skin

сосочковый слой.

Квартира — гроб с мертвецом. Оказывается слишком тихо. Уголки губ жжёт, проявившиеся трещинки-заломы кровоточат. И пахнет желчью и спиртом. Пахнет один-одна-одно. Яркий свет лампочки в ванной коробит нежную роговицу, резь из черных пятен мельтешит по сетчатке. Остаточный след цветочного парфюма и запах чистящей химии для сантехники оседает в лёгких. Кажется, вчера его тошнило, кажется, вчера Ши Цинсюань смешал водку с пивом, раскладывал ему карты таро, а потом привкус поцелуя оказался не с алкоголем, а рвотой. Кожа на лице до сих пор ощущается стянутой. Красивые баночки исчезают с полок, на сушилке больше не висят тонкие воздушные рубашки, второй стул, перенесенный на кухню, снова в комнате у письменного стола. На подоконнике нет горшка со странным кустом с непроизносимым названием и не менее непроизносимым именем в честь очередной поп-дивы. Так Ши Цинсюань исчезает. Может быть нежные мальчики обижаются тем, что им не перепал секс, толика тёплого тела и собачья любовь. Хэ Сюань не обижался — тело Мяо-эр давно обращено в пепел, перемолото в кремуляторе и запечатано на кладбище. Переспать с погребальной урной — сомнительное удовольствие. И, в общем-то, происходящее ничего не значит. Любой ураган зарождается и затухает, Ши Цинсюань не Катрина, сотни ураганов пытаются зародиться в тёплой океанской воде, а потом рассеиваются. И словно ничего не произошло, только пара перевёрнутых рыбацких лодок, только оставшаяся еда в холодильнике и кружка, лежащая боком на сушильном коврике для посуды. Ноющий желудок растягивается. Омерзительные йогурты, странная рыба, лапша с острым грибным соусом, оставшаяся с вечера пицца. Жалкий орган давит на лёгкие, кишки, осиный рой в голове начинает гудеть. И никто не поможет. Снова рвёт. Еда выходит сбитыми плотными комками, желудок не справляется с тем, чтобы адекватно переваривать полуфабрикаты и смесь алкоголя. Хэ Сюань не справляется с собой. Вчера — условное вчера, перетекшее в ночь — Ши Цинсюань его целует. Цепкие ладони крепко держат его за плечи, длинные тонкие пальцы с аккуратным маникюром сминают ткань растянутой футболки, пошедшей неудобными дырочками. Он целует-целует-целует, мягко двигая губами, ощущается привкус пиццы и горечь пива. Желудок рефлекторно сжимается, рвотный рефлекс давно сошёл на нет, но мерзкая тошнота начинает мутить. Хэ Сюань не может думать о том, как на него заползают, прижимаются к его груди своей, ласково обнимают, склоняют голову в поцелуе к правому плечу, длинные серьги при этом забавно звякают. Он думает о том, как его тошнит и то, что Мяо-эр никогда не целовала его сама, и от этой мысли становится только хуже. Поцелуй похож на поедание. ритуальный каннибализм на алтаре нюйве. Хэ Сюань грубо отталкивает его, резко давя ладонью в солнечное сплетение. Ши Цинсюань отшатывается, чуть не теряет равновесие, еле успевая опереться ладонью. Он смотрит своими красивыми накрашенными глазками на него в непонимании, что сделал не так. всем же такое нравилось. все же таким пользовались. а здесь он наконец-то хотел сделать это сам. — Блять, что ты делаешь? — буквально булькает Хэ Сюань, но желудок разбухает всё больше, желчь начинает выедать корень языка, внутри всё мутит. Нет, он не станет делать этого при Ши. Даже если всё и так очевидно — каждый ебаный раз, когда эмоции переполняют Хэ Сюаня, он не может с ними справится, он хочет их выблевать, смыть потоком воды в канализацию и никогда не думать больше о том, что может чувствовать, эквивалентом эмоций становится еда, которая заполняет умирающий желудок до боли — единственное, что может позволить себе Хэ. — Какого хуя, Цинсюань? Полная форма имени звучит режуще и обнажающе. Ши неловко обнимает себя за плечи. Для всех он Цин-Цин, Ши-сюн, А-Цин. И никогда не давящая комбинация восьми букв на семь звуков. дыши глубже. д ы ш и. — Но разве ты не хотел этого тоже? — тихий вопрос звучит совсем жалко. Хэ Сюань смотрит со жгучей ненавистью. Но ненавидит в этот момент больше всего себя. — Съеби отсюда, — только и может прошипеть Хэ Сюань, неровно поднимаясь и буквально сбегая в ванную. Рвотная масса начинает заполнять пасть. Его ублюдски тошнит едой, месивом эмоций, новых неопределенностей. Жалкий орган пульсирующе выталкивает практически целую и непережеванную еду. Боль расползается мицелием по всему телу, залезает под тонкую кожу, разбирает слои мяса, сбивает сонливость и ощущение мягких губ, что касались его несколько минут назад в нежной интимной близости. оборвать, вырвать. выблевать. Внутренняя непереваренная масса забрызгивает ободок туалета, пачкает кафельные стены рядом жёлтыми разводами, попадает на свежее полотенце на сушилке рядом. Он пытается быть тише, но никакой гул полумертвой вентиляции не может перебить звуки тошноты. Внутренние органы бесконтрольно пульсируют, разбухают, в области печени начинает тянуть, мозг словно увеличивается несколько раз в размерах и давит изнутри на черепную коробку, пытаясь вытечь через нос. Проблеваться серым веществом и осуществить лоботомию с помощью чужой тонкой кисточки для бровей кажется внезапно классной идеей. Цинсюань заходит в ванную. Только в этот раз не помогает придержать сбившиеся пряди волос, что уже заляпались в рвоте, не протягивает стакан с водой и не гладит по хребту, бормоча утешающие слова. Грубо хватает с веревки свою одежду, цепляет баночки с уходовыми средствами, морщится от прикисленного запаха, и разворачивается. Хэ Сюань не успевает сказать очередное: ”Съеби”, как входная дверь громко хлопает. Иногда Ши Цинсюань был неуместно послушным мальчиком. но ровно таким же живым.

