skin

роговой слой.

Рядом тело. Тёплое и вёрткое, стянувшее на себя всё одеяло, пахнущее цветочными духами и немного алкоголем. Но Мяо-эр не пила и не любила выделяющиеся запахи.   но мяо-эр мертва, детка. а с мёртвыми телами ты предпочитаешь всё-таки не спать. неэтично немного, непрофессионально как-то.   Тело двигается, локтём давит на сбитые пряди твоих волос, что корни тут же больно ноют, поверх того, что виски и так неприятно зудели: черепная коробка превратилась в осиное гнездо, осы расползались под слоем кожи, перебирали мелкими лапками по стыкам сросшихся костей, пробирались в мозг. Начинает тошнить. На корне языка привкус желчи и какого-то мерзкого коктейля с избытком сахара и цитрусов. Осы гудят сильнее, трясут брюшками. десять тридцать пять по пекинскому времени, отсчитывают электронные часы. цифры меркнут зелёным жгучим светом. а с кухни слышится музыка.  Хэ Сюань предпочитает не пить вусмерть, не брать что-то крепче пива из ближайшего круглосуточного магазинчика, жизнь и так переполнена запахом спирта — формалин хорошо пропитывает одежду и сомнительно выводится дешёвым порошком с концентрированной отдушкой соды вместо альпийской свежести. Хэ Сюань предпочитает много чего не так, как идёт в его жизни, но вчерашняя суббота это триста дней со смерти его близких и как-то не сложилось. Как-то в его квартире красивый педиковатый мальчик и с этим надо что-то делать.   Сначала ты работаешь со смертью в душном подвале государственной больницы, а потом она забирает всю твою семью и тут уже как-то несмешно. Прошёл практически год, но легче не стало.  — У тебя в холодильнике совсем пусто, я заказал доставку. Прошёл практически год, вчерашнюю ночь Хэ Сюань немного перепил, немного задержался в странном баре, где вокруг вились горячие липкие тела парней и девушек, где кто-то успел ущипнуть его за задницу и угостить таким себе виски, пытаясь утянуть отсосать в туалете. Начиналось всё даже цивильно — пара бокалов, запах жидкостей для электронок, обещание вернуться домой до полуночи и помолиться перед сном. Цивильно по итогу не случилось. В дверном проёме стоит незнакомый человек: на веках размазанная тушь, кожа осыпана блестками от хайлайтера, а тело прикрыто его единственной чистой футболкой, не как следствие гардероба минималиста, а как результат н-и-х-е-р-а н-е-т.  Свидетельство, что в его вещах копались. Что целостность его возведённого пространства нарушена.  — Что ты здесь делаешь? — раздражённо цедит Хэ Сюань. Гостей у него не бывает, как и на дому он не работает.  Только его перебивают. — Надеюсь, у тебя нет аллергии на морепродукты, хотя забавно иметь аллергию на морепродукты, живя в Китае, впрочем, я могу любезно достать всех креветок из твоей лапши. Стоило просыпаться раньше, чтобы успеть выбрать себе завтрак, поэтому уж потерпи.  Незнакомый парень щебечет-щебечет-щебечет, на ходу заплетает волосы на затылке, подтыкая конструкцию карандашом со стола вместо шпильки, и продолжает: — У тебя совсем нечем умываться, как так можно? Кусок мыла высушит всю твою кожу, это противозаконно, между прочим. Я помогу подобрать тебе подходящие средства под твой тип кожи. О, ничего, что я одолжил твою расчёску? Мои вещи остались в машине, ходить несколько раз туда-обратно нет никакого желания, к тому же, у тебя просто своеобразные соседи! Порхает по комнате птичкой певчей, собирая свою одежду, отряхивая от иллюзорной и не очень пыли, порой придирчиво щурясь, но никак не затыкается: — Доставка будет в течении следующих двадцати минут, о, к тому же будет человеческий кофе, у твоих пакетиков “три в одном” вышел срок годности как месяц и было бы славно их утилизировать, кофе начинает отдавать едкой горечью, когда становится просроченным, к тому же, это и так уменьшает иллюзорную пользу растворимого кофе. Хэ Сюань жмурится. Осиное гнездо в черепной коробке было переполнено новым выводком, всё гудело-гудело-гудело, а этот парень, взявшийся в его квартире невесть откуда, действовал на нервы с каждой секундой всё больше и больше. Слишком живой, активный, болтливый и действующий на нервы: продолжал плавно двигаться, говорить и рассматривать его вещи, ступать по голому полу в белых носках — на чужих стопах остаются едкие серые следы — в квартире немногим зябко, многим неуютно и нежизнеспособно. — Заткнись. — Перебивать невежливо, между прочим! К тому же я ночью довёз тебя до дома, помог подняться и сейчас собираюсь угостить. О, мог бы хотя бы кивнуть, а не возмущаться, — незнакомый парень фыркает, задирает нос, но тут же сменяет выражение лица, не может долго злиться, хотя явно всё ещё недоволен. Ещё не успел переключиться. — Если бы нас остановила полиция, были бы проблемы. Словно я за рулём был трезв!  Вчера было триста дней со смерти его близких. Когда огонь облизал их тела, оставил ожоги, угарный газ протравил всё нутро и спастись было невозможно. Смерть во сне, говорят, самая мягкая. Рассуждать о способах, когда ты регулярно видишь тела, разбирая их в морге, особо не хочется. Коллеги про таких шутят: облегчают кремацию, и это смешно, пока не касается непосредственно твоих родителей, сестры и невестки. Потом как-то не до смеха, потом смотришь на четыре урночки, вобравших в себя прах, и не знаешь, что делать дальше, и устоявшийся порядок из: навестить родителей, позвонить сестрёнке, сводить Мяо-эр в тот самый ресторан и наконец-то сделать предложение с купленным несколько месяцев назад кольцом, выжигается. Глупо и несмешно. Глупо и несмешно напиться спустя три сотни дней как в ровную дату в каком-то сомнительном баре, который не подходил для депрессивного времяпрепровождения, особенно после того, как спокойная музыка сменилась треками Кэти Пэрри и Эда Ширана. Стоило встать и уйти, стоило проявить мнимое уважение из скромной молитвы перед сном и пиалы с рисовой водкой. И ничего лишнего. И ничего лишнего, но теперь в утро воскресения в твоей квартире парень, который утверждает, что довёз сюда тебя же, устроил завтрак и проедает мозги бесконечной болтовнёй.  