La Muse malade

я не мог сказать, что этот парень понравился мне. он действительно цеплял. оставлял в душе жгучее желание встретить его ещё хоть раз. он невероятно заинтересовывал, но не нравился. к нему тянуло непреодолимо, он казался чем-то невозможным. вероятно, именно поэтому он не нравился, приковывал к себе внимание, но пугал. одного его кукольного лица, одного его хитрого, дикого — завораживающего — взгляда, одной хищной улыбки и одного только пленительного, мелодичного голоса хватало, чтобы разжечь внутри любого человека настоящий пожар: страсти, ненависти, неуверенности, вдохновения, подчинения. мне думалось тогда, когда я сидел следующим вечером у себя на кухне в полной темноте и слышал его бархатный смех в голове, что он мог бы править миром. ему достаточно было лишь пристально посмотреть, чтобы сделать любого человека своим рабом. рабом, который чтет господина как бога, боится его, смиряется перед ним, отдаёт за него свою душу. я не мог сказать, что я в этого парня влюбился. не только потому, что я старательно отрицал в себе интерес к парням. вообще-то это тоже, и эта причина не последняя точно. просто моя душа, все моё естество, вся моя суть нашли в этом парне свою панацею. я не мог сказать, что он — любовь всей моей жизни. конечно, я понял это потом, чуть позже. но в настоящий момент он для меня был мессией, за которым я пошёл бы хоть куда: в назарет, к самому ироду, даже в кромешные уголки вселенной. но я был уверен — этот парень моя личная квинтэссенция, не возлюбленный. а все, что мог сказать он, — философские размышления о человеческом бытии, которые я все равно не понимал. однако же внимал каждое его слово с упоением. для меня его метафизика была просто шумом, я слишком глуп для такого, но настолько я был очарован ей. или им. — людская сущность такая противоречивая, знаешь. поиск бога, а, тем более, его приобретение, затмевает наш разум, убивая способность к мышлению. однако же именно это и является сутью человеческой жизни. как думаешь? может быть, человек и не должен быть разумным, раз то, что является смыслом его жизни, возвращает его к первобытному началу? я долго думал об этом. и каждый раз приходил к тому, что люди зря отделились от природы: только там нам место, а не в цивилизации. возможно, человек — просто ошибка? и мы все самостоятельно идём к тому, чтобы ликвидировать этот сбой уничтожением себя. он говорил это, запрокинув голову, смотрел на потолок и, кажется, разговаривал тоже с ним. о том, что монолог адресован мне, я понял только, когда он обратил свой взгляд на меня, завершив речь. — не может же человек деградировать до животного, только обретя себя в религии. просто успокаивается и не мечется уже в революционной молодости, как прежде. но ведь это не регресс. он слушал меня внимательно, так же, как и слушал его до этого я — впитывая каждое слово, каждый задумчивый выдох. а я говорил, глядя ему внимательно в глаза; они были заинтересовано прищурены, ловили каждое моё движение. он расплылся в добродушной улыбке, когда я закончил. — но разве суть разума не в вечном беспокойстве? — и я не нашёлся, что ответить. мне хотелось возразить, но я моментально понимал, что прозвучу глупо, и слова мои будут абсурдны. мне хотелось согласиться, но я боялся, что покажусь зависимым от него. поэтому я счёл нужным встать и убрать свою пустую чашку в раковину. меня шатало. шатало от той энергетики, которую он излучал. волновался ли я? я впал в безумие, чувствовал, как все моё тело дрожит. но держать себя я старался ровно, чтобы ни одно движение не выдало моих нервов. перестарался. взяв кружку и направившись к раковине, я наткнулся бедром на угол стола. посуду пришлось поставить — кинуть — на первую попавшуюся горизонтальную поверхность — тот же стол, — чтобы можно было схватиться за ушибленное место. останется синяк. — разотри, — сказал