La Muse malade

если чувствуешь себя оторванным от реальности. если бесповоротно теряешь контроль над собой и происходящим. если сердце нещадно ебашит по твоей грудной клетке, легкие не хотят набирать в себя воздух, и все будто сваливается на тебя. если падаешь в обморок при виде своего дряхлого старика. да если ты вообще, блядь, из страха не вылезаешь. пара таблеток алпразолама – все снова будет флегматично. можешь называть его ксанакс, если так удобнее. кассадан, неурол, органика – выбирай, все для тебя. конечно, если не боишься усугубления симптомов. почему он знает об этой химической дряни? он не знает нихрена о тревоге, на самом деле. он чересчур спокоен, сдержан и рассудителен, лишь иногда старается добраться лезвием до вен. его психиатр говорит, что в международной классификации болезней десятого пересмотра под кодом F32 это называется депрессией. да хоть хуессией, ему бы вернуться, наконец, домой. он берет у него рецепт раз в две недели. и у другого тоже. и у третьего. он не хочет пить антидепрессанты. но он не против ширнуться. почему я знаю о его хобби? я слишком пристрастился к кофе. он шел впереди меня по парковой дороге. было начало декабря, но его это, судя по всему, совершенно не смущало. или выпитый им алкоголь – а он точно был не трезв – справлялся с задачей теплой одежды не хуже, чем пуховики простых смертных. да... возможно, он просто был лишен рассудка. не знаю. но я принял его за бога. депрессия, маниакальное расстройство, шизофрения; он не псих, он актер. это я только потом узнал, когда угостил его отменным кофе. как мы дошли до этого?.. я запомнил то первое декабря двадцать пятого года, как мир запомнил его в тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году. передо мной явилось нечто. нечто, что я искал все свои довольно долгие девятнадцать лет. нечто в багровых тонах. обсессивно-компульсивный синдром – у четвертого. иначе, как бы он добрался до ксанакса? он шел прямо передо мной, пошатывающийся, в одной только черной толстовке с черепом, обвитым змеей. да... я подумал тогда, какой же из него пожиратель смерти. и только в моей квартире, делая ему кофе, я узнал, что это и не о гарри поттере вовсе. не знаю, чем же ему удалось зацепить меня в тот поздний вечер. вальяжно шагающий по вымощенной дорожке, он будто пытался выглядеть больше, шире, пытался занять больше пространства, ставя как можно дальше ноги. честно, он оставался мелким. даже специально неторопливо идя за ним, я успел это приметить. впервые за последние недели что-то заставило меня хотя бы усмехнуться. я шел медленно за ним, не осмеливаясь его обогнать. я будто боялся, что он обратит тогда на меня внимание. я чувствовал в нем что-то превосходящее. и мне действительно было стыдно предстать перед ним. я вдруг почувствовал себя жалким. не видя его лица, не зная его характера – не представляя о нем ничего, я неожиданно почувствовал, как сердце мое сжимается, все тело холодеет, руки начинают трястись. это я потом узнал, когда он умничал на моей кухне, распивая мой кофе, что я бесповоротно упал в омут панических атак. я ступал позади него почти неслышно. будучи идущим чуть ли не впритык к нему, я старался сделать все, чтобы меня не заметили. и долго усердствовать мне не пришлось. дойдя до ближайшей скамейки, он не сел на нее, он упал, испуская усталый стон, откинул голову и закрыл глаза. и тут сомнения в его божественном начале у меня отпали напрочь. молодой и гениальный внешностью, он развалился на скамейке, словно на своем диване. я просто остановился напротив него, смотрел и смотрел. я не мог себя одернуть. даже в тот момент, когда он открыл глаза и посмотрел на меня. - я больше не проблема намджуна, так ему и скажи. пусть успокоится уже, - речь его была трудна для восприятия, язык заплетался, взгляд же с каждым новым сказанным словом расфокусировался все больше. даже стоя в паре метрах от него, я приметил это. я думал, что сгорю со стыда. мне было страшно появиться перед ним, перед высочайшим существом, а теперь. а теперь! он осматривает меня с головы до ног, придвигается ближе, заинтересованно