Хэ Сюань трёт виски, медленно поднимается. Просроченный кофе три в одном был бы как нельзя кстати. И немного тишины.  — Сядь уже куда-нибудь и не отсвечивай, — коротко и просто с незваными гостями. Он уверен, что не просил довезти его домой, что не просил подниматься с ним, что не просил оставаться с ним на ночь и тем более организовывать завтрак. На счету осталось двести пятьдесят юаней. Если они ещё есть после вчерашней вылазки.  Незнакомый парень садится вальяжно на стул у письменного стола, закидывает ногу на ногу. Кожа гладкая, ни одного шрама, красивые впадинки у коленных чашечек, и болтает стопами так по-детски и по-дурацки. А потом пялится в свой телефон, что-то слишком новое и попсовое, у которого чехол яркого и кислотного розового цвета, тысяча и один звенящий брелок-бубенчик, вместо стандартных оповещений тошнотворные мяукающие звуки и ногти мерзко клацают о поверхность экрана. Таких ласково называют педиками. На таких Хэ Сюаню как-то плевать. Хэ Сюань собирал по частям, что педиков, что натуралов, что придурков, решивших превратиться в фарш под колёсами фуры. Разницы никакой.  В ванной лампочка мигает холодным светом. Дребезжание, говорящее о том, что скоро всё перегорит. Но потенциально оставшиеся двести пятьдесят юаней нужно отложить ещё на оплату аренды и думать, что делать дальше. Холодная вода заполняет потрескавшуюся кафельную раковину, трещины-паутинки жёлтые, въевшие в себя мыло, жёлчь, тысячные колонии бактерий и старость. Зеркало замыленное, мутное, отражение в нём старится и выглядит уродливой тварью: Хэ Сюань смотрит на себя, морщится — зеркало морщится в ответ, обезображено скалится —, умывается, опустив лицо в набравшуюся воду. Маленький нырок на около минуту, пока хватает лёгких. Лёгких хватало и на больше, но понырять с Мяо-эр они так и не успели съездить, а больше и не надо.  На сушилке висят два ещё влажных полотенца, пахнущие мылом. Кем-то стиранные. Их в квартире двое и Хэ Сюань уборку не планировал. Кровь дешёвым мылом не отстирать, а они вроде как не переспали, чтобы смывать следы близости. Лишних вопросов задавать не хочется. Хочется выпроводить лишнего человека и наконец-то прийти в себя, помолиться за близких на том свете и зажечь купленные благовония, пахнущие специфической химией, запах больше похож на едкий освежитель для туалета из проходной забегаловки на вокзале, нежели обещанные ирисы. В магазине с вывеской “Всё по пять юаней” наобещают и не такого.  В дверь кто-то стучит. И пахнет горячей едой.  Снова шум. Незнакомец забирает заказ, мило болтает с курьером, обмениваясь любезностями. Такие мальчики или сучки, или оставляют приличное количество чаевых. К сожалению, когда ты работаешь с трупами, родственники “клиентов” не оставляют ничего, за исключением ругательств, но словно ты виноват, что кто-то умер. У Иисуса-Будды-Аллаха нет горячей линии по возвращению обратно. И причину смерти как-то не поменять. Обратной мясорубки или антиотбивочной не существовало. и это не мешает винить себя в смерти близких.  и это не снимает груз ненависти к себе за то, что не спас. и это не делает легче.  четыре урны с прахом молчат и ты молчишь, словно огромная лупоглазая рыба. хлоп-хлоп. Желудок неприятно сжимается. Кажется, ночью его все-таки вырвало: не стоило смешивать дешёвый виски, сигареты, мерзотные коктейли и водку, а после садиться в машину и пересекать половину города на недопустимой скорости. Кажется, его всё-таки стошнило на незнакомого парня в пьяном бреду. Главное не сказать ничего лишнего и не думать, что в нетрезвом состоянии он решил затащить женоподобного юношу к себе, чтобы переспать. Идея сто из десяти по шкале идиотизма, особо тяжёлый случай. Хотя лучше затащить переспать, чем поплакаться. Хэ Сюань уверен, что всё еще держится на плаву.  он даже не похож на мяо-эр.  — Скоро остынет! — доносится голос с кухни. Звонкий-звонкий и надоедливый.  Кухня — маленькая клетка в несколько квадратных метров. Один стол, один стул, индукционка с одной конфоркой, одно вафельное полотенце, чтобы вытирать руки после уборки, всё один-одна-одно. Только второй стул теперь перетащен из спальной комнаты. В пространстве единиц теперь два стакана кофе, пахнет чем-то избыточно приторным, две пары деревянных палочек и два картонных бокса с горячей лапшой с морепродуктами. Чеки и рекламные флаеры парень комкает, скидывает в пакет от доставки, вешает его за лямки на ручку ящика. Парень гнездится на стуле, подгибает одну ногу под себя, вторую ставит галочкой и спокойно приступает к завтраку. Завтрак в двенадцатом часу дня — неплохо, даже пуритански. Хэ Сюань предпочитает не завтракать в принципе, чтобы оставшиеся часы до сна не превратились в совсем уж дерьмовые.  Он смотрит на привезённую еду, на приторный кофе, в стаканчике которого шуршал лёд, пластик прел и маленькая лужа уже скапливалась на поверхности стола.  — Ну и? — даже с набитым ртом у незнакомца голос звонкий и доставучий. Ему бы быть кем-то вроде зазывалы на рынке, достанет так, что или сбежишь, или зайдёшь посмотреть товар, который тебе был вообще не нужен. — Что-то не так?  “Не так” это всё это утро и прошлая ночь. Хэ Сюань не хочет спрашивать деталей, будет не то, чтобы стыдно, но он не заткнет этого парня на ближайшие полчаса точно при неправильной постановке вопроса.  Вода из-под крана холодная и отдаёт хлоркой. Лучше, чем нечто приторное, к чему притрагиваться даже не хочется. Кружка была помытой — вчера там оставался недопитый кофе три в одном, и совсем не горький, несмотря на истёкший срок годности — и стояла не на полке с остальной посудой. Грабить в этой квартире нечего. Грабить Хэ Сюаня ещё более бессмысленно.  — Тебе стоит поесть, ночью тебе было, мягко говоря, не очень. Это “не очень” Хэ Сюань не помнит. Ему и не хотелось бы помнить, как он выпивал с парнем, походящим на педика, под ужасные попсовые треки, сходил немного с ума, как его держали за волосы, пока он блевал в туалете смесью сомнительного алкоголя, как его умывали, утирали лицо от жалкого подобия слёз и слушали бред. Ничего этого не было и могло быть, всё просто. А потом его везли домой, обшарив по карманам на наличие документов. Водитель немного так себе, тоже пьяный, да к тому же дурной, благо, что не продолжает в салоне автомобиля концерт Ники Минаж, но аромадиффузор слишком едко пах какой-то сладостью. Мальчик с приторным миром.  Мальчик с приторным миром довольно и ловко ест лапшу, запивает сомнительным кофе, пафосный глясе и избыток всевозможного топпинга. Слишком оптимистичен для того, кто находится в чужой квартире и ведёт в ней себя немного даже по-хозяйски. Такого, кажется, ничем не смутить, тяжелый взгляд игнорирует в абсолюте. Такому дуло дробовика к виску подведи и скажи “выметайся”, а он всё улыбаться и болтать будет.  — Хэ-сюн, это неправильно, впрочем, как знаешь. Аптечки я у тебя не нашёл, но… — Я уже сказал тебе заткнуться, — Хэ Сюань вдыхает воздух полной грудью. Вдох-выдох, он не любит гостей, не заводит друзей и не поддерживает приятельское общение с коллегами. Про таких говорят, что они или потенциальные серийники, или потенциальные самоубийцы. И то, и то пока что мимо.  — Не будь таким грубым, —  спокойно замечает парень и продолжает есть. Палочки всё так же ловко щёлкают в его руках. Или пятнадцать, или тридцать, по таким не скажешь сразу же, сколько лет, но и не то, чтобы хотелось знать. Хотелось, чтобы он собрался и исчез из пространства не с в о е й квартиры и больше никогда не появлялся. А Хэ Сюань никогда не вспомнит, что было прошлой ночью, вернётся к ритму работы и самовыеданию. Сомнительная стабильность. — Протрезвел и сразу же злишься? Не лучшая черта, знаешь ли.  — Я не собираюсь терпеть тебя тут дальше. — Да? И голос с такой мерзкой насмешкой. И Хэ Сюаню не стоит вспоминать, как ночью его крыло и выворачивало. Красивый мальчик с блестками на щеках и в дорогой рубашке держал его за волосы, помогая выблёвывать жёлчь, смешанную со спиртом, проталкивал свои тонкие пальцы в его глотку, помогая облегчить желудок, подносил ко рту кружку с водой и гладил по спине. А теперь ты плюёшься ядом в его сторону и выпроваживаешь куда подальше.  Пустые коробку и стакан парень за собой убирает, складывает в тот же пакет от доставки, кидает поверх одноразовые палочки. Руки под краном моет до безобразия медленно и выточено. Стряхивает воду с ладоней и капли неприятной россыпью остаются на столешнице. В ванной комнате слышится гудение, фен уже подсгоревший, пахнет слегка палёным, но он досушивает свою рубашку — какого чёрта вообще решил её застирать здесь лучше не уточнять —, одевается вылизано-выточено. Возвращает словно с десяток колец на пальцы, длинные звенящие серьги подчёркивают его шею. Весь красивый и дорогой, абсолютно противоестественный в сжатой квартирке Хэ Сюаня. Лампочка в ванной всё-таки перегорела.  но от парня, чьего имени он ещё не знает — или всё-таки не помнит — , и без того можно ослепнуть.  Красивый мальчик с обложки модных журналов расчесывает волосы в его квартире, убирает за собой вещи, заправляет постель одну на двоих, поправляет аккуратно размазанную тушь на нижних веках, не хватает только ярко красной помады, переплетает волосы, а потом ещё достаёт маленький флакончик парфюма, два нажатия на колпачок и пахнет на всю квартиру чем-то цветочным-цветочным. Тошнота подступает к горлу. Ночью в душном пространстве под Рианну Хэ Сюань сталкивается с ним за одной барной стойкой, каким-то образом соглашается выпить внезапно ещё пару стаканов виски и немного теряется. Оправдывает себя непомерной горечью, у него тут паршивая дата, такую не отмечают с пёстрыми шарами, надутыми гелием, и салютом. Но и оказаться в компании незнакомого парня с сомнительными предпочтениями в данном случае немного грешно. Не то, чтобы у Будды были грехи, между прочим.  Хэ Сюань слышит, как захлопывается входная дверь. Остатки чужого присутствия слишком заметны, их слишком много. Отвратительное количество следов, но он не готов вылизывать квартиру от того, что переночевал с незнакомцем, потревожившим его выверенные пиздострадания на последние пару недель. Чужое присутствие въедается в искалеченное пространство. Хэ Сюань замечает, что купленные благовония для молитвы на круглую дату на подставке в углу комнаты, уже сожжены.  Его вновь тошнит. Сначала водой, потому что выпить шесть кружек воды практически за раз — отвратительная идея. Потом лапшой с морепродуктами и убогим глясе, превратившимся в помойное месиво, еда отвратительной массой проталкивается обратно из желудка, пищевой комок удушающе давит по трубке пищевода, в ушах закладывает. Осиное гнездо вновь роится в черепной коробке, давя на тонкие височные кости своими дрожащими брюшками. Пахнет отвратительно: соляной кислотой и сворачивающимся молоком. Проглотить чужую подачку на завтрак за раз было такой себе идеей, как и завтракать в целом, как и есть в принципе. Желудок это весьма убогий орган. Приходилось видеть не раз. Хэ Сюань иногда думает, сможет ли он выблевать свой. Пока что случилось только проблеваться кровью, но бывает и хуже. Под выпирающими рёбрами паршиво ноет. В темноте ванной комнаты он включает экран телефона: семь процентов, ни одного пропущенного, спам на почте, сообщения от арендодателя и новый контакт в практически пустой телефонной книге. “цин-цин”.  Хэ Сюань сплевывает комок слюны. Прокашливается. Моет руки куском мыла в мёртвой тишине. Ночью под едкий бит Цин-Цин смеётся ему в висок, рассказывает, что профессионально гадает на картах и когда-то обнимал китов. Его руки везде, но не касаются избыточно пошло, не оголяют тело. Он много смеётся и болтает, его слова сливаются с гудящей музыкой, тонут в назойливой мелодии. Чтобы плакаться о чужой смерти, нужно выбирать другие места, а не заходить в первый попавшийся бар и думать, что пойдёт. По-хорошему ведь не пошло. Хэ Сюань вяло отталкивает его, пытается игнорировать, но приторный мальчик Цин-Цин не унимается и продолжает заполнять собой чужое пространство.  