он, беззлобно и даже взволнованно улыбнувшись. — синяки — собравшаяся в одном месте кровь. разгони её. и я начал усиленно тереть бедро, не жалея. я поверил ему. усердно тер, превозмогая отвратительную боль. которая, что греха таить, действительно ослабла, и я смог выпрямиться и все-таки убрать чашку. возвращаясь на свое место, я уже тише проходил мимо злополучного угла, чтобы, не дай бог, не покалечить и вторую ногу. он говорил обо всем. и ни о чем сразу. его размышления, которых я все так же не понимал, но внимал с восхищением, были по-настоящему гениальны, но в современных реалиях все же бесполезны. я подумал: родись он пару десятков веков назад, затмил бы сократа. я узнал половину его жизни. я узнал о его актёрском таланте. я его увидел. и, честно, был поражён, когда он отыгрывал при мне психоз. я был испуган, но испуг мой был частью восхищения; восхищения неземной силы. такого восхищения, которое, пожалуй, испытывали только ученики иисуса на третий день, увидев его воскресшего. нет-нет, иисус был куда менее свят, чем этот человек. он рассказал мне, что в медицинской классификации болезней десятого пересмотра дрожь в конечностях, учащенное сердцебиение, чувство нехватки воздуха и необъяснимый, животный страх записаны кодом F41.0. он сказал, что психиатры среди своих называют это эпизодической параксизмальной тревожностью. он сказал мне: в народе мы называем это панической атакой. он смеётся и говорит: — нет-нет, не принимай мои слова за чистую монету. не стоит относиться так серьёзно ко всему, что говорят тебе люди. просто, когда твоей детской мечтой было стать психиатром, а не торчком, и ты знаешь симптоматику каждого расстройства, то начинаешь выискивать психа не только в себе, но и в каждом прохожем. к концу фразы его голос насквозь пропитан какой-то особой тоской, и я бы даже сказал, полнейшим отчаянием. на утро я почувствовал небывалую пустоту внутри. та пропасть, что была в моей душе до этой встречи, ощущалась иначе, словно абсолютное ничто, но эта... о, она теперь причиняла небывалую боль, колола дюжиной ножей в грудь и выворачивала всего меня наизнанку. я не помнил, когда он ушел. кажется, я был слишком опьянен его аурой безумия, истинно гениального безумия, и его голос, застрявший в моей голове и звучавший в ней еще, пожалуй, вечность, возможно, заглушил хлопок закрывшейся двери. потому о его уходе я узнал только обернувшись и увидев пустующий стул. на столе стояла кружка с оставшимся на дне недопитым и уже ледяным кофе. леденящий сознание, сердце и душу призрак утерянного рая провел ужасом по моему телу: от кончиков пальцев на ногах до самого темени. ощущалось, что внутренности тоже заледенели. а потом появилась эта невыносимо болезненная пустота. она отнюдь не собиралась покидать меня даже тогда, когда в телефоне я заметил новый контакт. пак чимин. так странно и глупо я узнал его имя. и не смог заставить себя нажать на кнопку вызова. отчего-то я считал, что не имею на это права. чтобы я, несмышленый, грешный смертный – и так легко связался с божеством... я не решался на это. меня ничто так не волновало ни разу в жизни, как вопрос, возникший той ночью: кто он? мне казалось, будто мы уже были когда-то знакомы, будто он уже снисходил на меня со своим сумасшествием. казалось, что он не был едва знакомым человеком. и хоть я не знал, на самом деле, о нем почти ничего, это было похоже на встречу с хорошим другом из прошлого, связь с которым однажды оборвалась. вот спустя время вы вновь пересеклись, и хоть ты уже забыл о нем многое, по ходу диалога вспоминал все: его характер, предпочтения в еде, любимый цвет. "да-да-да, точно, ты же всегда прогуливал понедельники", - именно так я себя и чувствовал в разговоре с ним. кто же он, мать его, такой? я думал об этом, пока меня не осенило: пак чимин. возможно, самое загадочное и могущественное создание