сетчатый слой.

В семь утра очередной субботы Хэ Сюань спускается на улицу: медитативное выбросить мусор, медитативное покурить в тишине у подъезда, когда на улице никого. Никого нарушается гудением автомобильного двигателя. Хэ щурится, стряхивает пепел и хочет быть ребёнком племени баджао, которому еще в детстве пробивают барабанные перепонки, чтобы нырять поглубже, а слышать поменьше. Но как-то не случается: его отец был выходцем пригорода Пекина, до залива Бохайвань неумолимые сто семьдесят километров, они никогда не ездили к морю, Хэ Сюань никогда не видел осколков океанов, ласкающих берег. Голова оказывается убогой коробкой, разделенной на ячейки. Хэ Сюань внезапно понимает, что может не помнить. Может не помнить, что чуть больше года они хотели поехать на побережье, выбраться в Бэйдайхэ, арендовать небольшой домик на неделю, отметить день рождения сестренки и попытаться поймать медуз, приставших к берегу во время прилива. Мяо-эр выбирала тогда купальники на ТаоБао, показывала корзину из одинаковых чёрных с “Нет, они правда отличаются, смотри, здесь сеточка, а здесь вот другая форма выреза”, но тогда Хэ Сюань не различал. А сейчас думает, что в одежде Ши Цинсюаня в похожих друг на друга ажурных рубашках было так много деталей, отличающих их от друг друга. Но Ши Цинсюань хлопнул дверью его квартиры несколько недель назад и пропал. Удивительно ни разу не написал, не выложил ни одной истории и мог быть стать очередным воспоминанием, которое можно сложить в ящик памяти и задвинуть. Но Хэ Сюань не мог. Наверное заклинило направляющие. Убогий автомобильный гудок внезапно разрезает утреннее пространство иллюзорной тишины. Всё то же нечто китайского автопрома с откидной крышей, Хэ Сюань не различает марки, его максимум это помнить номера нужных автобусов до работы и не думать о большем. Гудок повторяется. Из открытого окна нелепо появляется голова Ши Цинсюаня, словно у тряпичной куклы, лишенной каркаса внутри. — Поедешь? Хэ Сюань сплевывает вязкую горькую слюну от табака на асфальт и приподнимает бровь. Ну как собака бродячая. Прикормится к случайной руке, сбежит, а потом опять возвращается, нагулявшись. Хэ Сюань его не понимает, он не понимает ничего в Ши Цинсюане и их взаимоотношениях: дурацки встретиться в клубе, переночевать, снова разбежаться, сойтись в пространстве одной квартиры на несколько недель до критического поминального дня. И вновь найти друг друга на одних и тех же координатах. Можно было развернуться. Можно было вообще не обращать внимания, просто выкинуть бычок в забитую облезшую урну и скрыться в подъезде. Можно было продолжать игнорировать, это случайное пересечение. Тысяча вариантов из можно, исход каждого из которых должен привести к окончательной демаркации. Хэ Сюань убирает зажигалку во внутренний карман растянутой ветровки. С утра промозгло. Ши Цинсюань смотрит своими глубокими глазами на него. Зрачки огромные, неуместно широкие, словно Ши славно так выкурил, и может теперь поэтому в семь утра зачем-то появился здесь. или просто помнил, что каждую субботу рано утром хэ сюань выходит медитативно выбросить мусор и потравить себя байшей, что потом приходилось выпинывать вернувшееся тело из кровати чистить зубы и несколько минут мыть руки, пропахшие сомнительной смесью. Хэ Сюань не первый. Не думает о том, чтобы быть последним в этой убогой цепочке привязанностей. Но осиный рой в голове молчит. Лицо Мяо-эр медленно размывается в памяти. Он садится сбоку от водительского сидения. Третий раз, когда Ши Цинсюань его куда-то везёт, только пока что место не озвучено. Ши кивает сам себе, набирает воздуха в лёгкие побольше, но поджимает губы, проглатывая невысказанные слова. Он снова хочет неуёмно болтать, и подавление этого желания работает только несколько минут. Похож на иглобрюха, что надувается в момент опасности. Или дурацкий морской огурец в критический пик, когда внезапно решает выбросить свои внутренности на угрозу. Только приглашать угрозу сесть в свою машину уже идея так себе. Идеи у Ши Цинсюаня в целом так себе. Обвес, неаккуратно завязанный на зеркале заднего вида, тихо звенит, когда Ши разворачивает автомобиль резче, чем хотелось бы. До Будды ему далеко, не может ещё обуздать ещё хаос из эмоций. Предлагать их выблевать Хэ Сюань не собирается. А предложить высадить у магазина стоило бы, как раз на углу Seven-eleven, стоило бы купить новую пачку растворимого кофе, наконец-то не просроченного. — И ты даже не спросишь, куда мы? — всё-таки вырывается у Ши Цинсюаня. Он поворачивается к Хэ, притормаживая на красном свете, случайно чуть не рассчитывает траекторию и вынужден интенсивнее вжать тормоз, чтобы не цепануть боковину чужого багажника. Ругается под нос. Хэ Сюань безразлично пожимает плечами. Берет с подставки