Мяо-эр была не такой. Куда более тихая, спокойная, скромная. Возможно, немного заранее мёртвая, но о подобном не задумываешься, пока чужое сердце всё ещё раскатисто бьётся, сокращается, проталкивая горячие сгустки крови по сосудам. Мяо-эр могла быть уже какой угодно, нюанс лишь в одном — сейчас она мертва, её тело протравилось угарным газом, опожарилось огнём, разбиралось судмедэкспертами. А потом окончательно истлело в печи. Тело не всегда сгорает полностью даже после кремации, Мяо-эр разобрана на маленькие частички огнём, а то, что огонь разобрать не смог — раздробил кремулятор. Словно кофемолка, разгрызающая зёрна.  Желудок снова мерзко сжимается. Растянутый жалкий орган. Хэ Сюань прикрывает глаза, унимая боль. Волчий голод был первым следствием внезапного одиночества, выбранного не по собственной воле. Еду можно было толком не пережевывать, глотая кусками, потом живот разбухал, ныл, тело противилось, начинало болеть ещё сильнее. У растянутого жалкого органа был предел. Непереваренная еда исторгалась комками в канализационный сток. Волчий голод начинает показывать обратную сторону. Темнота ванной комнаты разрежена мерклым светом экрана телефона. Зарядка медленно садится. Осталось три процента. Провод, замотанный лентой и скотчем от заломов, остался на работе. Хэ Сюань прокашливается, выравнивает дыхание. Целостность картины произошедшего насильно восстанавливается его мозгом. Второй по отвратительности орган в рейтинге.  человек в принципе сборная солянка херовых органов и кучи непродуманных деталей.  Чужие руки внезапно эфемерно ощущаются на спине. Поглаживание от позвонка к позвонку, остистые отростки убого выпирают. Хэ Сюань не хочет помнить, что ночью его успокаивал парень, похожий на педика, сидел с ним на полу в ванной комнате, вытирал ему лицо, помогал проблеваться и прорыдаться о том, что он всё-таки н е в ы д е р ж и в а е т. Сейчас особенно. Потом это “не выдерживает”, конечно, исчезнет, вновь покроется толстой шкурой-кожей, пуленепробиваемой и словонедостигаемой, и словно ничего и не было.  Благовония за пять юаней сожжены. Хэ Сюань не хочет думать, что он вчера сказал и как он вчера молился. Если ещё это делал он.  Телефон окончательно разряжается. И в квартире ярко пахнет цветочными духами.

блестящий слой.

Халат стоит отнести в химчистку. На счете сто юаней, лампочка в ванной комнате так и не заменена, выпрашивать денег в долг выше его сил сейчас. И закупиться бы обезболом. Выблёвывать обезбол горько, но рёбра иногда болят. Хэ Сюань смотрит, как обследованные тела увозят. Когда-то так же увозили родителей, сестрёнку и Мяо-эр. Смотрит и не шевелится. Осиный рой в голове молчит, гудящие твари притихли, впали в спячку, притворяются мёртвыми, а потом вжалят больно по вискам. И ничего хорошего.  Оборванная взрослая жизнь оказывается паршивой, обрастает долгами по наследству, грузом вины и лёгкой заебанностью. В клуб “двадцать семь” он ровно успевает. Но предпочитает переодеться, скинуть в рюкзак такой себе халат, потертый провод зарядки, чью-то оставленную пачку печенья, иногда его коллеги опрометчивы и невнимательны. Вечером в городе толкучка. Рой был внутри головы, рой был снаружи: он сталкивается с людьми плечами, кто-то задевает его рюкзак, кому-то наступает он на ногу, у кого-то стреляет сигарету.  всё, конечно, плохо, но не настолько, чтобы подбирать окурки, от которых ещё что-то осталось.  гордость при нём. Лестница пыльная, испещрена затоптанными трупами цикад и плевками. Можно не поднимать голову и по определенной выбоине на ступени понять, что сейчас будет свой этаж. Вместо выбоины — тело. Не то, чтобы тела были чем-то новым: на работе они чаще мёртвые, в подъезде они чаще просто пьяные, не дошедшие до нужной квартиры или выхода. Вместо выбоины — тело, одетое в дорогие тряпки, напевающее что-то себе под нос, развалившееся подобно богеме и пахнущее цветочными духами.  ну уж нет. Хэ Сюань переступает, поджимает губы. Ему нет дела до парня, сомнительно похожего на педика, который что-то забыл спустя надцать дней именно здесь и сейчас. Именно со спортивной сумкой, увесисто набитой вещами и облепленной опознавательными ляпистыми наклейками. Безвкусица.  — Привет, Хэ-сюн! не существует никакого хэ-сюна. даже мяо-эр не называла его так.  Хэ Сюань не поворачивает голову. Просто достаёт ключи из кармана, резьба к резьбе в скважине, медленный щелчок открытия механизма. Цин-Цин, чей номер он стёр и заблокировал сразу же, как поставил телефон на зарядку, поднимается с грязного подъездного пола, отряхивает бедра, улыбается всё так же открыто. От него пахнет теми же цветочными духами — глицинии — и, кажется, едой. Желудок сжимается, словно отжатая больничная тряпка с вечными щербинами и катышками, кишки сводит. Не концентрироваться, не начинать думать лишнего, просто открыть дверь и исчезнуть в восстановленном пространстве квартиры.  — Я уже заждался тебя, знаешь! Но я познакомился с парочкой твоих соседей, да, они всё-таки своеобразные люди, но не такие страшные, мужчина этажом выше предлагал водки, но я отказался, — и смеётся неловко так, ступая к Хэ Сюаню. Как к острозубой рыбе в пасть лезть самостоятельно. — Зато тебя здесь не ждали.  — Ужасно, что ты умеешь блокировать номера. Поэтому у тебя пустая телефонная книжка? Но я все равно написал тебе, жаль, что ты не смог прочитать всё вовремя, Хэ-сюн. Хэ-сюн смотрит раздражённо, взгляд дикий-дикий, ещё немного и схватит этого парня за шею, припечатает к стене, затылком больно стукнет, старая штукатурка осыплется и запутается в длинных мягких волосах. Но пока что ничего не делает. Чтобы исчезнуть за дверью квартиры требуется несколько секунд. И ничего сложного.  — Как насчёт ужина? Я закажу. И не займу много места, — звонко произносит парень, успевая просунуть ладонь, чтобы не дать захлопнуться двери. На коже останутся временные вмятинки-царапинки, но это нестрашно. — Брось, я даже не пинаюсь во сне и могу вложиться в аренду. Красивым мальчикам в дорогой одежде и на дорогих машинах всегда есть куда идти. И точно не к тем, кто живет черт знает  как, перебирается от зарплаты до зарплаты, которая уходит на покрытие долгов и попытки не сойти с ума.  Хэ Сюань сжимает челюсти, кажется до лёгкого щелчка. Сто юаней на счёте придают немного паршивого ощущения. С учётом волчьего голода, с учётом того, что иногда ты заходишь в продуктовый магазин, уверенный, что сегодня с тобой точно всё в порядке, что ты не ел пару дней и н и ч е г о не случится. Что сжатый комок желудка, нервно пульсирующий от пустоты, внезапно разбухнет, потому что взять еду и растянуть её на неделю не получится. Потому что ты будешь в припадке поглощать всё, что только видишь, жалкий тонкий орган способен растянуться до безумных пяти литров, давить на сложенные кишки. Еда будет заполнять тело до отказа, пока в один момент не наступит невыносимая боль, распирающая нутро, ты начнёшь задыхаться, а перед глазами всё темнеть. Самонасилие возвращало в реальность: в то, что ты изведенный, в собственных слюнях и рвоте сидишь у ободка унитаза и ощущение живого немного вернулось. Ты живой. А твои близкие — нет. Молиться недостаточно, пить бесполезно, выбирать между поездом и прыжком с высотки — тоже. Живее всех живых. И дурнее, и озлобленнее, и с грузом вины.  — В этот раз выберешь сам, что заказать. Я оплачиваю. И улыбается так нежно-нежно. И заходит в твою квартиру, разуваясь: скидывает лоферы пяткой о пятку, кидает сумку с вещами в углу коридора и падает на постель. А потом совершенно спокойно открыто и глупо протягивает свой разблокированный телефон с открытым приложением доставки, мол, выбирай, всё, что угодно. Хэ Сюань знает, что бесплатно ничего не бывает, мышеловки нынче апгрейднутые. Лимит ему не назначили. Просто беспечно лежат на его постели, болтают ногами в воздухе и действуют на нервы. Красивый мальчик, это просто факт, ничего личного и эмоционально-положительного, становится ярким пятном. жаль, что доставка не привезет пару литров крепкой водки.  да и завтра рабочий день. Так Хэ Сюань узнает имя парня, развалившегося на его постели. Ши Цинсюань. Купил за еду.   Соляная кислота выедает желудок. Тошнит. 

зернистый слой.

Ши Цинсюань шумный и слишком живой. Привычный мир мёртвый. Четыре урны с прахом близких, бесконечная череда трупов на работе, маленькая мрачная квартирка, никаких друзей, подруг и тех, с кем можно выпить чашечку кофе на выходных. Ши Цинсюань лежит на его постели, клацает что-то в ноутбуке, всё свободное место обклеено наклейками, даже вебка залеплена цветным скотчем из типичного стади набора.  Красть в этой квартире нечего — у Хэ Сюаня за душой ничего, а в мирском уж тем более. Не то, чтобы ему было дело до чужих оправданий из: — Мне пока что немного некуда идти. — Мой друг, я с ним снимал студию, съехал к своему парню, о, они милашки, я покажу тебе их фотографии, но в общем, он съехал и мне не было смысла продолжать оставаться там. — О, ну ты не первый парень, с которым я уезжал после клуба вот так, но я не то, чтобы предпочитаю сразу секс с незнакомцами, да и ты к этому расположен не был. Ты помнишь. Хэ Сюань помнил. Для него это должен был быть трагичный поминальный день, а не день его стыда, когда его утешал педиковатый мальчик, молился за его близких, умывал и дотаскивал до кровати, а потом заказывал завтрак. Бери, пока дают. Хэ Сюань плевался ядом и брал. Он не приласкивал и не прикармливал бездомных собак, но впустил к себе еле знакомого парня. Обещал про себя, что это только на пару дней, может, неделю, обещал себе, что это просто временно облегчит его проблемы с деньгами и жизнью. У таких красивых педиковатых мальчиков хватит денег, чтобы снять красивую квартиру в центре, им хватит смазливого личика, чтобы очаровать зажравшегося папика и жить за его счёт, у них достаточно друзей-знакомых, чтобы напроситься к ним. У них могут быть ещё живы их сахарные мамочки, чтобы вернуться под их крыло. И ещё тысяча возможностей-вариантов. Хэ Сюань спрашивает: — Когда ты соберёшься отсюда?  Практически год он несёт своеобразный страдальческий траур, покрывается толстой кожей-шкурой, обрастает ненавистью и острозубием-остроязычием. И сейчас Хэ Сюань уверен и убеждён, что просто пользуется чужой наивностью, как и в принципе всем чужим. Не то, чтобы он перешёл в содержанки, в его положении это смешно, но потреблять он мог.  — Неужели я настолько неприятный сосед? Ши Цинсюань улыбается так глупо, в его глазах плещется бездонное море, он несуразно смотрится в своей увлажняющей маске на лице и с веером в руках в этой полупустой комнате. Полупустой — потому что вещи Цинсюаня расползаются подобного грибнице. Уничтожать плодовое тело бесполезно, “ростки” уже пущены и вьются, цепляются. Пространство Хэ Сюаня, мёртвое и выточенное под все один-одна-одно корёжится, сминается, претерпевает безвозвратные изменения. Парень, который возможно хотел подцепить его в клубе на один раз в итоге некогда отвёз его домой, молился за упокой его семьи, пропал практически на месяц и объявился внезапно вновь, чтобы что? Ши Цинсюань расставляет в ванной свои крема-баночки-косметику, покупает продукты, удивительно неплохо готовит и каждый день меняет благовония в углу его комнаты. Может быть теперь на том свете его семье спокойнее. И им не так стыдно за нерадивого сына, брата, неслучившегося мужа.   красивые мальчики, похожие на педиков, тоже могут страдать, только у них свои проблемы. и тебе придётся подумать над этим в свободное время.   Пространство единиц нарушается: Ши Цинсюань ставит свои кружки и тарелки, раскладывает свою одежду, оставляет свои книги и украшения везде, где только можно. Так происходило заражение. Хэ Сюаню кажется, что реши он выкинуть однажды все вещи, то что-то да упустит. А потом всё вернётся, и выброшенное снова поглотит его квартиру.  