеньо, остаётся. Традиция смотреть ужастики до пяти утра остаётся. Традиция играть в Мортал Комбат остаётся. Только Сказитель больше не молчит напряжённо, со вздохом проверяя новые сообщения, он больше не подбирает под себя ноги на диване, он больше не натягивает в помещении на голову капюшон. Он злорадствует в своих победах, угадывает сюжет каждого ужастика, который Чайльд потом переключает на новый, ворует у Чайльда с кусочка пиццы халапеньо. Кажется, совершенно не замечая, что Чайльд и без того не ест эту пиццу, он острое не любит. Не замечая, что он перестал использовать смертельные комбо. Не замечая, что во вкладках ноутбука куча сайтов с отзывами на ужастики. Которых Чайльд всегда до ужасов боялся. Это стало привычкой. Это стало традицией. И он не против — пока Сказитель, его лучший друг, счастлив, можно не переживать. Но. В какой-то момент... Когда Сказитель приходит с очередного свидания, он бросает кроссовки, букет, телефон, и, кажется, осколок своей души в разные стороны. — Я ничего не хочу. Сказитель отрезает это раньше, чем Чайльд успевает предложить или пиццу, или фильм, или сыграть, или что-нибудь ещё, лишь бы дать забыться и утешить. — Я справлюсь сам. Чайльд не лезет. Переживает, но не лезет. Первую неделю молчания и полного отсутствия времени вместе, будто бы они сожители в коммуналке, а не друзья, Чайльд выдерживает. Вторая даётся тяжелее, но он топит свою нужду в социуме в долгих разговорах в дискорде с друзьями. Третья даётся просто отвратительно — Чайльд предпринимает по десять попыток заговорить каждый день, но получает полное молчание, даже без сухих ответов. Четвёртую неделю он проживает с великим трудом — и разговоры с кем-то другим уже не помогают. Когда стукает ровно месяц, Чайльд не выдерживает. — Попробуй со мной. Сказитель, обычно игнорировавший любые слова Чайльда, на такое странное выражение реагирует соответственно — безмолвно вопрошает, что это значит. — Посчитай, сколько у тебя было отвратительных свиданий, партнёров... Нет, убери это выражение лица. Сказитель выдыхает и расслабляется, уже бывший готовым разодрать Чайльду морду. — Я не говорю, что у тебя всё хреново, я хочу сказать, что ты постоянно находишь каких-то... идиотов. Честно, периодически я был готов отобрать у тебя телефон и наорать на любого, кто устраивал тебе вот это, потому что я не выдерживал! Но мне приходилось молчать и чем-то тебя утешать. Чайльд качает головой, потирая лоб. Сказитель всё ещё молчит, но в кои-то веки слушает. — Остались только низкосортные ужастики, а от запаха халапеньо у меня перестали слезиться глаза. Да я уже все комбо выучил! Это просто... Я не говорю, что я устал, не подумай... Что? Чайльд прерывается на несколько удивлённое выражение лица Сказителя. — Ты терпеть не можешь острое и боишься ужастиков. Ты... О боги, — Сказитель впервые заговаривает за месяц. И тон его настолько разочарованный, что у Чайльда аж на секунду болит сердце. — Почему ты это всё тогда делал? — Для тебя. Я знал, что ты это очень любишь, поэтому хотел тебя утешить этим. Я просто, наверное, не понимаю одной вещи, но это будет грубо. Чайльд мнётся, опуская глаза в пол. — Говори. Я уже понимаю о чём ты. — Сказитель держится за голову, обрабатывая вообще всё и сразу. — Тогда скажи сам. — Почему я продолжал возиться с идиотами, когда тот, кто обо мне заботится, был рядом, а я вытер об него ноги? Чайльд замолкает, кусая щёку изнутри. От молчания его отрывает только неописуемый взгляд Сказителя — в нём смешано сожаление, стыд, разочарование и злость. — Что-то в этом роде. Но ты не подумай, что я делал это в корыстных целях! Я просто хотел, чтоб тебе в какие-то моменты было хорошо. Но этот месяц я вообще не мог ничего сделать. — Ты приносил пачку мятных конфет каждый раз, как приходил с магазина, всё ещё думая обо мне. Ты делал, Чайльд. Почему ты принижаешь свои действия? — Это... просто пустяки, — он вздыхает, качая головой. — Я хочу помочь основательно. Я хочу тебе показать, как могу я, как должно быть на самом деле. Пожалуйста, попробуй со мной. Я тебя не подведу. Обещаю. «Он словно щенок, который вот-вот заплачет» — думает Сказитель. И совершенно без чувства жалости — это лишь констатация факта, потому что эти едва не слезливые глаза по-другому и не воспринимаются. С одной стороны, его ничего не останавливает, а с другой стороны — стол, шкаф, кухонные приборы, раковина, тряпки на ручках. То есть, его вовсе ничего не останавливает. — Только не пиши мне среди ночи, что хочешь увидеть мой внутренний мир с эмоджи ножа. У Чайльда челюсть отвисает на секунду. Это не шутка — видно по выражению лица Сказителя. Но его ужас прерывает появившаяся на его губах улыбка, и это позволяет легко засмеяться. — Конечно. Мне поставить туда тот эмоджи, который глазки строит? — Я тебя заблокирую. Тридцать дней меловой пыли сдувает ветром, остаётся лишь смех, крепкие объятия и обещания. И поцелуи до пяти утра.