для воды открытую баночку колы без сахара, отхлебывает, газированность уже выдохлась, да и тёплый вкус отвратительно мерзкий. Цикламат натрия, кажется, способен продуцировать онкологию, но как-то плевать. Не после стольки пачек сигарет с красивыми картинками рака горла и выкидышей. — Можешь остановить на углу. Мне в магазин, — безразлично произносит Хэ. Подумаешь, просто сел к педиковатому мальчику, может таксист из него толковый выйдет. Правда, ни один нормальный клиент не выдержит изобилие стольки блесток на панели и концентрата диффузора с сандалом. Прямо по-божески. — Хэ-сюн, — нет, он правда раздражается, по-дурацки, но раздражается, хочет вдарить в центр руля, чтобы клаксон одурительно загудел на всю улицу. Но сдерживается. — Небожители, Хэ-сюн, какой ты… какой? грубый, колкий, резкий, холодный? обернутый в плотную скорлупу, нарастивший плотную оболочку из липкой ряски и тины? тонущий в одиночестве и неспособный справиться с утратой? Год назад Хэ Сюань был другим, разворот плеч был ровным, кожа не обнажала так явно выступы костей, одежда не висела мешком, он мог улыбаться и думал о том, как хорошо будет перебраться с Мяо-эр в место потише в их маленький домик. Хэ Сюань теперь нутро персиковой косточки, обнятое жестким эндокарпием, спрятанное волокнистой мякотью и кожурой. Ши Цинсюань пытается его надкусить раз за разом, зубы разрывают сладкую плоть, сок стекает по подбородку, но резцы натыкаются на твердую семенную кожуру. А дальше только разламывать. персиковой косточке хватает сорок дней, чтобы затвердеть. хэ сюаню хватило одной ночи. — Иногда я не понимаю тебя, — тихо выдыхает Ши Цинсюань, плавно нажимая педаль газа и продолжая движение в общем трафике. “Ещё бы ты понимал”, — мерзко жужжит осиный рой в голове Хэ, но он только с сюрпаньей опустошает банку безвкусной колы. На дне остаётся несколько невыловленных капель. — Да что ты вообще можешь понять? Прицепился не лучше миноги и ведёшь себя как ребёнок, — слова-плевки. Хэ Сюань деланно равнодушен, но надменное безразличие приводит к детонации. — Что? — Ты глухой? Цинсюань закусывает нижнюю губу, сдирая тонкий пласт кожицы и слизывая слой лёгкого блеска. Цинсюань ненавидит ругаться, не выносит конфликтов, только они сейчас в салоне машины на скорости и вытолкать собеседника на ходу идея — идея так себе. — Твои развлечения мне остопиздели. У тебя фетиш таскаться по чужим поебаным квартирам и пытаться пригреть всех обездоленных и обделенных? Или ты поругался со своим папиком и ночуешь хер знает где? — слова-плевки-слова-плевки, Хэ Сюань скалится, оборачивает мысли в лезвие короткого ножа, чтобы ударить да побольнее. — Завязывай. Включенный поворотник тихо тикает. Ши Цинсюань перестраивается на левую полосу и увеличивает скорость. Тот самый Seven-eleven на углу они давно проехали. До следующего светофора три минуты, Хэ Сюань отстегивает ремень безопасности и готовится просто выйти из машины перед следующим пешеходным переходом, где они, конечно же, затормозят. Красиво перейти перед рядом остановившихся машин, прямо как обновление обложки одного из альбома The Beatles. Только Ши Цинсюань не тормозит. Упёрто проезжает на красный свет перед ринувшимися редкими утренними пешеходами, игнорирует чужие гудки на перекрестки и нервно сжимает пальцами руль так, что костяшки белеют. — Ты ничего не знаешь, Хэ-сюн, — тихо и сипло произносит Ши, переводит ручку переключения передач в пятую позицию. И совсем не смотрит на Хэ Сюаня. Ублюдок. — Да ладно? И что мне знать о мальчике, увешанном дорогими цацками, тыкающем по кнопочкам макбука и катающемся на внедорожнике? ублюдокублюдокублюдок. — Ты же даже не остаёшься. Прилип, поиграл в заботу — и съебался. Что мне о тебе знать? заткнисьпрекратихватит. ты сам каждый раз выгоняешь меня. — Это, блять, смешно, Цинсюань. Ах, твой друг съехал и ты больше не можешь жить в той квартире, может хватит пиздеть? Ролевые игры в спасательство тебе не идут. почему, хэ-сюн? — Я… — Ши сглатывает, пальцы соскальзывают с руля и тут же вцепляются обратно. — Ты сам… ты ведь правда сам меня выгоняешь. каждый раз. каждый раз треплешь по холке, позволяешь спать на твоей кровати, брать твои футболки, готовить на твоей кухне, включать вечером плейлисты с билли айлиш, а потом выгоняешь. Машину ведёт в сторону, колёса на секунду цепляют разметку. Ши Цинсюань сжимает челюсти, глубоко и медленно вдыхает — воздух царапает глотку — и совершает резкий обгон фуры. — Забей. Ши Цинсюаню хочется закричать, но орать на того, кто давно оглох, бесполезно. Ему хочется сказать, что всё не так, но он не может. Он ведёт дальше автомобиль, думая, что подобрать Хэ Сюаня с собой глупая идея. Но он физически не мог ехать в пункт назначения один. И хватался за единственного человека. — Высади