Да, выдворить Ши Цинсюаня было куда проще. Но красивый педиковатый мальчик въедался под корку: вкусно готовил, умел поддерживать порядок, иногда плакал под мелодрамы и не требовал его успокоить, создавал ощущение заведённой собаки, просто с машиной и деньгами. Но это не исключало, что периодически Хэ Сюаня тошнило от происходящего. Чувствовать себя предателем по отношению к трупу, к горстке пепла. До отвратительного комично в его снах переложенная жизнь: вот Хэ Сюань возвращается с работы, Мяо-эр покорно ждёт его дома, кроткая и тихая, никогда не оставляющая лишнего по своей природе, вот Мяо-эр всегда ужинает с ним за одним столом, её тарелка пуста, а палочки не тронуты, вот Мяо-эр никогда не перетягивает на себя одеяло во сне, не пинается, не просит рассказать что-нибудь, но всегда слушает, как прошёл день и больше не морщится, когда Хэ Сюань описывает, что каждую неделю к ним привозят разобранных на части мотоциклистов, любящих распадаться на крошки-частички под мощными колёсами фур, рассказывает про ожоги по всему телу, некрозы и как насекомые легко заполоняют трупы, Мяо-эр скромно слушает и не перебивает, а на выходных она никогда не против прогуляться в парке, где никогда не попросит отвратительное месиво в виде гляссе с кучей топпинга и льда. Урночка с прахом Мяо-эр непривередлива.  В реальности Хэ Сюань возвращается в квартиру, которая до отвратительного становится живой. В которой появляется неубиваемый куст в керамическом горшке на подоконнике. Хэ Сюань хочет ненавидеть всё это отвратительно живое, ранее он словно превратился в озлобленного даоса, взявшего тысячу и одну убогую аскезу, Хэ Сюань не хочет думать, что видит в Ши Цинсюане замену утерянному живому в раз. Ши Цинсюань не заменит, он другой, немного дурной и слишком шумный. Он однажды исчезнет, когда ему наскучит.  Ши Цинсюань живёт в его квартире, готовит на его кухне, приносит откуда-то дурацкие вещи в его дом — зачем мне искусственная лиана на стене и коврик у кровати со всратой мультяшной мордой? — вечно щебечет-щебечет-щебечет и умеет не только слышать, но и слушать. Проходит практически год, траурные двенадцать месяцев, кажется, викторианским дамочкам нужно было печалиться порядка трёх лет.  От привязанностей тошнит.  Красивый ужин Хэ Сюань выблевывает, пока в комнате Цин-Цин болтает со своим другом по телефону. Желудок сжимается, давит на остальные органы, словно плод, а не орган пищеварения. Формирующаяся привязанность есть предательство. Но в этом мире мстить некому, а ненавидеть можно исключительно по факту. Хэ Сюань ненавидит себя за то, что даёт слабину. Жёлчью блевать горько и неприятно, костяшки левой руки снова подраны о зубы. Он умывается, смотрит в зеркало, больше не мутное, никаких разводов. Отражение жалкое, бледное, морщится в ответ.  Хэ Сюань прокашливается. На корне языка остаются омерзительный привкус и невысказанное.  Отхаркиваться неозвученными словами — дурная привычка. Невыносимый месяц.

шиповатый слой.

Проходит год со смерти. День уродливо-иронично выпадает на субботу. В субботу можно было отдыхать, выбирать бары и кофейни, составлять грандиозные планы или отсыпаться до часу дня. В субботу Хэ Сюань смотрит в серый потолок, пошедщий трещинками-паутинками старости. Однажды полоток-пол могут на него рухнуть и тогда не придётся выбирать.  Загвоздка лишь в том, что умирать Хэ Сюань не хотел. Как и верить в чужое желание смерти.  Лежа в кровати, Хэ Сюань смотрит на тихое копошение в доме: Ши Цинсюань птичка ранняя, уже пахнет завтраком, жгутся благовония. На лице Цин-Цина дурацкая увлажняющая маска блевотно-зелёного цвета, Цин-Цин весь из себя на первый вид инстаграмная дива, жена миллионера, которая повышает доходы утренними медитациями и палочками санто-пало. Только Хэ Сюань копается в трупах на работе и выплачивает долги, не может нормально жить — или не хочет признавать, что постепенно существование становится жизнью — и не имеет грандиозных планов на будущее из яхты и белого дома с голубыми ставнями, окна которого будут выходить на реку.  — Я съезжу сегодня на кладбище, — не то, чтобы Хэ Сюань должен отчитываться перед кем-либо. Этот кем-либо, кажется, и без того догадывается о происходящем. Ровно год со смерти. Ровно год с момента, когда его семья в раз была протравлена угарным газом, опожарена огнём. В первые месяцы работы после произошедшего Хэ видел в каждом привезённом трупе-пациенте на экспертизу кого-то из близких. Марево упорно стояло перед глазами. — Подвезу тебя, не беспокойся. Не то, чтобы Хэ Сюань беспокоился. Четыре урночки с прахом упокоены на забитом и без того кладбище, следствие городов, в котором живут десятки миллионов людей. Кремация нынче самый дешёвый метод захоронения, обещание, что тела твоей семьи не начнут убого гнить-разлагаться, превращаться в гнойную массу, становиться пиршеством для редуцентов.  В машине пахнет новым диффузором, но из той же цветочной серии, Ши Цинсюань за рулем смотрится забавно. Словно ему только восемнадцать и за руль он берётся впервые. Тогда Хэ Сюань осознает для себя ироничное, что он не знает, сколько Цин-Цину лет, где он работает, чем он занимался все надцать-дцать лет своего существования и не скрывается ли он от полиции идиотским способом, то есть в его квартире. Большие солнцезащитные очки с красными стеклами делают Ши Цинсюаня похожим на серую мясную муху, но ведёт он уверенно, цыкает на идиотов и не выкручивает радио громче допустимого, даже когда там играет очередной корейский бойзбэнд. — Ты на меня так смотришь, будто сожрать хочешь, Хэ-сюн, — замечает Ши Цинсюань, останавливаясь на очередном светофоре. Минута простоя, пока масса людей промчится перед ними. — Заедем на обратном пути в магазин. Они никогда не ходили вместе в магазин. — И я думаю заглянем в цветочный.  Ши Цинсюань разбирается в цветах. Долго разглядывает витрины, выбирает белые ирисы, четыре аккуратных букета, упакованных в крафтовую бумагу, красиво лежат в его руках. Он рассчитывается, не говоря чего-то в духе: потом переведёшь, или: с тебя должок. Ши Цинсюань в принципе не обсуждает с ним деньги и порой складывается ощущение, что он способен тратиться бесконечно много, словно продаёт своё тело или запрещённые вещества. тело у ши цинсюаня, бесспорно, красивое.  продавать такое — безумие. смотреть на такое — грешно. Они не говорили о мертвецах ранее. Хэ Сюань однажды от раздражения тому, что его вытягивают на беседу, начал рассказывать о том, что сегодня в болотистой местности пришлось вытаскивать парня, чьё бесчинство рваных ран было следствием начавшегося разложения, что эпидерма отделилась от более глубоких слоёв кожи, образуя пузыри, в которые уже проникли первые личинки мух. Нежного мальчика от такого должно стошнить, особенно, когда параллельно с рассказом он поедает склизский манговый пудинг. Нежный мальчик спокойно слушает его рассказ и внезапно задаёт уточняющие вопросы поверх. С ним точно что-то не так.  О смерти его близких они говорили один раз. Пьяные и дурные. А потом ничего не было: Ши Цинсюань молча менял благовония и теперь в памятную дату вёз Хэ Сюаня на кладбище. Даже не уточняя адрес заранее. Он помнил.  Ирисы на заднем сидении сладко пахнут.  Они не выбирались куда-либо вместе, а теперь ехали вместе на кладбище. На выходных парковка немногим забита. Ши Цинсюань аккуратно ставит машину, глушит двигатель. В тишине они сидят несколько минут, словно дальнейшая последовательность действий не предопределена. Мёртвым приносят мёртвые цветы из пластика. Ши Цинсюань несёт в своих руках живые белые ирисы, выкинув лишнюю крафтовую упаковку. Кладбище — огромный город несуществующих людей, о большинстве жителей которого уже и не вспомнят.  — Знаешь, я бы хотел после смерти, чтобы меня тоже кремировали. И сделали из моего праха виниловую пластинку, на которую бы записали парочку треков Ланы Дель Рей. Было бы красиво. Хэ Сюань фыркает. Шутка неуместная. После он обязательно загуглит это, закатит глаза на чужую излишнюю романтизацию жизни. И подумает, что если переживёт этого педиковатого парня, то тогда купит проигрыватель для пластинок. Подкопит. Четыре простых урночки стоят на постаменте среди тысячи похожих. Никаких фотографий, только имена и даты. Обещание на алтаре умереть в один день сыграло злую шутку. Ши Цинсюань отдаёт цветы и делает несколько шагов назад. Это не его семья и он не имеет права нарушать интимный момент чужого воссоединения. Хэ Сюань чувствует себя безумно странно, со взрывом накативших стыда, усталости и неспособности изменить что-либо с грузом вины. — Давно не виделись. словно с теми, от кого ничего ровным счётом не осталось, можно действительно видеться. — Надеюсь, у вас там всё хорошо. В документах о произошедшем год назад пишут обрывками: спланированный поджог, преднамеренное отравление угарным газом, самоубийство, повлекшее смерть остальных присутствующих в доме. Хэ Сюань не хочет верить в это, лучше ненавидеть кого-то другого, винить жилищное обслуживание, проблемы с проводкой, просто неосторожность. Не признавать реальность, в которой он остался один, в которой кольцо для Мяо-эр никогда не коснётся её пальца, в которой на кладбище его привёз красивый педиковатый мальчик, о котором он ничего не знает.  Прошёл ровно год. Хэ Сюаню не хочется признавать, что он может снова жить, только без тех, кто был его семьёй, что под свою кожу можно впускать новых людей, что в клуб двадцать семь он вступать не собирается даже живым мертвецом.  Ши Цинсюань ждёт его позади.  Осиный рой в голове молчит.

базальный слой.

По дороге домой они заезжают в супермаркет. Ши Цинсюань позволяет сделать себе радио погромче и мурлыкать под очередной попсовый трек. Большие красные очки ему всё-таки идут. Запах белых ирисов въедается в салон автомобиля.  Ши Цинсюань умеет выбирать продукты домой не на уровне ребёнка с деньгами, но в этот раз скидывает в корзину алкоголь, лапшу и убогую замороженную пиццу, начинку которой потом собирать сродни пазлу из-за того, в какой хаос она придёт после транспортировки домой. Вечеринка по мёртвым, всяко лучше втупую надраться как это было на прошлую поминальную дату. Ши Цинсюань умел хорошо водить под любым градусом и под любой травкой, превосходя Рауля Дюка. Но пока что он достаточно свят. Пока что он расплачивается на кассе, скидывает продукты в тряпичные шопперы, бутылки клацают друг о друга колокольным перезвоном, и насвистывая что-то от Нины Симон идёт к машине. Хэ Сюань молчаливо следует за ним как ребёнок за родителем. И немного думает о том, что острой лапшой блевать не особо приятно, глотку потом дерёт, а нёбо неприятно зудит, словно наглотался песка вперемешку со стеклом. Осёдлая птица — вот кто сейчас Ши Цинсюань, в этот странный период времени, перетащивший бесчинство своих вещей в небольшой спортивной сумке, бесшабашно бродящий по его квартире в футболке до колен, такую подстать называть пивной, но ткань на ощупь дорогая и мягкая. Хэ Сюань не признает себе, что трогал.  — Не стесняйся своих эмоций и чувств, Хэ-сюн, — ласково щебечет Цинсюань, видя, как после этих слов мужчина напрягается, может быть даже на мгновение хочет ему врезать. Вместо этого молча открывает банку с пивом и делает глоток. Холодное и чертовски приторное: доверять выбор алкоголя Ши Цинсюаню было небольшой ошибкой. Как и впускать его в свою жизнь, в свою квартиру, как и пересечься два месяца назад с ним в баре.  — Надеюсь, я купил достаточно, Хэ-сюн, но если хочешь, я могу ещё, для тебя не жалко, — и улыбается так нежно-нежно, в глазах его плещется огромный Тихий океан, ни единого шторма, только попутный ветер и кроткие волны.  — Иногда у меня складывается ощущение, что ты занимаешься чем-то нелегальным. Ши Цинсюань внезапно смеётся. Звонко и красиво, смежает веки, что видны лёгкие морщинки на внешних уголках глазниц. Венера в убогой квартире огромного китайского города.  — Неужели Хэ-сюн хочет узнать обо мне чуточку больше?  не хочет. формальная вежливость. акты формальной вежливости не случаются после месяца совместной жизни, в которой вы чем-то похожи на семейную парочку, что немного заебалась за десять лет брака.  