на планете, которое я с первого взгляда захотел... .../узнать/ со всех возможных сторон. я ожидал именно то, что и произошло - он уйдет, а я вернусь в пучину отчаяния. но сейчас смириться с этим я не мог. я понимал прекрасно, что связывало нас только нелепое знакомство, чашка бразильского кофе и трупы наших и чужих мечт в пусанском сером море. ему ни к чему было оставаться рядом, настолько близко ко мне и моей депрессии, насколько это возможно. потому что для него я - всего лишь странный незнакомец. мы не были друзьями со школьной скамьи, наши родители друг друга не знали никогда, и если бы не этот парк, то мы бы и не взглянули друг на друга. его ничто не держало около меня. в отличие от меня. меня держало, держало крепко и отпускать не собиралось. я вернулся к тому, от чего пытался сбежать тогда. к давно пожелтевшему потолку и запечатленной на нем безысходности. лишь только теперь в моей руке всегда был крепко сжат телефон в жалком ожидании звонка, сообщения - хоть чего-то. даже в безмолвии мне становилось спокойнее. так я ощущал хоть какую-то, совсем незначительную, но причастность к пак чимину. это помогало мне дышать, когда легкие отказывали. а спустя неделю я задохнулся от вибрации телефона: "ты пьешь виски?" с пак чимином я пью хоть солярку, твою мать. на мое короткое "да" он постучал в дверь ровно через четыре минуты. - я случайно запомнил, где ты живешь, - он сделал паузу, которая казалась неприлично долгой в этом контексте. - чонгук. у пак чимина зубы действительно скрипят, холод по телу такой, что на анемию не свалишь, тормознутость и дикое желание ширнуться. а еще неловко мнущийся я, делающий вид, что в бокале с виски что-то невообразимо интересное. у чимина ломка и джек дэниелс, который нихрена не помогает. чимин слышит крики своего нутра, уже сутки сидящего без дозы, слышит бурлящую кровь в ушах, слышит галлюцинации и мое сбитое волнением дыхание. и видит настоящий конец своего существования как разумного существа. - прости. переживаю не лучшие свои времена. что скрывать – пак чимин зависим: от кокаина, от морфина, от метадона. чимин слишком долго без наркотиков, слишком не способен думать о подобающем поведении в гостях. потому что для чимина в этом состоянии абсолютно все слишком. пак чимин не шлюха. он всего лишь любит беззаботную жизнь. но наркотики он не любит. это они слишком без ума от него. а от привязанности кокса не избавиться так просто. поэтому чимин терпит, внюхивает – ненавидит себя – и снова терпит. ради любви и хорошей жизни. ради четвертого пункта в пирамиде маслоу. жизнь для пак чимина состоит из приходов: иногда ярких и прекрасных, а иногда – склоняющих к суициду. чимин знает, знает, что тут явно что-то не так. удовольствие, секс, признание кокаином – чего-то тут явно не хватает. а я… а я – просто чон чонгук. вот так, без заморочек. но с большой тягой к кофе. мне не нужен кокс, не нужен даже маслоу с его пирамидами – я в корее, а не в египте. мне больше по душе кофе высших сортов и стихотворения бодлера. а с той ночи… - что-то произошло? выглядишь… нездорово. единственное, что воспринимают уши – тяжелое дыхание чимина, его тихие хмыканья в знак согласия своим мыслям. чимину плохо. в чимине нечто до крика болезненное и, возможно, высокое. я бы сказал, что нечто «высокое» и немного от бляди, но… чимин не шлюха, не блядь и не наркоман. он просто любит измененное сознание. но у меня-то в квартире нет и следа стимуляторов, иначе я бы самолично сделал ему дорожку, лишь бы избавить его прекрасные глаза от страдания. будь пак сейчас под валиумом хотя бы, он бы и хлеб с солью притащил в честь знакомства. только не с той, которую себе в легкие вдыхает. но он не под валиумом, не под каннабисом, даже не под алпразоламом – он вообще ни под чем. чист, как дитя. чимин больше предпочитает именовать себя гением. и его гениальность срочно