меня, — произносит Хэ, берясь за ручку двери. Выпрыгивать из салона на скорости, близкой к сотне, приведёт скорее на привычное место работы — в морг, нежели домой. Ши Цинсюань качает головой. Они практически в пригороде, скоро допустимая скорость станет выше, ему очень хочется выжать газ полностью, разогнаться на все возможные двести шестьдесят километров в час, опустить стёкла окон, дестабилизируя авто против потока ветра, совершать обгон за обгоном, продолжительно несясь по встречке, чтобы возвращаться на свою полосу в самый последний момент. Ему очень хочется, стопы дрожат. — Эй, Цинсюань, прекрати, мы не одни на дороге. то есть на пустой трассе ты бы такое позволил? — Цинсюань, тормози уже, это несмешно. но тогда может быть страшно? ты так зациклился на мертвецах, что может быть мы спустимся к ним в ад тогда и развеем души? — Цинсюань! Рявкает как псина. Ши только тогда приходит к себя, вжимает голову в плечи, дерганно подтормаживает, сбрасывая обороты скорости до нуля. Потерянный забитый птенец сейчас. Стрелка на спидометре постепенно перекатывается влево, числа уменьшаются, мимо проносятся легковушки. Цинсюань словно выныривает из-под воды и не понимает, как найти силы доплыть до берега. — Прости… Я… Ох, — Ши вдыхает с открытым ртом, дёрганно водя челюстью. Диссоциирует, дребезжит, образ разбивается и дробится, Ши Цинсюань сводит скорость в ноль на трассе, недовольно гудят проезжающие мимо автомобили, Хэ Сюаню хватает ума выжать кнопку аварийки на панели. Реле издает ритмичное тиканье. Как овертон. Хэ Сюань тянет руку к водителю, касается чужих кистей, плотно сжимающих руль, чтобы отцепить, нужно прийти в себя. Этот педиковатый мальчик точно ебнутый и хочет их похоронить. — Я не хотел, правда… Просто… — Помолчи, — обрывает бессвязный лепет Хэ, но голос в этот раз беззлобный и ровный. Нужно бы перестроиться на обочину или начать движение к конечной точке дальше, но Ши Цинсюань сейчас не то, чтобы в адекватном состоянии. — Вылезай из машины. Хэ Сюань выходит первым. С Ши сейчас надо бы как с ребёнком, посюсюкаться, успокоить, вкрадчиво всё объяснить, но изобилие многословных предложений уже исчерпано. Хэ обходит автомобиль, открывает дверь при водительском месте, буквально за руки ведёт Цинсюаня на пассажирское сиденье, тело негнущееся, кукольное, еле поддаётся тому, чтобы занять удобное положение и позволить себя пристегнуть. В последний раз за рулем Хэ Сюань был пять лет назад. И прав, в общем-то, у него никогда не было. — Хэ-сюн, что ты делаешь? — устало спрашивает Цинсюань, находясь в каком-то подвешенном мареве, всё ещё поддрагивающий и неспособный адекватно соображать. Однако вместо ответа ощущает, как руки Хэ блуждают по его телу, обшаривая карманы, чтобы достать телефон, подносят фронтальной камерой к лицу, чтобы снять блокировку. Меню и обои уродливо пестрые и непонятные, требуется больше минуты, чтобы найти приложение карт. — Вбивай, куда тебе нужно. Можно было бросить его здесь, в общем-то. Встать, уйти, может быть словить попутку или автобус, прокатиться без билета на случайном автобусе и поцапаться с водителем, но по итогу лишь бы оказаться дома. Вместо этого Хэ Сюань ждёт, пока дёрганными движениями пальцев Ши вобьёт адрес. Крохотная красная точка на карте находится в Бэйдайхэ. Хэ Сюань чертыхается, пытается настроить водительское кресло под себя, чувствует себя неуместно на месте за рулем, но пытается сориентироваться. Они слишком долго задержались на одном месте, кажется, так было нельзя. Хэ Сюань поджимает губы, медленно давит педаль сцепления, переключает первую передачу, начинает выжимать газ. Выходит немного криво, двигатель чуть не захлёбывается, но авто всё же трогается с места. Ладно, неплохое начало. Он выключает аварийную сигнализацию. Что ж, для того, кто давно не был за рулем и внезапно оказался на трассе, на которой неплохо было бы поддерживать хотя бы шестьдесят километров в час, он в полной заднице. Красная точка в Байдахэ на карте. Механический голос приложения оповещает о начале маршрута, осталось сто пятьдесят три километра, с остаточными умениями Хэ они еле доберутся к обеду, если не устроят случайно аварию. Но Байдахэ. Смеяться хочется до одури. Он ведь должен был туда поехать когда-то, побережье и маленький домик, ловля медуз и быстро тающее мороженое. А теперь направляется в Байдахэ с педиковатым мальчиком, всё ещё дрожащим и неспособным найти контакт с реальным миром. — Там моя мать, — тихо шепчет Ши Цинсюань внезапно, как будто это всё объясняет. Тянется за банкой колы, но она давно уже опустошена Хэ Сюанем. Тогда с губ слетает ёмкое: “Блять”, Ши лезет на заднее сиденье, неуклюже втискивается, вытаскивает из пакета новую банку, и тянет металлический язычок, перегазированный напиток капает на