Ши Цинсюань непозволительно долго молчит. Допивает первую банку пива с приторно-химозным вкусом клубники, смотрит вникуда долго-долго, словно можно расщепить взглядом материальное пространство, разложить до бозонов и кварков и раствориться.  — У моего брата бизнес, я всего лишь помогаю, скучная документация и всё такое. Хотя я уверен, что у тебя было много ужасных теорий по поводу меня. Так всегда. Давай, Хэ-сюн, поделись, о чём ты думал? Самые популярные варианты это всего вебкам или продажа белья извращенцам.  Улыбка у него хитрая-хитрая. Ши Цинсюань подобно шкодливой лисице, закусывает нижнюю губу, смотрит в саму душу. Красивые мальчики несут в себе огромное кладбище и не показывают никому-никому.  — Ни о чём, перестань, — отмахивается Хэ Сюань, вид делает максимально отрешённый. Словно не разглядывал секундой ранее острые коленки Цин-Цина, чья безобразная любовь ходить дома в одних огромных футболках однажды может окончательно свести с ума.  острые-острые коленки. красивые ямочки-впадинки. гладкая-гладкая кожа и ни одного синяка. красивый педиковатый мальчик, который до сих пор что-то делает в твоей квартире, а теперь ещё и словно сам спаивает.  — Хочешь погадаю, Хэ-сюн? В студенчестве за моими раскладами обращались даже такие скептичные мрачные парни как ты. Спрашивает, но не ждёт ответа: тут же переползает к сумке, шкрябая коленками о пол. Большая колода карт Таро в руках Ши Цинсюаня немного затёртая, хранящая воспоминания нескольких лет. Он тоже был живым, как и ты, так же когда-то ходил в школу, падал с велосипеда, рассматривал рыб в пруду, поступил в университет, а потом окунулся в эту херовую взрослую жизнь.  Ж-и-в-ы-м. — Я не верю в эти глупости, — в голосе очевидная предвзятость. Расположение звёзд, случайных напечатанных картинок из типографии и линии на его ладони ничего не дадут. Это очевидно.   Очевидно, что выпивать с Ши Цинсюанем такая же провальная идея. Его внезапно становится слишком много: подбирается близко-близко, садится перед тобой, холодные голые ступни касаются твоих, и вселенная на мгновение схлопывается. Пространство превращается в вакуум, изолированный сгусток, в котором Цин-Цин ловко перемешивает карты в ладонях, словно не гадать собирается, а сыграть партию в покер. Горит свет из коридора и в единственной жилой комнате атмосфера внезапно ощущается интимной. Оба постепенно пьянеющие, одинокие, что-то и кого-то похоронившие. От рук Ши Цинсюаня до сих пор сладко пахнет белыми ирисами, пыльца осыпалась и въелась в кожу. Намертво. Длинные пальцы ловко перемешивают карты в колоде.  — Смотри, вытяни три любые. — Я не буду участвовать в этом идиотизме. — Вытяни, Хэ-сюн, тебе ничего не стоит. Улыбается дьявольски, протягивает веер карт, склоняется ещё ближе. Допустимые границы пресечены, ты впустил этого красивого мальчика к себе в дом, позволил спать на своей постели, готовить на своей кухне, заставить всю ванную кучей баночек и притащить черти знает откуда растение в горшке.  — Ну же, — шепчет так, словно змей, что сподвигает Еву вкусить запретный плод. Укуси это яблоко, разорви плоть острыми зубами, вздерни слой кожи, оголи. — Три карты, Хэ-сюн, я же вижу, как ты смотришь. Три карты Хэ Сюань вытаскивает глупо, первые попавшиеся подряд. Движение условно безразличное, после которого сразу же следует глоток из новой банки. Никаких стаканов-кружек-бокалов, ничего святого. Ши Цинсюань хихикает, переворачивая карты рубашкой вниз. Ляпистые рисунки бесшабашны и не сочетаются меж собой. Словно картиночки дьяволов, императоров и жрецов что-то там сделают.  — И? — с цыканием спрашивает Хэ Сюань. Ни капли не заинтересован, но это вечер субботы, но они выпивают, возложив цветы мёртвым и нужно продолжать дальше жить. нужно забывать, где хранится кольцо для мяо-эр. неподъемный и ненужный груз. — Интересное сочетание, Хэ-сюн. Особенно с учётом, куда ты смотришь. Глаза у Хэ Сюаня рыбьи и пугающие. И смотрит он сейчас особенно пожирающе. На острые красивые коленочки, длинные пальцы рук, увешанные бесчинством колечек, движения кадыка от каждого глотка того самого паршивого сладкого пива — в половину отпитой банки Цин-Цин спокойно добавляет водку — губы, яркие от тинта. Красивый мальчик щуро смотрит на него в ответ, откладывает карты, подбирается ближе, буквально подползает и продолжает заговорщицки шептать: —  И с учётом того, о чем ты думаешь в такие моменты. Ты кажешься таким неприступным, Хэ-сюн. На первый взгляд, конечно же, — опаляет дыханием ухо, аккуратно убирает упавшие длинные пряди с лица. — Например, карты говорят, что ты хочешь жить дальше, что ты можешь жить дальше, что для этого не нужно обрастать и дальше прочной шкурой. Я могу под неё пролезть, смотри. И пролезает. Смеётся тихо, что мурашки бегут по коже, а пальцы на ногах поджимаются. Сердце выбрасывает слишком горячий поток крови в аорту. Непозволительно близко. Хэ Сюань слишком долго пытался выдерживать дистанцию, притворяться, что выдерживаешь.  — Ты слишком много себе позволяешь. — Но ты же не против, Хэ-сюн, — и голос обволакивает.  Ши Цинсюань резво поднимается,  стоя на коленях, протягивает руку за своей банкой со смесью пива и водки. Немного сумасшедший, немного дурной, но делает шумный глоток и наклоняется к Хэ Сюаню, смотрит аккурат глаза в глаза, что всё начинает расплываться, фокус теряется, как и грани разумного. — Смотри, Хэ-сюн, сейчас я тебя поцелую. И на этот раз ты этого не забудешь. И не сможешь притвориться. Целоваться в поминальные дни и пьяными — сомнительное действие, но повторяющееся, но достаточное. Ши Цинсюаня становится ещё больше. Он льнёт, обнимает крепко за шею, внезапно безумно горячий, пахнущий цветами и алкоголем, живой-живой-живой. Стукается зубами, лезет языком, размазывая слюни, выходит дико и по-звериному.  мертвецы должны оставаться мёртвыми. и доставаться таким же мёртвым.  Хэ Сюань не отталкивает, но начинает предательски тошнить.