наклоняя голову. а что я? я не могу сделать ничего. в голове не переставая крутится лишь одна мысль – «ебать он бог». я думал, что никогда не поведу себя глупо в какой-либо ситуации. всякие эти мелодрамы, комедии – я думал, что никогда не буду одним из их героев. а что теперь? - может, кофе? диагноз «паническое расстройство» поставил мне лучший психиатр мира, наиталантливейший актер и ебаный торчок – пак чимин. да... он просто пытался найти соигольника. это потом, сидя на кухне и допивая сваренный мной кофе, смеясь с его какой-то философской шутки, мы оба поняли: это не депрессия, не обсессивно-компульсивное расстройство, не наркомания и даже не суицидальные наклонности. именно тогда, осознав, что причина явно не в психоанализе, мы поняли: для чимина это были не просто наркотики, а для меня – не просто внезапный порыв эмоций. на самом деле, это было то, что мы оба искали всю свою жизнь. то, что привело меня к апатии, а чимина – к зависимости. нечто высокое. он смотрел на меня с усмешкой, с какой, обычно, смотрят взрослые на полугодовалых детей, старающихся делать первые шаги. а я жалел о своем существовании. полные пьяного блеска его глаза – прекрасные, несомненно, – он хитро прищуривает их. его расслабленные пухлые губы – я бы так хотел до них дотронуться – он ехидно облизывает их. голову склоняет набок. максимально выражает свою заинтересованность. я повторяю за ним: наклоняю голову вбок, прикусываю губу – показываю бурю моих гормонов. а у него ситуация вызывает смех; он прикрывает глаза, слегка посмеиваясь, потом встает, придерживаясь за лавочку. становится очень близко ко мне. я чувствую его дыхание – его собственный запах вперемешку с алкоголем – невольно сжимаю губы: то ли от отвращения к соджу, то ли от невозможности сдерживать свои гормональные порывы. - может и кофе, - отвечает он, хитро сощуривая глаза. /искусство/. он вновь проводит языком по своим губам, заставляя меня задыхаться. ничего такого, убеждаю себя, просто впечатлен его /харизмой/. это совсем не что-то этакое, это /харизма/. я говорю себе еще раз и еще, что этот человек просто очень /харизматичный/. а потом говорю себе это еще раз. я вталкиваю эту мысль себе в сознание. хватаю ее настойчиво, сдерживаю крепко и толкаю внутрь себя. как можно дальше. сдерживая рвотные позывы. организм отвергает инородную идею, а я все продолжаю проталкивать. глубже, дальше, на самое дно, чтобы никаким образом не наткнуться на нее больше. «он обаятельный» уже где-то в желудке, пытающемся переварить эту неожиданную склонность к гомосексуальности. все мое нутро стонет от боли, орет сплошным матом на меня и мою беспечность. а я упрямо стараюсь убрать эту мысль нахуй из моего мозга. и организм дает мне ответку. живот лопается, являя кишки, эту многострадальную идею и «ага, блядь, харизма ему, у этого парня просто задница охуенная». – так мы идем? он машет головой в сторону, выпрямляясь и пряча руки в карманы его того самого черного худи с обвитым змеей черепом на спине. такая змея находится прямо передо мной, удушая меня своим голосом и глубиной глаз. я поворачиваюсь ко входу в парк, уверенно шагаю к нему, заранее догадываясь, что такой парень, как он, не раздумывая последует за мной. и он идет. внутренности остаются у лавки, воют мне вслед. я зарекаюсь не притрагиваться к паланику в полуобморочных состояниях. он идет тихо. слишком тихо для того, кто одним своим видом способен устроить армагеддон. я чувствую лишь, что он явно рассматривает меня – с макушки до пят и обратно. он идет позади меня, но даже так я больше, чем уверен, что он залипает на мой зад. нет. нет-нет-нет, мне совершенно это не льстит, нет. «ты повторил “нет” пять раз, чонгук» - пошло ты нахрен, подсознание. с разорваным животом я стреляю себе в голову. у меня дырка в левом виске, и остатки органов еще вываливаются из брюха. а я достаю ключи и заворачиваю к своему подъезду. тогда он произносит: – значит, ты привел меня к себе? тебе стоит учесть, что без косяка я не трахаюсь. открываю дверь, пиликанье которой сейчас звучит чрезвычайно оглушающе, и пропускаю его вперед. – я