Кымсан

***

Четвёртый день изнуряющих поисков. Четвёртый день, как Чан не ночевал дома, а Сынмин лихорадочно скроллил ленты новостных каналов и проверял групповые чаты на предмет хоть каких-то крошек новостей. Липкое, тошнотворное чувство тревоги, засевшее в груди Сынмина ночью десятого числа, сейчас достигло своей максимальной отметки, превратив его в один сплошной комок нервов. Ночные звонки для полицейского — это скорее обыденность, чем исключение из правил, и Сынмину в целом к ним даже привыкать не пришлось, потому как и его раньше дёргали в ночи для поиска людей. Но, конечно, не так часто, как дёргали Чана. В ту ночь после короткого разговора с дежурным Чан так же нехотя, как и всегда, выпластался из кровати, спешно оделся и ушёл под тихий скулёж спящего у дверей Лотте. Сынмин засыпал с ощущением тёплых губ на щеке от поцелуя на прощание и неприятной пустоты рядом. Если бы он знал, чем обернётся этот внезапный звонок, то встал бы вместе с Чаном и проводил бы его, обняв напоследок, а не нежился в кровати под тёплым одеялом. Но Сынмин узнал о серьёзном происшествии только утром из сводок дежурной части, и к своему стыду не мог помочь — его дрон в предыдущую поездку врезался в дерево и теперь находился на ремонте, ожидая прихода запасных частей. Для помощи в поисках привлекли других участников их клуба, но вот уже шёл четвёртый день, а результатов — ни хороших, ни плохих — всё ещё не было. Насколько было известно, в лесах близ Кымсана затерялся отряд из четырёх человек — одного взрослого и трёх детей возраста тринадцати лет. Организованный учителем местной школы однодневный поход в итоге превратился в масштабную операцию по поиску пропавших. Когда вечером дети не вернулись домой, родители забили тревогу, подключилась полиция, проверили место планируемого нахождения, но не обнаружили никаких доказательств их пребывания там. Либо сбились с маршрута, либо случилось что-то, что не дало им в итоге дойти до места. О плохих деяниях хотелось думать меньше всего. Сынмин общался с Чаном урывками, короткими телефонными разговорами и каждый раз бессильно сжимал ладони в кулаки, замечая, как с каждым разговором слабел любимый голос, как в нём всё ярче проявлялись нотки раздражения, усталости и беспомощности. Проснувшись утром на пятый день — в свой выходной — Сынмин не выдержал. Сидеть одному в квартире и ждать новостей было для него подобно медленной смерти, несмотря на присутствие Лотте, который, чуя настроение хозяина, находился практически всё время рядом и с охотой давался гладиться и грел своим крупным телом озябшие ноги. Прихватив сменную одежду, контейнеры с едой и Лотте, Сынмин схватил ключи от машины и ринулся в гараж. Всю дорогу желудок скручивало от нарастающего беспокойства, усиливающегося от вида сгущающихся тёмных туч на лесом, Лотте рядом тревожно поскуливал, лишь усугубляя панику. В плотном осеннем воздухе будто витало опасное предостережение, но Сынмин, несмотря на подрагивающие руки, упрямо давил на газ. Когда он добрался до места, где развернулся полицейский штаб поисков, начало вечереть. Виднеющаяся линия горизонта пылала красным росчерком заката, ветер своими резкими порывами бил по щекам, отрезвляя. Он оставил Лотте в машине, кивнул знакомому полицейскому, охраняющему периметр, и проскользнул дальше, с каждым шагом чувствуя, как на плечи оседает странная тяжесть. Как царившее в штабе настроение, которое считывалось по хмурым уставшим лицам, проникало в Сынмина электрическим разрядом и сдавливало горло изнутри. Сначала он увидел их. Четыре черных плотных мешка, в которые заворачивали найденные мертвые тела. Они лежали на расчищенной площадке, ровно по линейке друг за другом — один длинный и три коротких, и их обходили стороной, чуть замедлив шаг. Только заметив их, у Сынмина мгновенно спёрло дыхание, а в носу неистово засвербило. Та самая тревога, державшая его в своих колючих руках, последнии дни, поглотила его полностью, сожрала надежду и выплюнула, как кожуру от семечек. Сынмин замер в трёх метрах от площадки с мешками и тупо пялился на них, не решаясь моргнуть. Вокруг сновали люди, и словно через толщу воды он услышал чей-то нечеловеческий вой, и когда