центральную консоль, потерянное выражение лица сменяется показательным раздражением. Липко. И не то, чтобы от этого стало понятнее. Хэ Сюань пытается влиться в машинопоток, неловко перестраивается на правую полосу, позволяя остальным спокойно их обгонять и материть, у самого руки теперь дрожат от иллюзорного ощущения набирающейся скорости — пока что всего лишь пятьдесят, детский лепет. Но ему наконец-то страшно. И это чувство не хочется выблевать, даже если желудок нервно скручивает. — За ней там присматривают. Брат настаивает, чтобы я жил с ней и помогал в уходе, но я не могу, — произносит Ши после того, как выпивает треть банки. Кажется, ему стало спокойнее и весь этот утренний фарс был попыткой сделать так, чтобы он не остался в одиночестве. — Ты не можешь следить за матерью? Серьезно? — Хэ Сюань усмехается, ему кажется это забавным, но всё кажется куда более лёгким, когда в твоей жизни наступает поворот, после которого доступ к ряду событий становится недоступным, как этот же уход за собственной родительницей. Пыль только с урночки если стряхнуть. Ши Цинсюань иронично улыбается. Нет, не может. Он не может жить с человеком, что сходит с ума и теряет разум в худших его проявлениях, а в редкие моменты просветления ласково треплет по голове. Если только фаза не сменится в этом же моменте и за эти же локоны не начнут драть. Когда-то матушка была прелестной и очаровательной женщиной, когда-то у них было всё х о р о ш о. Моментами Цинсюаню хочется, чтобы она была мертва, чтобы в один день высветился номер мадам Ли, сиделки, чтобы её голос равнодушно сообщил о кончине, и можно было бы наконец-то вдохнуть полной грудью. Он не выносил. — Живые иногда хуже мёртвых, Хэ-сюн. Хэ Сюань пожимает плечами. Его потеря уже произошла, ему всё ещё отвратительно больно, целый год он стагнировал в крохотной квартире, рабоче копался в трупах к больнице и бесконтрольно заполнял желудок дерьмовой едой — еда должна поднимать настроение, конечно! — а потом выблевывал всё в приступе, чтобы с надрывными страданиями его желудка его тело покинула давящая скорбь. Так цикл замкнулся, змея, что начала жрать свой хвост, не могла с ним расцепиться. Они проезжают тридцать километров, показывается ближайшая заправка. Наконец-то останавливаются, Хэ Сюань гипнотизированно смотрит на руль, руки всё еще сжимают обтянутый кожей пластик. Его переключает. С Ши Цинсюанем его всегда переключает, четкий цикл начинает потрескивать, появляются крохотные трещинки, пока не происходит очередной срыв. Припарковался он просто убого, между прочим. Пахнет кисловато от бензина, ветер спутывает волосы. Только сейчас Хэ Сюань понимает, что в домашней потасканной футболке и старых чёрных спортивках — такой себе вид, особенно на фоне Цинсюаня. Ши оживляется окончательно — или это наступает лёгкая мания —, уходит в минимаркет, бензобак пока ещё полон, но притащить несколько оверпрайсных сендвичей не кажется лишним. Вместе с этим приносит ещё отвратительнейший бамбл и новую пачку сигарет. Роад-муви на двоих продолжается. Ши возвращается за руль, включает магнитолу, выбирая ненавязчивый попсовый трек, собирает волосы в хвост на затылке небрежно с помощью резинки-пружинки. Иллюзорное “полегчало”, его раскачивает из стороны в сторону и Хэ Сюаню приходится мириться с тем, что в этом шторме ему остаётся быть якорем. Вот так однажды ты пьешь за триста дней с кончины, а потом подле тебя оказывается странный педиковатый мальчик. Хэ Сюань смотрит на него рыбьими глазами и думает, как так вышло. Год назад у него была Мяо-эр, планы на свадьбу-семью и, может быть, детей. А теперь у него под боком Цинсюань, яркий, пахнущий солнцем, целовавший его в день годовщины смерти и на самом деле не вызывающий отвращения. Он целовался. Целовался с парнем. Целовался с парнем в своей же квартире, позволяя приблизиться к себе, преодолеть горизонт событий, мнимо соприкоснуться телам, ещё немного и произошло бы полной слияние. Но тошнота начала разрывать внутренности. Хэ Сюань не выдерживал вновь чувствовать себя живым человеком. “До конца маршрута ещё десять километров”, — механически оповещает голос навигатора. Ши Цинсюань кивает сам себе. Байдахэ одновременно так близко и так далеко. Перед въездом в пригородную зону Ши Цинсюань останавливается на обочине, аварийка вновь ритмично тикает. Ему требуется десять минут, чтобы выкурить две тонкие ментоловые сигареты, случайно зажевав фильтр последней. Его руки вновь начинают дрожать. — Я немного боюсь, — признается Ши Цинсюань внезапно. Он поджимает губы, облокачивается бедром о бампер, пачкая тут же брюки. — Не знаю, что с ней сейчас. Понимаешь, она была когда-то нормальной, но сейчас… последний раз она пыталась меня задушить и винила в смерти отца, отъезде брата, гибели рыбок в