менее испорчен, чем ты думаешь, - он посмеивается, и этот звук раздается еще этажа на два. или это был мой внутренний голос, смеющийся как этот парень. голос, выдавший что-то типа «конечно, чонгук, твои органы выглядят бесспорно по-джентельменски». я вставляю ключ в замочную скважину двери своей квартиры. он казался самоуверенным, циничным и совершенно свободным от гнетущий моральных норм. но он сидит крайне тихо, даже застенчиво, он отвечает, смущенно улыбаясь, постоянно поправляет волосы. он неловко посмеивается, а я внутри себя испытываю масштабный диссонанс. хорошо, этот парень мне понравится. когда я подал ему только сварившийся кофе, а он, отпив, чуть улыбнулся, произнося своим сладким голосом «вкусно», я понял, что именно он станет чем-то особенным в моей однообразной жизни. открыв дверь квартиры и пропустив его первым, я замечаю, как он, войдя и остановившись посреди коридора, вновь растерянно поправляет свои волосы. не только ему было неловко. закрывая за собой дверь на щеколду, я подумал, какой же я все-таки ебалай. так нагло пристал к совершенно незнакомому человеку, пусть даже он и казался христом-спасителем, привел его в свой дом. мысленно я высовываю голову в проем двери и резко закрываю ее. люди это называют «выбить дурь из башки». на деле же я невозмутимо кладу ключи на тумбочку: – чувствуй себя как дома, - скидываю ботинки. он хмыкает. должно быть он тоже не особо смышлен в деле безопасности: вот так просто согласился пойти домой к незнакомцу. в таком случае, нам обоим повезло, что никто из нас не маньяк. - снимаешь? – я уже заливаю вторую партию водой, вытряхивая из чайника остатки; кажется, эта кружка точно будет мне. его вопрос вновь заставляет меня чувствовать себя неловко. этот парень – он просто безупречен. обычно, в книгах описывают успешных бизнесменов так, как выглядит он. словно оживший мистер грей, одевшийся, правда, во все безразмерное, он излучал энергетику человека не просто в себе уверенного и не просто преуспевшего в жизни. черт, я буду честным, он был похож на человека, разверзающего по воскресеньям моря одним движением руки, создающего свет по понедельникам и спасающего людские жизни каждую секунду. слышит ли он в голове молитвы отчаявшихся верующих – думал я, отвлекшись от реальности и заданного мне вопроса. от него исходила энергия михаила и люцифера – страшнейшего дуэта за историю существования мира. несомненно, решил я, что этот-то парень смог бы разрушить творение господа. боже мой, да, да и еще раз да. мне было стыдно признаться ему, что я просто бедный студент, снимающий дешевейшую квартиру в самой дыре сеула, потому что мне не повезло родиться в пусане, а не в столице. я даже засомневался, останется ли он здесь, если узнает, что за свою жизнь дальше серого и почти безжизненного моря я не видел ничего. конечно, обычно люди так не делают и никто презирать тебя за место рождения не будет, пусть ты даже из какой-нибудь сибуйи. но разве он – обычный человек? - ну, - я мешкался. но если бы я сказал, что эта полуразваленная квартира моя – было бы лучше? – да. да, снимаю. я, вообще-то, из пусана сам, вот… - пусан? ого! – воскликнул сразу он. я обернулся: что же его так удивило? он сразу же откинулся на спинку стула, положив локоть на стол, словно бы почувствовал себя комфортнее. правда, если до этого он сидел, даже слегка сжавшись и озираясь, то сейчас он буквально развалился на стуле. – так значит, земляк? мне стало ясно: иисус родился далеко не в вифлееме. в один момент на тебя нападает такая жуткая апатия, что даже умирать уже не хочется. все, на что ты остаешься способен – лежать неподвижно на полу комнаты, смотреть в потолок, иногда возрождая у себя в голове надежду хоть на что-то святое. ты понимаешь, что стоишь уже на краю пропасти, когда даже воодушевлявшая тебя музыка начинает раздражать тебя так, что делать ничего не хочется ещё больше. хочется выключить эти раздражающие вопли мэрлина мэнсона, проезжающиеся заточенным острием по мозгу стоны скрипки вивальди. охота сбежать от всего как можно дальше и просто плакать от бессилия, ненависти