требует усмирить ее. дать ей уже хоть что-нибудь, что можно назвать «ширево» даже если и косвенно. и чимин пытается, ну, пытается ведь. и дорогой виски вливает в себя без остановки, почти не разбавляя, лишь бы хоть как-то. лишь бы хоть что-то. - это, пожалуй, будет звучать отвратительно. но можно мне покурить у тебя? не сигареты, - и выливает из полулитровой бутылочки воду. на моей кухне из незаконного только его гениальность. и, оказывается, ноль пять гашиша. «сегодня все какое-то слишком» - думаю я, но стаканы нам снова наполняю. он в пустоту куда-то смотрит, безжизненным взглядом, приближающейся ломкой – но для себя он все равно гениальный. чимину нужен каннабис – и он нашел самый лучший его сорт. он даже поворачивает голову в мою сторону, смотрит мне в глаза, а не в бесконечное пространство. и, ох, как это льстит мне. чимин видит только меня, я /ощущаю/ это. и суживаю в благодарность свою вселенную до его крохотных зрачков и пробегающему по пухлым губам языку. в мире не остается ни дэниелса, ни гашиша, ни даже меня. существует только /он/, а большего мне и не надо. он говорит: - на улицах слишком неспокойно сейчас, - и проверяет, свободно ли входит сигарета в отверстие. раскрывает пленку. если чувствуешь судороги по телу и захлебываешься собственными слюнями привкуса только что выпитого кофе. если выламывает не то, что каждый сустав, а каждую косточку, и каждый нерв в теле сигналит о нетерпимой боли. если вдруг просто хочется чего-то легкого, спокойного, возможно, даже радостного, хоть и с небольшой примесью одышки и панических атак. или, какая жалость, ебашит абстинентный синдром. побольше прегабалина выпить, поменьше – под язык, и мир станет идеальнее, чем в фантазиях мора. лирика, альгерика, габана – выбирай, что, тебе кажется, эстетичнее произносить перед фармацевтом. правда, если не боишься отека легких. можешь даже опрокинуть пару стаканов соджу, чтобы не ждать два часа. но я опрокидываю стакан дэниелса на чистый от таблеток и еды желудок, чтобы не думать о губах чимина, прижимающихся крепко к горлу бутылки. и вдыхаю яркий, отчего-то приятный запах незаконности на моей кухне. он выдыхает вверх. триста – внутрь, семьдесят пять – под язык. чимину сейчас этого слишком не хватает. «оно и само какое-то слишком – это ваше сегодня», - думаю я и подливаю в свой стакан еще. он улыбается, подняв голову к потолку, и рассматривает темноту своих закрытых век. и выглядит настолько неземным, заскакивая на подоконник, что мне быстро приходится наполнять стакан вновь. он говорит, что освенцим изначально создавался не с той целью, чтобы уничтожать евреев. немцам просто надо было запугать поляков тюрьмой, чтобы те сильно не забывали свое место. немцам нужны были необразованные бесплатные рабы, а полякам – да вряд ли им уже что-то нужно было, кроме мирного неба над головой. поэтому построили аушвиц биркенау и даже согнали туда группку провинившихся. но что-то потом пошло не так. он пожимает плечами: как-то у чрезмерно педантичных немцев с тридцать третьего года все шло немного не так. он удобно усаживается на подоконнике, опираясь спиной на стенку и сгибая ноги. я подхожу к нему с двумя стаканами виски и протягиваю один ему. мы соприкасаемся на долю секунды пальцами, и я чувствую жар по телу от короткого ощущения его холодных рук. он смотрит мне прямо в глаза, немного наклоняет голову в бок, в мою сторону, насмешливо растягивает губы и говорит: - проблема далеко не в гитлере. возвращается в прежнее положение, отпивает виски и долго еще что-то рассказывает про ашв… ауш... про освенцим, но я уже мало чего слышу. что-то про дележку польши, какого-то зэка рудольфа черт-знает-как-его-там, про переоценившего себя гиммлера и про гитлера, у которого были все шансы. много названий, имен, чего-то как будто бы немецко-ругательного пролетает мимо моих ушей и даже если