аквариуме. Это так глупо. это так глупо, потому что ты не виноват. ты не виноват, что иногда самолеты теряют эшелон. ты не виноват, что кто-то должен строить карьеру и вести бизнес. ты не виноват в том, что она перепутала корм с банкой валиума. — Ты не думал отдать её в специальное учреждение, если всё настолько хуёво? — Брат против. Ши Цинсюань поджимает губы. Ему хочется разрешить всё просто, спокойно жить и не думать о том, что делать с матерью. В конце концов, он просто не был бессердечной сукой, способной разорвать все контакты с семьей, что сейчас приносит больше боли. В конце концов, здесь всё ещё его условный дом, в его комнате всё ещё хранятся его вещи и часть документов. В конце концов, плоть от плоти, память от памяти. — Можно я подержу тебя за руку? Рука Ши Цинсюаня находит холодную костлявую ладонь Хэ. Пальцы неуклюже переплетаются, поддрагивают. Это кажется несуразным и детским, но Ши продолжает держать его, щупает выступающие костяшки, проводит по тугим суставам в месте сгибов фаланг. — У тебя ужасная манера спрашивать и делать до того, как получишь ответ. Может быть, но Ши Цинсюань неловко хихикает, находя иллюзорное успокоение в том, что его путешествие в родное гнездышко сопровождается ещё одним человеком, выглядящим преисполненным безразличия, но терпящим каждую его выходку. Где-то должен быть штиль. В городке у моря оказывается тихо. Здесь нет туристических магазинчиков и налепленных друг на друга забегаловок. Редкие прохожие мелькают тенями у лавок с фруктами, Ши Цинсюань тормозит у одной из таких, покупает несколько ярких спелых манго, закидывает пакет на заднее сиденье. За нарочистым небрежным спокойствием всё ещё скрывается тревога. Про себя Цинсюань обещает сводить Хэ Сюаня к воде. Дом его семьи оказывается практически на окраине. Традиционный квадратный комплекс из четырех зданий, тяжелая ограда с резными головами львов, клёны беспокойно шелестят во внешнем дворе. Время замирает, место становится хранилищем старости. — Пойдём, — окликает Ши своего спутника, забирая с задних сидений сумку с вещами и фрукты. Всё ещё сохраняет спокойствие, но до взрыва вполне возможно остаётся всего ничего. Внутри пахнет деревом и благовониями. Цинсюань оставляет обувь положено на входе и не зажигает свет лишний раз, словно не хочет оповещать о своём приходе. Однако не то, чтобы много у кого были ключи от этого дома. Слышится шелест ткани и перелив струн пипы из северного крыла. Ши Цинсюань качает головой, кажется, стоило опоздать ещё на хоть сколько-то. Вместо того, чтобы выйти к матушке, он ведёт Хэ Сюаня вдоль двора через узкую крытую галерею в восточное здание. Продолжает сбегать и избегать. Опавшие листья попадают под ноги и разламываются с хрустом. Невозможно бесконечно оттягивать неизбежное, особенно после того, что они сюда приехали уже. Ши Цинсюань толкает несколько тяжелых акациевых дверей, пока они наконец не оказываются в душной комнате. Он сразу же открывает настежь окно. Во всем выверенном традиционном засахараненном абсолюте пространство Ши кажется неуместным и ляпистым. С яркими плакатами, непонятными учебными таблицами за рабочим столом, беспорядочно сваленные стопки книг по углам комнаты, коллекции ракушек и застывших мертвых кораллов. Порождение хаоса. — Как-то так, — Цинсюань неловко хихикает. — Давненько здесь не был. Последний побег он начал семь месяцев назад, умудрялся убеждать брата, что на самом деле дома, что выдерживает матушку и клялся, что обязательно в этом году сдаст нужные экзамены. Ничего он не собирался делать. Хэ Сюань чувствует себя лишним в этой комнате, рассматривает словно экспозицию в музее, нелепо-неловко опускается на низкую кровать. Медитативное выйти покурить утренней субботой закончилось совершенно не так, как он предполагал. На кухне остался остывший кофе в потресканной кружке. Одной из ныне двух. Взгляд цепляется за шипастую огромную ракушку на одной из полок стеллажа. — Это гребень Венеры, последняя память с экспедиции, — с какой-то грустью поясняет Ши. Иногда ему хочется ужасно много болтать о своих воспоминаниях и том, что было. Улыбчивый мальчик-солнце отжил уже треть своей жизни и чувствует, как много внутри рвётся и бурлит наружу. Но так же чувствует, что Хэ Сюаню всё это не нужно. Некоторые люди становятся просто перевалочным пунктом, память по итогу хранит их размытые образы. И в таком случае иногда лучше просто промолчать. Хэ Сюаню не нужно знать о брошенном университете с выбором маринологии, о том, как долго длилась ложь про выбор специальности, Хэ Сюаню не нужно знать, что этот изнеженный на вид мальчик мог долго плыть на просоленном рыбном судне, копаться в рыбьих потрохах, собирать ракушки со дна до полуобморока, грезить о пещерах и ловле неизведанных миру медуз. Хэ Сюаню не нужно знать, как тяжело было разрубать свою жизнь на до и после, сидеть с матерью в больницах, ловить её за руки и запирать в комнате, чтобы та не сбегала, подмешивать необходимые лекарства в еду, а потом не выдержать происходящего и всё-таки сбежать. И всё ещё бояться одиночества при этом. — Занятно, — только может пожать плечами Хэ, разглядывая, как нежные тонкие пальцы проходятся по шипам раковины, стирая пыль, забивающуюся тут же в складочки кожи до неприятного зуда. — Нужно бы прибраться тут немного, прости, надеюсь, это не доставит тебе дискомфорта. Это не кажется худшим исходом. Хэ Сюань ловит себя в непонимании происходящего: он всё ещё спонтанно оказался у залива Байдахэ, просто сев в машину к Цинсюаню по сути с какой-то наивной глупостью. Или так дергались цепи зарождающейся привязанности. Проблема в том, что в один момент, что ты привыкаешь к человеку с запоздалым осознанием, его присутствие в твоей жизни сравнимо с прорастанием грибницы, как гифы черной плесени пожирают стены домов с невозможностью вывести, так и Цинсюань оказывается в его судьбе. Звезды-близнецы. Перелив струн пипы из северного павильона замолкает. Ши качает головой. Когда-то его матушка была прекрасной танцовщицей, иногда осколки разума и памяти собирались воедино, она повторяла нежные движения, взмахивая широкими рукавами ханьфу. Но за каждым таким рассветом её благоразумия стремительно наступал закат, приводя женщину в безумие. Удержать её в здравом рассудке, до ужаса избегающую любых таблеток и уколов, было практически невозможно. Отсчёт был на минуты. — Ты можешь подождать меня здесь, тебе не обязательно идти со мной, — иногда Ши словно избыточно беспокоится о чужом комфорте. Но вся эта авантюра на его плечах, все эти гифы он запустил глубоко в чужой разум. цинсюань, ты крохотный шарообразный плазмодий ихтиофонуса хофери, ты поражаешь все внутренние органы этой рыбы, и лечения не существует. Ши Цинсюань покидает комнату, осанка ровная и правильно горделивая, он идёт в обитель матушки, которую одновременно обожает и ненавидит, желая закончить мучения для всех простой гибелью: для неё от схождения с ума, остановить плодящиеся тельца-бляшки в мозге посмертно, для него самого — существование с ней. Братцу легче, братец в Штатах ведёт важные дела и не тяготится тем, как матушка в моменты потери разума бросается с желанием выдрать глаза на него, проклиная факт рождения, отцу и того проще в своём тёплом котле в аду, наконец прогреет ноющую поясницу. В северном павильоне всегда неприятно холодно, как не топи. Снежные иголочки расползаются под кожей, кости тупо ноют. Ши Цинсюань останавливается в проёме. Мать — замершее изваяние посреди комнаты, длинные сухие пальцы её сжимают с напряжение веер, пипа отброшена на пол к маленькому чайному столику. Сиделка безразлично смотрит за увяданием цветка Пекинского театра. Корневая система давно сгнила. — Ты приехал. Говорить с ней не хочется. Ши Цинсюань испытывает удушающую боль от того, как её рассудок дробится и разрушается. Если бы было достаточно просто кивнуть. — Сбегать от собственной матери, разве таким тебя воспитывали? Тебя не было три недели, — она теряется в датах и это единственное, что может облегчить его участь. Ши Цинсюаня не было дома более полгода, возможно больше. Одним днём он скинул первые попавшиеся вещи в сумку, ноутбук, записную книжку и практически закончившуюся пачку сигарет. Ши Цинсюань делает вид, что это нормально сбегать на такой долгий срок, врать брату о том, что регулярно навещаешь мать, иногда путаться и говорить, что живешь с ней, платить сиделке, чтобы та тоже лгала Уду о его присутствии, если случится контрольный звонок. Цена собственного мнимого спокойствия рассчитывается в надбавке к чужой зарплате, ночевках в случайных квартирах, постелях, попытках жить вместе с другом, попытках жить вместе с Хэ. — Ты разочарываешь меня. Ши Цинсюань покорно кивает. Или делает вид. Пусть думает, что хочет, пусть говорит, что хочет. Но сейчас тело этой женщины — живой груз его жизни. Её бьющееся сердце это кусок мяса, который должен давно замереть. Во снах Ши Цинсюань видит, как всё это заканчивается, просыпается в поту и знобе, и влага на собственном теле ощущается, как кровь матери, в которой он вновь искупался. Он плавал в её утробе два с лишним десятка лет назад, он питался её кровью, отравлял её тело продуктами жизнедеятельности, заставил корчиться одним зимним днём, чтобы родить его. Интересно, когда день рождение Хэ-сюна? Успеют ли они его отметить. Ши Цинсюань хочет снова ощущать свою руку в его, сжимать чужие пальцы, залезать на Хэ Сюаня во сне, ласково утыкаться носом в перекат ключиц. Он не хочет видеть мать. И мог не приезжать ведь, давно можно было бы сбежать, разорвать порочный