к себе и животного страха перед ожидающим тебя будущим. а потом уже и на слезы сил нет. в какой-то момент ты загорался идеей показаться всему миру, дабы каждый человек на этой зассаной планете увидел тебя и почувствовал великолепие твоего таланта. и сейчас, вдоволь намечтавшись и натратившись родительских денег, ты лежишь посреди съёмной квартиры (арендуемой, кстати, все ещё на родительские сбережения) и думаешь, какой же ты жалкий, что даже страдать не можешь по-человечески. лежишь, как куча мусора. лежишь как овощ, не способен даже слезы пустить. ощущение, что и не грустно вовсе, вообще-то, но оно быстро улетучивается, когда ты стараешься почитать дэмиана, падая обратно на пол, обессилив в конец после двух строчек философии. обреченность. лежишь и вздыхаешь. пока не думаешь: «хуй с ним, все равно дома еды не осталось». и выходишь на улицу впервые за три недели. выходишь поздно, почти в час ночи, и, понятное дело, пустой холодильник служит лишь предлогом выгнать себя из коробки. кружится голова от количества кислорода. вдыхаю, паланик был прав – опьяняет. не представляю, чего я ждал в тот момент. возможно, моё сознание ещё цеплялось за жизнь и сохраняло в себе надежду на некое волшебство зимней ночи. кажется, это была крайняя степень отчаяния – идти искать свое спасение на освещенных улицах сеула. и несмотря на то, что быть вне дома и видеть, хоть и изредка, одинаково уставшие лица мне было мерзко и злило меня с невероятной силой, домой мне уже идти не хотелось. желание вернуться в четыре стены у меня отпало, как только я переступил порог подъездной двери. и когда я вышел и оглянулся назад, перед собой я видел уже не свой дом, а тюрьму, карцер. вместо своего жилья я увидел газовую камеру, в которой я медленно умирал последние месяцы. ещё бы немного и я задохнулся бы этим отправленным безнадежностью воздухом. проходив аж полчаса, я понял, что обратно я хочу меньше всего. мне казалось, что, стоит мне вернуться, я умру сразу же, моментально, только вступив одной ногой внутрь квартиры. тогда я пошёл в городской парк. это была первая идея, пришедшая ко мне в голову, а тогда я был не способен думать дважды. мой мозг отключился, и я шёл по интуиции через какие-то закоулки. представления не имею, на что я вообще надеялся тогда. все мое нутро молило и помощи, оно гнало меня к спасению. как только я зашёл в парк, меня охватило обескураживающее волнение, сердце стало неприятно щемить, мои лёгкие отказывались нормально дышать, поэтому я шёл и почти что задыхался. с каждым шагом это неприятное чувство усиливалось, становилось похожим уже не на волнение, а на тревогу. мне сильно захотелось сесть прямо сейчас, пусть даже на асфальт, и заплакать. вместо этого я уставился на спину впереди меня, на спину покачивающегося из стороны в сторону парня. домой я возвращался в сознании, с некой даже охотой, предвкушая наше «застолье». я нашёл свою панацею в двух кружках кофе, философских разговорах за кухонным столом, в ярчайшей улыбке и красивых, узких глазах. мою жизнь спас тот, кому требовалась помощь не меньше, чем мне. смерть от меня отогнал тот, кто сам должен был умереть в недалёком будущем. моим иисусом христом стал самый грешный человек на свете. имя его – пак чимин. — родной пусан… я давно не возвращался туда. даже скучаю. — вот как? мне казалось, по нему скучать невозможно — та ещё дыра. он посмеивается с моих слов. я смотрю внимательно: его взгляд пропитывается чувством ностальгии; только что его веселила моя нелюбовь к родному городу, а сейчас грусть в его глазах нельзя не заметить. его улыбка не сходит с лица, но и она полна печали. — поэтому я и скучаю, знаешь. сеул слишком современный, слишком красивый, слишком чистый. а там — полный хаос и море, полное трупов чьих-то надежд. здесь ведь даже свои мечты не похоронишь, зато в пусане — закапывай, где хочешь. — мне не хотелось расставаться с мечтами. я гипнотизирую турку, боясь повернуться и увидеть внимательный, прожигающий взгляд, который и так спиной ощущаю слишком ярко. чувствую, как он разъедает ткань свитера, кожу, как он пробирается в