обернулся, то увидел до боли знакомый силуэт — ссутулившийся, потрёпанный и странно опирающийся на правую ногу, — а уже потом заметил разъярённую женщину, набросившуюся на этот силуэт с кулаками. Этот истошный, почти звериный, крик боли и потери Сынмин уже больше не забудет никогда. Он сначала почти прирос к земле, оглушенный всплеском чужих эмоций, но как только эта волна прошла, в нём закипела ярость и он почти бросился на помощь Чану, желая защитить его от провалившейся в отчаяние матери, потерявшей своё дитя, но ему не дали. — Не надо. Мягкий и также безмерно усталый голос принадлежал Чанбину. Сынмин дёрнулся в его руках, вырываясь, но дальше не пошёл, напряженно вглядываясь в неприятную для него картину. — Им нужно выпустить эмоции. Чан это тоже понимает, — тихо пояснил Чанбин, взглядом избегая смотреть в сторону площадки с мешками. Сынмин это тоже понимал, но желание защитить любимого человека от нападок было сильнее. Это ведь не Чан уговорил их детей идти в поход, не Чан разработал маршрут, не Чан нёс ответственность за мероприятие, и уж точно не Чану выслушивать весь этот адской поток яростной боли, который должен быть направлен не в его сторону! — Почему он так странно стоит? — тихо спросил Сынмин, не мигая наблюдая за Чаном и тем, как тот стойко пережив нападения на себя и крики, присел, чтобы подхватить обмякшую от выброса эмоций женщину. — Он тоже чуть не свалился в том ущелье, — ответил Чанбин и тяжело вздохнул. — Они не дошли до места не потому, что сбились с маршрута, а потому что провалились практически под землю. Порода иссохла, прохудилась и то, что раньше считали безопасной тропой, сейчас стала смертельной. Ребята умерли мгновенно — свёрнуты шеи. Учитель истёк кровью и умер позже всех. Мы не заметили сразу, потому там завалено всё камнями, и когда шли ещё раз, то Чан вдруг остановился и долго рассматривал их, а потом шагнул и сам чуть не провалился. Мы его, конечно, быстро оттащили, а потом заметили обвал. И только потом тела. Ну, а Чан отказался ехать в больницу и остался до конца. Горькое послевкусие от новостей заполонило рот. Неожиданно разозлившись, Сынмин сжал ладони в кулаки. Ему теперь хотелось сменить женщину и тоже наброситься на Чана с кулаками и претензиями, что тот совсем себя не бережёт. Что Сынмин мог его потерять! Что Чан мог бы быть пятым в ряду черных мешков! Что если Чан не поедет в больницу сейчас же, то Сынмин запрёт его дома минимум на полгода и отберет телефон! Но все порождённые гневом слова испарились сразу же, как Чан, словно почувствовав его присутствие и напряженный взгляд, обернулся, нашёл его глазами и облегченно улыбнулся. Больше Чанбин его не держал, и Сынмин пружинистым шагом подошёл к Чану, взглядом придирчиво оценивая его неудовлетворительное состояние. — Привет, — застенчиво пробормотал Чан, бережно передавая висевшую на его руках практически без сознания женщину подоспевшим медикам. — Мы едем в больницу, — выдохнул Сынмин вместо всех тех слов, что хотел выплюнуть минутой ранее. Ему безумно хотелось притянуть Чана к себе и обнять до хруста в костях, но не стоило этого делать на глазах его подчинённых и коллег. — Дай десять минут. Сынмин кивнул и подал руку, на которую Чан с благодарностью опёрся. Они доковыляли до палатки штаба, зашли внутрь, а потом Сынмин дипломатично выскользнул наружу и в ожидании топтался рядом, поглядывая в сторону дороги, где стояла машина. Чан вышел, прихрамывая, через обещанное время, и сразу и будто бы с невероятным облегчением сдался в руки Сынмина, который усадил его на заднее сиденье, переместив беспокойно загавкавшего Лотте на переднее место, пристегнул ремнем и, пока никто не видел, подался вперёд и неуклюже ткнулся губами в сухие, потрескавшиеся губы Чана, следом на секунду прижавшись лбом к его лбу. Заледеневшее под приступом липкой тревожности сердце сейчас гулко забилось, стало легче дышать, голова будто наполнилась воздухом и с плеч ушла тяжесть. Конечно, ком в горле ещё стоял, потому как забыть четыре плотных чёрных мешка Сынмин сможет ещё не скоро, если вообще сможет, но хотя бы спустя пять дней он, наконец-то видел Чана — уставшего, но живого, — и вёз его домой. Но сначала — больница.