немного заседает в сознании, то совсем не надолго. к сожалению, влажные от слюны и виски губы пак чимина меня волнуют гораздо больше, чем провалившийся план ост и пять миллионов жертв освенцима. он говорит: - гитлер был хитер. он не приказывал, он намекал: «мне необходимо германизировать эти земли, и я готов закрыть глаза на то, каким способом вы это сделаете». остальное - фантазии исполнителей. он делает глоток из стакана. я пытаюсь выровнять дыхание и взять себя под контроль. но немного нависаю над ним. - гитлер гандон. просто хитрый гандон. они все, политики, сраные гондоны. он говорит, что именно поэтому мечтал стать президентом. он говорит: освенцим должен был существовать как тюрьма для польских политических заключенных. но у немцев все шло немного не так с тридцать третьего года. спрашиваю у него сигарету и, пока он достает мальборро голд из кармана толстовки и выуживает две белые палочки, открываю окно. нет ничего страшного в том, что кухня пропахнет сигаретным дымом - она уже полна каннабиса - но мне невыносимо нужен кислород – чертова влажность пухлых губ выбила все его остатки из моих почти не работающих легких. он щелкает зажигалкой, а я не могу перестать смотреть на дно его души через его блестящие глаза, пока затягиваюсь. чимин все свое время - когда он мог, конечно, думать - посвящал человечеству. я полон смелости называть его самым настоящим гуманистом или даже, как выразился бы он сам, прибегнув к словам руссо, блестящим образцом естественного человека. быть может, к превеликому сожалению, лишь не в том смысле гуманизма и человеколюбия, в каком эти понятия принято понимать ближайшее двадцать одно столетие. он делал все для рода людского, пусть, опять же, не так, как это требуется. он был мыслитель, не волонтер. его тела хватало лишь только на поиск дозы и небольшой прогулки до берега реки. зато его разума было достаточно, чтобы спасти однажды жизнь человека разумного. чимин тратил всю свою гениальность - то есть, всего себя, - размышляя о и для человечества. начиная с четырнадцати лет, он непрестанно продолжал выковывать образ истинно верной жизни человека. он думал о спаде морали и нравственности, думал о зарождении духовности в народе, смаковал идею сверхчеловека добрых шесть лет. он вдруг замер на порождении прогресса и задался важнейшим за свои двадцать три года вопросом: а что есть человек? чимин весь этот год непрестанно думал, насколько нужно человеку высшее сознание, сознание в целом; насколько актуальна идея сверхчеловека. он метался от черного к белому, постигал оттенки серого, уходил к другим цветам, но к истине пока так и не пришел. полный регресс, вплоть до животного устройства психики, искоренение мышления из высших психических процессов, геноцид человечества - то, что я воспринял как наиболее радикальную меру из всех им предложенных. он говорит, идея геноцида зарождается в его голове лишь тогда, когда руки его уже опускаются, и если он вдруг говорит о физической смерти (он говорит, это важно, что именно физической, ведь он четко разделяет смерть физическую и духовную, и к идее убийства личности он возвращался не раз - это был обычный поток его мыслей), значит, он зашел в тупик, и ему срочно требуется доза качественного кокаина. - вот как сейчас, например, - и смеется. чимин искал рай для человечества, жертвуя всем, что имел - гениальностью. я на секунду называю его у себя в голове данко, хоть мне и не особо нравится это прозвище. чимин гораздо самоотверженней и куда более отвергаем, чем герой горького. однако, в силу, пожалуй, своей необразованности, я не был в состоянии додуматься до более подходящего сравнения. данко мне казался недостойным. бог мне казался низким. но чимин мне кажется таким близким, а дэниелс - таким опьяняющим, что я провожу ладонью по его щеке. медовые красные глаза невидяще-удивленно смотрят на меня.