самое нутро, буквально сжирая всего меня. я думаю: какой же силой обладает этот человек, если одним только взглядом он способен поставить меня на колени. и я правда готов упасть сейчас перед ним. целовать его руки, ноги, пресмыкаться перед ним, как перед священным императором. это, кажется, ненормальное желание, но оно заставляет душу волнительно гореть. я бы подарил этому незнакомцу всю вселенную, пусть и все, что у меня есть – детская наивность и бразильский кофе, на который тратится большая часть моих денег. возможно, я так сильно боюсь потерять его хоть какую-то благосклонность, потому трясусь сейчас, как немощный, сжимаюсь весь от переживаний – настоящего страха, - что сказал что-то не то. - это здорово, - вдруг произносит он, удивляя меня. отчего-то я был уверен – он не в восторге от моих слов. однако все, что он говорит дальше, приводит меня в некий восторг – как и, пожалуй, все, что он делает, - и, вместе с этим, нагоняет некую тоску. – прекрасно, когда мечты ещё живут в душе. делают из тебя человека, а не его подобие. его речь была пропитана грустью от и до. он действительно несчастен, было неоспоримо: настолько его слова звучали печально. пусть он и сказал вещь достаточно абстрактную, философскую, а оттого и подразумевающую все человечество, но я не сомневался ни на миллионную долю процента, что это не просто философская мысль. пусть все, что он сделал – только сказал пару предложений с толикой грусти, но я увидел за этим отчаяние, ту безнадежность, что мучала меня последние два месяца. такую же безнадежность, но в тысячу раз сильнее, длящуюся гораздо дольше восьми недель. быть может, всю жизнь. я страшился вообразить себе ту боль от этой обреченности, какую он испытывает, если даже в своём состоянии, которое было явно легче, чем его, я чуть не умер. он вдруг показался мне ходячим трупом. буквально на секунду. но этого хватило, чтобы я начал сочувствовать с космической силой. желание подарить ему вселенную усилилось многократно. но вместе с ним усилилась и печаль – у меня не было ничего, вселенная была вне моей досягаемости, и я понятия не имел, как могу это исправить. тем временем, мой кофе начал вливаться из турки на плиту, прерывая мои страдания по судьбе незнакомца. незнакомца. я забываю об этом факте каждый раз. увлекаюсь восхищением, и из головы совершенно вылетает, что мы встретились не полвека, а только часа полтора назад. ведь действительно я впервые вижу этого человека. несмотря на это, я уже собираюсь отдать ему все, что имею и не имею. переживаю за него, как за родного брата. пою его кофе. на своей кухне. и пока я наполняю вторую чашку, я думаю, в чем причина: он на самом деле харизматичный настолько или же это я просто конченный идиот? ответа не нахожу, поэтому просто ставлю перед ним его кофе. - а твоя мечта? – он смотрит на меня, раскрыв широко глаза, а я успеваю проклясть себя тысячу раз за бестактность. я не должен был лезть в это, услышав его боль. он берет чашку в руки и вглядывается пристально в тёмный напиток, пытаясь слово найти в нем ответ. хмурит брови и становится таким серьёзным, что я проклинаю себя ещё сотню раз. я не должен был. - прекратить все. этого, пожалуй, было бы достаточно. - все? снова влезаю в его душу, несомненно, закрытую ото всех. будто он такой же наивный, как я. будто он раскроет передо мной все свое естество только потому, что на за окном ночь, а на столе – ароматный кофе. будто бы он сделает это только из-за того, что атмосфера располагает. и я оказываюсь прав. хоть я и вижу в нем божество, перед которым не в силах что-то скрыть, для него я – чудак, пригласивший его к себе домой в первые секунды встречи. хоть я и готов рассказать ему всю свою биографию, явить ему своих демонов по первой просьбе, он такого делать не собирается. просто потому что не долбоеб. - это правда не столь важно, - говорит он, вновь улыбаясь ярко. я все равно вижу в его широкой улыбке печаль. – куда важнее то, что кофе пахнет просто замечательно и, - он отпивает немного, сколько возможно отпить горячего напитка. – на вкус – лучшее, что я когда-либо пробовал.