круг из взаимных страданий, где он не может полноценно жить, потому что неполноценен другой человек. Но может быть терять семью, что ещё жива, оказывается невозможно тяжелым. Он не готов. Пожирающий цикл приносит бесконечную горечь, происходящее есть исключительный репит. Не готов ни к чему из того, что может произойти. Жизнь поросла сплетением из лжи, усталости, тяжелой патоки усталости и невозможности существовать в этом зависимом цикле. Может быть поэтому ему кажется, что Хэ Сюаню проще — все, кто были ему близки, стабильно в одном и том же месте, в четырех славных урнах, всё, что он делает, это работает и саморазрушается. они две змеи, что укусили свои хвосты в одичалом голодном безумстве. и почему-то в этот жаркий день опять стало так холодно. — Как твои визиты к врачу? — обрывает Ши Цинсюань поток ненависти к себе. Он скучает по нежной матушке, но бляшки в её черепной коробке плодятся и вырезать их невозможно. Мягкое белое вещество похоже на решето. — Не говори глупостей, со мной всё в порядке. Ши Цинсюань качает головой. Значит, она вновь не приезжала в клинику, значит, вызов на дом вновь оборвался на пороге. Будь матушка горсткой пепла в урне, всё стало бы проще. И ничего не стоило бы кинуться и задушить её, Цинсюань корит себя за подобные мысли. Уставать верить в лучшее и сладко улыбаться иногда неизбежно. Постоянные сны об её уничтожении изводят нутро, однажды он невольно переступит черту. И не знает, будет ли тогда в абсолюте виноват. — Конечно, с тобой всё в порядке, — Цинсюань морщится, видит, как по стене за спиной матери по холодным стенам пробегает несколько мухоловок. Верткие тельца исчезают под потолком, скрываясь между деревянных балок. И становится немного тошно. — Это не может продолжаться бесконечно, мам. Иногда ему кажется, что все беды из-за него. Матушка была спокойна в момент его приезда, может быть присутствие самого Цинсюаня, его зарождение, породило очаги скоплений телец неправильно свернувшихся белков. Если вскрыть её черепную коробку, будет ли там белая кашица из синуклеинов вместо шероховатого вещества, правильно сложенного в извилины? — Твой брат недоволен. Он звонил. Хочется спросить, когда. Но Цинсюань прикусывает язык, он не боится Ши Уду, но единая семья стала разорванным телом гидры, каждый кусочек которой стремится стать самостоятельной единицей. Массивное течение разносит их от одного берега по разным краям. Ши смотрит на её померкшее лицо. Пудра въелась в складочки-морщины, кожа теряет тургор, она вся разрушается, но почему-то существует. Цинсюаню нужно другое существование. — Я поговорю с Уду, — маленькая ложь. Он не помнит, когда звонил сам последний раз, даже если привязанность к брату в остатке ныла. Сложно не скучать по хорошим временам. Сложно уже не начать скучать по руке Хэ Сюаня, держащую его руку. Так было бы легче, легче было понять, что делать им двоим с тем, что невозможно ни удержать, ни отпустить. Ши Цинсюань однажды наберется смелости отколоться насовсем, стать отдельной гидрой и выбрать свой субстрат, чтобы закрепиться, где-то в далёком тёплом месте. Или хотя бы задержаться в квартире Хэ Сюаня, да, там было чудесно. Наверное, стоило сказать о том, куда он положил новые сменные лампочки для плафона в ванной. Скажет, обязательно. — Разве у тебя не должно быть учёбы? — матушка режет и колет, голос звучит обманчиво мягко, да только глаза пустые и холодные. Рыбина мёртвая, как треска, чей трупик красиво лежит на кусочках льда в Волмарте. — Разве тебе не пора выпускаться? В груди что-то ноет. Лозы лжи сдавливают сердце, искажать реальность перед матерью стало обыденностью, как это делали для глупого ребенка, не различающего слои происходящего. Матушка и вправду порой напоминала ребёнка. — Всё в порядке, может быть на выходные пригласить господина Лина? — переводить-переводить-переводить тему, опускать слово “доктор” при чужой фамилии. Волшебной таблетки не существует, но отчалить от пристани окончательно будет спокойнее или в случае выздоровления — хотя бы ремиссии —, или смерти, но из всего был возможен только последний вариант. Не думать о смерти в один момент становится невыносимо сложно. — Он поможет тебе, ты знаешь это. Её лицо искажается. Впадинки-морщинки углубляются, брови сводятся к переносице. Окрашенные в алую пудру губы поджимаются. Вспыхнутая ярость. Некогда очаровательная танцовщица становится зачатком смертоносного урагана. — Прекрати. — Мам, мы переживаем за тебя. Сладкая-сладкая ложь, хрустящая огромными крупицами сахара на зубах. — Даже не думай приводить чужаков в этот дом! Несколько капелек брызжущей слюны попадает на его лицо. Ладонь чужака находит его и сжимает. Кожа к коже, складочка к складочке, холм Венеры к холму Венеры. он не чужой, матушка. не он уж точно.